Джордж Фредерик Ракстон, охотник

Примерно в 1840 году Джордж Фредерик Ракстон, молодой англичанин, служил в Канаде офицером британского полка. В 1837 году, когда ему было всего семнадцать лет, он покинул Сандхерст, чтобы поступить на военную службу.
добровольцем поступил на службу в Испанию, где храбро и доблестно сражался в гражданских войнах и получил от королевы Изабеллы II крест первой степени ордена Сан-Фернандо. Однообразие гарнизонной службы в Канаде вскоре наскучило человеку, участвовавшему в более волнующих событиях, и вскоре он оставил свой полк и отправился на поиски новых приключений.

  Он был человеком действия и стремился к новым впечатлениям. Его первым
проектом было пересечь Африку, и он попытался это сделать, но безуспешно.

Затем он отправился в Мексику в поисках приключений и нарисовал
увлекательную картину жизни в стране во времена Мексиканской войны и в горах на севере. Два небольших тома его произведений уже не переиздаются, но их стоит прочитать тем, кто хочет узнать о ранней истории страны, которая сегодня широко известна и за пятьдесят лет превратилась из безлюдного региона в процветающий промышленный центр.

В книге Ракстона «Приключения в Мексике и Скалистых горах» есть
Необычайно яркое описание путешествия автора из Англии через
острова Мадейра, Барбадос и другие Антильские острова на Кубу и далее в
Веракрус, который в полном названии именуется Богатым городом Истинного
 Креста, а чаще и вполне заслуженно — из-за желтой лихорадки, которая
постоянно свирепствовала там, — Городом мертвых. Из Веракруса он отправился на север,проезжая через Мексику, побережье которой тогда было блокировано
гринго из Северной Америки, затем через страну, разоренную
индейцами-мародерами, и, наконец, покинув Чиуауа, переправился через
Из Эль-Пасо в Нью-Мексико он добрался до территории, которая сейчас является юго-западом Соединенных Штатов.
По этой стране он прошел — зимой — на север через горы,
встречая по пути охотников и горцев тех времен, а также индейцев,
пересек равнины и наконец добрался до Сент-Луиса, а оттуда
отправился на восток, в Нью-Йорк.

 Несмотря на то, что Ракстон не был литератором, он был внимательным наблюдателем и изложил свои впечатления в очень увлекательной форме. Он подмечал характерные черты мест и людей, среди которых ему довелось оказаться, и очень интересно их описывал. Он дает нам своеобразное
Яркая картина Мексики в первые годы ее становления, полные потрясений и
напряжений, или со времен обретения независимости, ведь за последние
двадцать пять лет в стране произошло около двухсот пятидесяти
революций. Такое положение дел, как известно, сохранялось в течение
десяти лет после Мексиканской войны, пока великий индеец Бенито
Хуарес не стал правителем страны и не положил конец беззаконию и
революциям. Со времен его правления и до изгнания его великого преемника Порфирио Диаса Мексике везло с правителями.

Сразу после того, как Ракстон прибыл в Веракрус, в город прибыл генерал Санта-Анна, бывший президент Мексики.Его вызвали обратно после того, как год назад он был вынужден покинуть страну.
Санта-Анну встретили с некоторой помпой и церемониями, но без аплодисментов.
Не успел он сойти на берег, как подвергся перекрестному допросу со стороны представителя народа, который был весьма резок, и смиренно подчинился инквизиции.
Вряд ли можно предположить, что Ракстон, бывший британским солдатом, не заметил необычного вида и полного  отсутствия дисциплины в мексиканских войсках. Солдаты, их снаряжение и подготовка к встрече Санта-Анны представляют большой интерес. «Лучший полк мексиканской армии — _el onze_, 11-й, — который в то время находился в гарнизоне, несколько раз в день устраивал на большой площади грандиозные учения — _disciplinando_. Ничто не может быть более непохоже на солдата, чем мексиканский _militar_. Регулярная армия состоит исключительно из индейцев — жалких на вид пигмеев, рост гренадеров не превышает 1,5 метра. Вера-Крус — город, который любит выставлять себя напоказ и ревниво оберегает свою славу,
как правило, удается собрать по подписке приличную одежду для полка,
выданного в качестве гарнизона для города; в остальном одежда не
считается чем-то необходимым для мексиканского солдата. Мушкеты
пехоты (если они у них вообще есть) — это устаревшие тауэрские
мушкеты, снятые с вооружения британской армии много лет назад. Я видел, как они
носили ружья без замков, а у других были замки, но не было
молотка, и они поджигали порох в стволе зажженным концом сигары.
Дисциплины у них никакой. Храбрости у мексиканцев хоть отбавляй
Но все же в них есть это звериное безразличие к смерти,
которое можно было бы обратить себе на пользу, если бы ими хорошо
руководили люди смелые и решительные».
Ближе к концу сезона дождей Ракстон с отрядом отправился на север. Он ехал верхом, и путь ему преграждали размокшие от дождя дороги, а также присутствие в стране войск, направлявшихся на войну, из-за чего и без того плохие
условия стали еще хуже.
 Что касается Мехико и его жителей из высшего сословия
Он говорил с некоторым воодушевлением, но отели были ужасны,
город после наступления темноты становился небезопасным для чужаков, а в то время светловолосых мужчин —
_героев_ — постоянно принимали за техасцев или янки, и они подвергались нападениям со стороны местных жителей.

 В Мехико Ракстон купил лошадей у торговца лошадьми-янки по имени Смит и отправился с обозом дальше на север. Его рассказы о путешествиях, трудностях пути,
гостиницах, в которых он останавливался, и городах, через которые он проезжал, чрезвычайно интересны. О производстве национального напитка,
О пульке, любимом напитке мексиканцев, он пишет: «Магуэй,
американское алоэ — _Agave americana_ — выращивается на территории
площадью 50 000 квадратных миль. Только в Мехико потребление пульке
составляет огромное количество — 11 000 000 галлонов в год, и
правительство получает значительный доход от его продажи». Растение достигает зрелости в возрасте от восьми до четырнадцати лет, после чего зацветает.
Сахаристый сок добывают только на стадии цветения.
Стебель, на котором распускается бутон, срезают у основания,
обнаруживают полость или углубление, накрывают его окружающими
листьями и перевязывают. В это углубление стекает сок, который в
противном случае питал бы бутон и поддерживал его. Сок сливают
три-четыре раза в течение суток, получая от четверти до полутора
галлонов спиртного.

«Сок выжимают с помощью сифона из тыквы сорта акойот.
Один конец сифона опускают в напиток, а другой
В рот человека вставляют трубку, с помощью которой он всасывает жидкость в
трубку и сливает ее в чаши, которые он носит с собой для этой цели.
 Затем жидкость переливают в глиняные кувшины и добавляют немного старого пульке — madre de
pulque, — после чего она быстро начинает бродить и сразу же становится
готовой к употреблению.  Брожение занимает два-три дня, и когда оно
заканчивается, пульке готов к употреблению.

«У старого пульке слегка неприятный запах, который язычники
сравнивали с запахом гнилого мяса, но в свежем виде он бодрящий и
игристый и является самым освежающим и вкусным напитком».
Это лучшее, что когда-либо было придумано для изнывающих от жажды смертных; и когда этот напиток стекает по пересохшему от пыли горлу измученного странника, который чувствует, как живительная влага разливается по его венам, это и есть «божественный ликер», который, по утверждению мексиканцев, ангелы на небесах предпочитают рубиновому вину».

 Где бы ни появлялся Ракстон, его светлые волосы, кожа и прекрасные руки вызывали всеобщее восхищение: первое — у женщин и детей, второе — у мужчин. Его двуствольные ружья, похоже, произвели особое впечатление на солдат.


По мере продвижения на север он слышал все больше и больше
Что касается набегов индейцев, то на ранчо Ла-Пунта, где он остановился, чтобы посмотреть на травлю быка, он услышал от одного из жителей рассказ о прошлогоднем набеге, во время которого было убито несколько пеонов, а несколько женщин и детей увезены на север. Он пишет: «Жена владельца ранчо описала мне всю эту сцену и горько упрекнула мужчин в трусости за то, что они не защитили ранчо». Эта женщина с двумя взрослыми дочерьми и несколькими детьми поменьше сбежала с ранчо, прежде чем
индейцы приблизились и спрятались под деревянным мостом,
который пересекал ручей неподалеку. Здесь они оставались несколько
часов, полумертвые от ужаса: вскоре несколько индейцев приблизились к их убежищу
место укрытия: молодой вождь стоял на мосту и сказал несколько
слов остальным. Все это время у него были пронзительные глаза устремлены на
свои убежища, и не было никаких сомнений в их обнаружил, но скрывали
свое удовлетворение под видом равнодушия. Он играл с
его жертвами. На ломаном испанском он выразил надежду, что
он сможет выяснить, где спрятаны женщины, — ведь ему нужна жена-мексиканка и несколько скальпов». Внезапно он спрыгнул с моста и с диким криком вонзил копье в землю.
Лезвие пронзило руку женщины, и она взвизгнула от боли. Одну за другой их выводили из укрытия.

 «_Dios de mi alma!_» — вот что сказала бедная женщина.
Ее детей окружили дикари, размахивающие томагавками, и она подумала, что настал их последний час. Но все они
остались живы и, вернувшись, обнаружили, что их дома разграблены, а
Трупы друзей и родственников устилали землю.

 «_Ay de mi!_» — что это был за день! «_Y los hombres_, — продолжала она, — _qui no son hombres?_» — А мужчины — те, кто _не_ мужчины, — где они были? «_Escondidos como los ratones_» — спрятались в норах, как крысы.
 «_Mire!— вдруг воскликнула она с большим волнением, — взгляните на этих
двести хорошо вооруженных всадников, которые сейчас так храбры и
свирепы, что гонятся за несчастными быками. Если бы на них напали
двадцать индейцев, где бы они были? _Вайя! Вайя!_ — воскликнула она, —
_son cobardes_ — они все трусы.
«Дочь, сидевшая у ног матери во время представления, когда
вспомнила сцены того дня, уткнулась лицом в колени матери и разрыдалась от волнения. Вернемся к торос. В большом загоне, в одном конце которого было небольшое здание, построенное для дам-зрительниц, содержалось более сотни быков. Вокруг загона стояли всадники, одетые в живописные мексиканские костюмы. Они осматривали животных, которых гоняли по загону туда-сюда, чтобы приучить их к дикому образу жизни для развлечения — alzar el coraje. Ранчеро
Он сам и его сыновья скакали среди них, вооруженные длинными копьями,
отделяя от стада и загоняя в другое стойло самых активных быков.
Когда все было готово, решетки на входе в загон убрали и выпустили быка,
который, увидев перед собой широкую равнину, помчался во весь опор.

Всадники с криками погнались за убегающим животным, которое, услышав
за спиной шум, удвоило скорость. Каждый из них пришпоривает свою лошадь изо всех сил, стараясь вырваться вперед и первым добраться до быка.
Разумеется, в такой толпе требуется первоклассное умение держаться в седле, чтобы избежать несчастных случаев и обеспечить безопасный повод. Несколько минут отряд скакал плотной массой — всю долину можно было бы накрыть простыней. В облаке пыли не было видно ничего, кроме быка, который скакал в сотне ярдов впереди, и клубящегося облака. Внезапно из передних рядов с криком выехал всадник.
Женщины завопили: «_Вива!_», когда он, подъехав ближе к сцене,
оказался сыном ранчеро, двенадцатилетним мальчиком, который
сидел на коне, как на птице, и покачивался в такт музыке.
Пепито мотал головой из стороны в сторону, пока бык не удвоил скорость, и облако пыли не скрыло животное из виду. «_Да здравствует Пепито! Да здравствует!_» — кричала его мать, размахивая ребосо, чтобы подбодрить мальчика.
И малыш пришпорил коня и мужественно ринулся в бой.
 Но теперь с ним наперегонки бегут еще двое, и борьба за лидерство и первый бросок становится все напряженнее. Мужчины кричат, женщины
машут своими ребесо и выкрикивают их имена: «Альца — Бернардо — за мою любовь, Хуан Мария — да здравствует Пепитито!» — кричат они в сильнейшем волнении.
В конце концов мальчик уступает лидерство высокому, статному мексиканцу,
оседлавшему быстрого и мощного чалого жеребца, который постепенно, но верно
вырывается вперед. В этот момент зоркий глаз маленького Пепе замечает,
что бык сворачивает с прежнего пути, но это движение скрыто пылью,
поднятой впереди скачущим всадником. Мальчик мгновенно
воспользовался этим и, развернув лошадь под прямым углом к
первоначальному курсу, отрезал быку путь. При виде этого искусного маневра воздух наполняется криками и возгласами.
Мальчик пришпоривает лошадь.
Он взмахнул хлыстом и шпорой, подъехал к левой четверти быка, наклонился,
чтобы схватить его за хвост, и просунул руку под правую ногу животного,
чтобы повалить его на землю. Но тут Пепе не хватило сил,
чтобы совершить этот подвиг, требующий огромной физической мощи.
Он попытался сделать это, но вылетел из седла и рухнул на землю без
сознания. По меньшей мере дюжина всадников теперь
изо всех сил боролась за почетное место, но гнедая лошадь обогнала их всех,
и ее всадник, который был сильнее Пепе, бросился на быка и бросил
Он перекинул правую ногу через хвост, который держал в правой руке, и, резко развернув лошадь, сбил быка с ног прямо в середине его стремительного движения. Огромное животное покатилось по земле, ревя от боли и страха».

 Продвигаясь на север через Мексику, Ракстон попал в местность, где людей становилось все меньше и меньше.  Это была приграничная территория Республики, где индейцы, постоянно совершавшие набеги, убивали людей, сжигали деревни и угоняли скот. Приключения автора случались часто.
 В него стрелял его _мозо_, или слуга, который хотел завладеть его
имущество. Он встречал обозы, идущие из Санта-Фе, которыми управляли американцы. Он потерял своих животных, часто оказывался в опасной близости от индейцев, но избегал стычек с ними, помог спасти нескольких американских погонщиков, которые пытались пересечь страну, чтобы добраться до Соединенных Штатов, и многие из них погибли от голода и жажды.
И наконец, во время этого благородного дела его обокрали воры в маленькой
деревне, где он оставил свое имущество. Его дневник путешественника
приятно перемежается рассказами о традициях страны и
рассказы о местных приключениях того времени.

 Добравшись до Чиуауа, он обнаружил, что магазины забиты товарами, привезенными из Соединенных Штатов через Санта-Фе. Было выгоднее гнать обозы на юг до Чиуауа, чем продавать их грузы в Санта-Фе. Торговля в Санта-Фе, и без того сопряженная с большими рисками из-за нападений индейцев и других опасностей на пути, стала еще сложнее из-за чрезвычайных таможенных пошлин, введенных мексиканскими чиновниками, которые, не принимая во внимание характер перевозимых товаров,
взималась пошлина в размере 500 долларов с каждого фургона, независимо от его размера и содержимого.


О Чиуауа того времени Ракстон пишет с энтузиазмом:
 «В горах и на плоскогорьях, — говорит он, — водятся два вида медведей: обыкновенный чёрный, или американский, медведь и гризли из Скалистых гор.  Гризли — самый многочисленный вид, их много в горах, в окрестностях Чиуауа». В Кордильерах также часто встречается карнеро
цимаррон — вилорогая антилопа, или баран Скалистых гор. Лось, чернохвостый олень, кола-приета (крупный вид
ланей), обыкновенных благородных оленей Америки и антилоп, водится в изобилии
на всех равнинах и сьеррах. Из более мелкой дичи - пекари (джавали),
также называемые кожаметами, зайцы и кролики повсюду многочисленны; и
бобры все еще водятся в Джиле, Пекосе, Дель Норте и
притоках рек. Из птиц — фазан, которого обычно называют паизано,
разновидность фазана; перепел, или, скорее, птица,
промежуточная между перепелом и куропаткой, встречается в изобилии;
на равнинах водятся все виды бекасов и ржанок, не говоря уже о
журавлях.
мясо которого превосходного качества. Есть также два вида волков:
белый, или горный, волк и койот, или малый равнинный волк,
чей протяжный и меланхоличный вой неизменно сопровождает ночной
привал мексиканцев».

В то время, когда автор проезжал через Чиуауа, эта провинция
находилась в состоянии более или менее напряженного ожидания
наступления «американцев» из Нью-Мексико, провинции,
захваченной войсками Соединенных Штатов (18 августа 1846 года
генерал С. У. Кирни вошел в Санта-Фе). За войсками следовал
караван из 200
фургоны торговцев, направлявшиеся в Чиуауа. Ракстон ехал на север,
прямо навстречу американским войскам, и вез депеши для
американского командующего. Поэтому в Чиуауа с ним
обращались с исключительной учтивостью, и он продолжил свой путь. Ему есть что сказать о мексиканских войсках, расквартированных здесь, в Чиуауа.
Два или три месяца спустя полковник Донифан с отрядом из 900 добровольцев разгромил их, потеряв 300 человек убитыми и столько же ранеными, захватил город Чиуауа и «не потерял ни одного человека в ходе кампании». На самом деле один
Со стороны Соединенных Штатов погиб один человек, в то время как потери мексиканцев составили 320 убитых, 560 раненых и 72 пленных.


В ноябре автор попрощался с Чиуауа и отправился в Санта-Фе.
Хотя местность, по которой он ехал, была кишмя кишеть индейцами, то и дело попадались мексиканские деревни, в которых жили люди, бедные как в прямом, так и в переносном смысле, довольствовавшиеся тем, что имели. Когда был пройден Рио-Гранде, который в старину
обычно называли Дель-Норте, Ракстон находился на территории современного
Соединенные Штаты. Однако в то время это была территория Мексики, и в Эль-Пасо находились мексиканские войска, а также несколько американских пленных. Отсюда на некотором расстоянии к северу постоянно были видны индейские «знаки», в основном апачей, которые считали своим делом и удовольствием разорять этот регион.

  На Рио-Гранде, в нескольких днях пути от Эль-Пасо, группа геодезистов под командованием лейтенанта Аберта из Соединенных Штатов
Инженеры встретились с ним, и рядом с ним расположилась большая часть торгового каравана, направлявшегося в Чиуауа.
Должно быть, это было очень интересно. Повозки были загнаны в загон, образуя форт, из которого можно было дать отпор индейцам или мексиканцам. Крупные и суровые на вид миссурийцы резко контрастировали с крошечными мексиканцами, с которыми автор так долго общался. Американские войска в этом и соседних лагерях состояли из добровольцев, каждый из которых считал себя не хуже своего командира, и о какой-либо дисциплине не могло быть и речи. Это произвело на Ракстона большое впечатление, и он не упустил возможности высказаться по этому поводу, заявив, что «американец никогда не сможет
Его нельзя сделать солдатом; его конституция не выдержит ограничений
дисциплины, а его ошибочные представления о свободе не позволят ему
подчиниться необходимому контролю со стороны государства».


Несомненно, войска, завоевавшие Мексику, представляли собой
скорее толпу, и свои победы они одержали во многом благодаря
отваге отдельных солдат, а также трусости и еще большей неорганизованности противостоявших им войск. С другой стороны, Ракстон,
похоже, испытывал большое уважение к офицерам регулярной армии. Он
рассказывает о Вест-Пойнте и заявляет, что военные
Полученное ими образование — это «практическое и теоретическое знание военного дела»; и «как класс они, вероятно, превосходят офицеров любой европейской армии по уровню военных знаний.
В сочетании с высоким рыцарским духом и выдающейся храбростью они обладают всеми качествами, необходимыми офицеру и солдату».
Ракстон некоторое время проводил в этом лагере. Однажды он выстрелил в большую пантеру, но не убил ее, а потом нашел индюшачий насест. Немного задержавшись там, он снова двинулся на север. Один из его слуг сбежал от него незадолго до этого, и теперь он отправил второго обратно в Мексику, потому что тот уже страдал от сурового климата. Животные автора так долго путешествовали вместе, что почти не нуждались в присмотре.  Конечно, одному человеку было трудно и долго собирать вещи. Продолжая путь на север, он добрался до Санта-Фе, где, однако, не задержался надолго.

Стояла зима, было холодно и снежно, но бесстрашный
путешественник и не думал ждать более благоприятных дней. У него много
Он много писал об индейцах, живших по соседству, и особенно о
пуэбло, чьи каменные деревни и своеобразный образ жизни его очень
интересовали. Мексиканцы в Нью-Мексико казались ему не более
привлекательными, чем те, с кем ему приходилось иметь дело южнее,
но, похоже, он испытывал определенное уважение, если не восхищение,
к канадским и американским охотникам, женившимся на местных.
Некоторые из этих людей настоятельно советовали ему не пытаться добраться до Форт-Ливенворта в это время года, но он не послушался.
Однако путешествие было трудным. Его животные, привыкшие к равнинам и тропикам, не были приспособлены к горным дорогам. Каждый замерзший ручей, на который они натыкались, становился причиной задержки. Запрягать их было очень тяжело, и каждые два-три дня Ракстон обморожал руки.
  Он приближался к землям ютов, которые в то время постоянно совершали набеги на поселения на севере Нью-Мексико, убивали мексиканцев и угоняли их лошадей. Его целью было переправиться через реку Арканзас в верховьях и добраться до Байю-Саладо.
Старое место встреч охотников и дичи. Холода в горной местности становились все суровее, а из-за постоянных ветров
людям было практически невозможно не замерзнуть. Иногда
холод был таким сильным, что Ракстону приходилось укрывать
животных одеялами, чтобы они не погибли. В течение нескольких дней
снег, ветер и холод были настолько сильными, что невозможно было охотиться.
Он не мог согнуть окоченевшие пальцы без долгих предварительных усилий.


На одном из участков пути от Ред-Ривер на север он был
за ним по пятам следовал большой серый волк, который, очевидно, держался рядом с ним, пока тот не добрался до лагеря.
Волк подбирал остатки убитых животных и объедки, оставленные вокруг лагеря.


Наконец они переправились через реку Уэрфан, а чуть позже — через реку Гринхорн, где был разбит лагерь одного белого траппера и двух или трех франкоканадцев.  Через несколько дней они добрались до Арканзаса, а затем до торгового поста, известного как Пуэбло.  Здесь Ракстон остановился на постой.
Джон Хокинс, известный в то время альпинист, провел здесь остаток зимы, охотясь в Фонтен-ки-буиль и на Байю-Саладо.

У Ракстона было много охотничьих приключений, и несколько раз он чудом избегал стычек с индейцами.
 Большая часть его рассказов об этом периоде связана с животными региона,
поскольку в те времена страна изобиловала дичью.
 Быстрота, с которой волки расправляются с добычей, хорошо известна тем, кто застал былые времена, но не современным людям.

 «Проницательность волков почти невероятна». Они будут кружить вокруг
охотничьего лагеря и преследовать охотников весь день, сбившись в группы по три-четыре особи, на расстоянии менее ста ярдов, останавливаясь, когда
Они останавливаются и спокойно сидят, пока не будет убита дичь, а затем бросаются пожирать потроха, когда охотник уходит, и следуют за ним до тех пор, пока им не предложат другую еду.  Если олень или антилопа ранены, они тут же бросаются в погоню и нередко успевают повалить животное до того, как подоспеет охотник и вырвет его из их жадных лап. Однако они, по-видимому, сразу определяют характер раны.
Если их лишь слегка задеть, они не станут преследовать оленя, а бросятся только за тем, кто получил смертельную рану.

Однажды я подстрелил старого оленя, который был так плох, что я оставил тушу на земле нетронутой.
В тот день меня сопровождали шесть койотов, или степных волков.
Разумеется, не успел я отойти от оленя и на двадцать шагов, как они принялись за дело. Конечно, не прошло и десяти минут, как я оглянулся и увидел, что за мной бегут те же шесть собак.
Одна из них отставала от меня всего на двадцать ярдов, ее нос и морда были в крови, а живот раздулся так, что вот-вот лопнет.
 Я подумал, что вряд ли они могли сожрать все.
Убив оленя за столь короткое время, я из любопытства вернулся на место и, к своему удивлению, обнаружил, что от него не осталось ничего, кроме кучки костей и шерсти.
Мясо было содрано с костей так чисто, словно его срезали ножом.
Через полчаса я убил большого чернохвостого оленя, и, поскольку он тоже был в плачевном состоянии, я взял только шкуру (так называется мясо на спине и ребрах), оставив нетронутыми четыре пятых туши. Затем я отошел на небольшое расстояние и, сев на камень, закурил трубку, наблюдая за действиями волков. Они
Они сидели совершенно неподвижно, пока я не отошел на добрых восемьдесят ярдов, после чего
с размаху бросились к оленю, виляя хвостами.
 Началась возня, рычание, укусы, все одновременно визжали и хватали друг друга.
Пять минут продолжалась схватка, в которой мелькали хвосты и летела шерсть, пока последний из них, с поникшим хвостом и явно пристыженный, не удрал, и на земле не осталось ничего, кроме хорошо обглоданного скелета. К закату, когда я вернулся в лагерь,
они сожрали целых три туши оленей».

Хотя Ракстон уже не путешествовал, он все еще не был избавлен от опасностей, связанных с непогодой.
После того как он потерял своих животных во время охоты, ему пришлось пережить необычную ночь в снежной буре.
Однажды утром лошади и мулы исчезли, и он со своим спутником отправился на их поиски.
Вскоре после полудня они нашли животных. Ракстон пишет: «Я увидел, что они спокойно пасутся...
и я без труда смог их поймать». Поскольку мы были уже в двадцати милях от форта, Морган (его спутник) решил, что с него хватит.
Я решил вернуться и согласился пойти с животными к _тайнику_, чтобы принести мясо и припасы. Я привязал одеяло к спине мула и, ведя лошадь за собой, поспешил обратно в рощу, где мы раньше разбили лагерь. Небо постепенно затянуло свинцовыми тучами, и к закату оно превратилось в одну огромную чернильно-черную массу клубящейся тьмы. Ветер внезапно стих, и наступило неестественное затишье, которое в этих неспокойных краях всегда предвещает бурю. Вороны кружили в небе.
Он направился в сторону леса, где можно было укрыться, и увидел, как койот быстро бежит в укрытие, предчувствуя надвигающуюся бурю.


Черные грозовые тучи, казалось, постепенно опускались все ниже, пока не
поцеловали землю, и далекие горы уже скрылись из виду до самого подножия.
По дну долины прокатился глухой ропот, но ни одна ветка не шелохнулась от ветра.
Огромные тополя с голыми ветвями вырисовывались в густом мраке, словно призраки. Прекрасно понимая, что сейчас произойдет, я развернул своих животных в сторону
до леса было около двух миль. С торчащими ушами, дрожа от страха,
они, как и я, стремились поскорее добраться до укрытия. Но не успели мы
пройти и трети пути, как на нас обрушилась буря. Тучи разверзлись,
и на нас обрушился ледяной град, который тут же замерзал на нас. Первый порыв ветра сорвал с меня кепку,
и огромные градины, ударившие по моей незащищенной голове и лицу,
чуть не оглушили меня. В мгновение ока моя охотничья рубашка промокла насквозь.
Я мгновенно окоченел, а моя лошадь превратилась в сплошную сосульку. Спрыгнув с мула — ехать верхом было невозможно, — я сорвал с седла попону и накрыл ею голову. Животные, ослепленные мокрым снегом, с глазами, покрытыми льдом, развернулись задом к буре и понеслись по открытой равнине. Все мои попытки загнать их под защиту деревьев были тщетны. Было невозможно противостоять урагану, который теперь нес с собой снежные вихри.
Вскоре наступила кромешная тьма. Но животные продолжали идти, и я
Я был полон решимости не отставать от них и шел за ними, точнее, меня несло ветром.
Мое одеяло, замерзшее и ставшее твердым, как доска, требовало всех сил моих онемевших пальцев, чтобы его не унесло ветром. И хотя оно не защищало меня от сильного холода, я знал, что оно хоть как-то укроет меня ночью от снега.
Через полчаса голая прерия была покрыта снегом на глубину в два фута, и я долго барахтался в нем, пока животные не остановились. Прерия была пустынна, как озеро, если не считать небольшого куста жимолости.
Они шли, пока не добрались до места, где, отвернувшись от ветра, внезапно остановились и застыли.  Я снова попытался повернуть их в сторону леса, но они не сдвинулись ни на дюйм. Я выбился из сил и, не видя перед собой ничего, кроме, как мне казалось, верной смерти, упал прямо за ними и, накрыв голову одеялом, свернулся калачиком в снегу. Я бы и сам отправился за дровами, но было темно как
в могиле, ветер швырял мне в лицо облака слежавшегося снега, и
Животные так перемешались в прерии, что невозможно было понять, в какую сторону идти.
И хотя у меня был с собой компас, руки так окоченели, что после нескольких попыток я так и не смог открыть футляр и свериться с ним. Даже если бы я добрался до леса, мое положение вряд ли улучшилось бы, потому что деревья были разбросаны на большом расстоянии друг от друга и, следовательно, не давали особого укрытия.
И даже если бы мне удалось раздобыть дрова — что само по себе было непростой задачей, а тем более в таких условиях, — я бы все равно не смог развести костер.
Теперь, когда земля была покрыта метровым слоем снега, это было непросто.
Я совершенно не мог разжечь огонь с помощью кремня и огнива, потому что мои пальцы были как каменные и совершенно ничего не чувствовали.

«Как ветер ревел над прерией той ночью — как снег летел ему навстречу,
частично покрывая меня и бедных животных, — как я лежал там, чувствуя,
как кровь стынет в жилах, а кости деревенеют от ледяных порывов,
которые, казалось, проникали в самую их суть, — как я часами лежал,
уронив голову на колени, а снег все сыпался и сыпался».
Я тащился, словно под свинцовым грузом, каждую секунду ожидая, что вот-вот погружусь в сон, от которого, как я знал, мне уже не проснуться.
Время от времени мулы громко стонали и падали на снег, а потом снова вставали на ноги.
Всю ночь напролет ветер доносил пронзительный волчий вой, который ни на секунду не стихал.
Я не стану пытаться его описать. Я провел много ночей в одиночестве в глуши и в уединенном лагере, слушая рев ветра и
Я слышал вой волков и чувствовал, как дождь или снег хлещут меня по лицу, но эта ночь затмила все мои прежние переживания.
Она отмечена самым мрачным знаком в воспоминаниях о моих путешествиях.

 Однажды поздно ночью, спрятав руки в нагрудном кармане охотничьей куртки, я смог согреть их настолько, чтобы зажечь спичку. К счастью, моя трубка, сделанная из
огромного куска тополиной коры и способная вместить по меньшей
мере двенадцать обычных порций табака, была набита до отказа.
Я уверен, что трубка спасла мне жизнь той ночью, потому что я курил и курил, пока сама трубка не загорелась и не сгорела дотла.


Я уже погружался в дремотное оцепенение, когда мулы начали трястись, чихать и фыркать.
Посчитав это хорошим знаком и убедившись, что они еще живы, я попытался поднять голову и посмотреть, какая погода. Когда я с большим трудом поднял голову, все вокруг было черным как смоль.
Сначала мне не пришло в голову, что я по пояс в снегу.
Но когда я вытянул руку над собой, то увидел, что это дыра.
Я сделал отверстие в снегу, через которое увидел, что на небе сияют звезды, а облака быстро рассеиваются.
Внезапно попытавшись распрямить почти окаменевшие спину и конечности, я поднялся, но, не удержавшись на ногах, упал лицом в снег, напугав животных, которые тут же бросились наутек.
Когда я встал на ноги, то увидел, что день только начинается: над полосой леса вдоль ручья появилась длинная серая полоса света, а с востока постепенно поднимались облака, открывая взгляду звезды на клочках голубого неба. Я пошел за животными, как только смог встать на ноги.
Я пришел в себя и, бросив последний взгляд на прекрасную пещеру, из которой только что выбрался, обнаружил, что мои вещи лежат в лесу, причем, как ни странно, под тем самым деревом, где мы спрятали мясо. Однако в моем нынешнем состоянии я не смог взобраться на дерево, и мои обмороженные пальцы не слушались.Я вскочил на коня и, сопровождаемый мулами, поскакал обратно к Арканзасу, куда прибыл вечером, полумертвый от голода и холода.


Охотники решили, что я пропал, ведь такой ночи не видел даже «самый старый
житель».  Мой покойный спутник добрался до Арканзаса и благополучно добрался до дома еще до рассвета, благословляя свою счастливую звезду за то, что не поехал со мной.

Именно в это время пришло известие о восстании индейцев пуэбло в долине Таос и о том, что губернатор Чарльз Бент и другие белые были убиты.

К тому времени бобровый мех вытеснили другие, более дешевые материалы, так что бобровый мех, который раньше стоил восемь долларов за фунт, теперь продавался всего за доллар. По этой причине многие, если не большинство, охотников на какое-то время прекратили свою деятельность и осели на фермах в горах, где, хоть и называли себя фермерами, выращивали мало что, кроме кукурузы, и почти полностью обеспечивали себя за счет дичи, которой было в изобилии.
Автор много пишет о трапперах и их образе жизни,
И вот одна из ярких картин, которые он рисует:

 «Отправляясь на охоту, траппер запасается необходимым снаряжением либо в индейских торговых фортах, либо у мелких торговцев — coureurs des bois, — которые часто бывают на западе.  Снаряжение обычно состоит из двух-трех лошадей или мулов — одна для седла, остальные для вьюков — и шести капканов, которые носят в кожаном мешке, называемом trap-sack». Боеприпасы, несколько фунтов табака, обработанные оленьи шкуры для мокасин и т. д.
в кошельке из обработанной шкуры бизона, который называется «посибл-сак». Его «посибл-сак» и «трап-сак» обычно водят на вьючном муле, когда отправляются на охоту, а остальные вещи складывают вместе с мехами. Костюм траппера состоит из охотничьей рубашки из обработанной оленьей кожи, украшенной длинной бахромой; панталон из того же материала, украшенных иглами дикобраза и длинной бахромой по внешней стороне штанин. На нем мягкая фетровая шляпа и мокасины. На левом плече и под правой рукой висят пороховница и патронташ.
В нем он носит свои шарики, кремень и огниво, а также всякую всячину.
На поясе у него ремень, к которому прикреплен большой разделочный нож в
ножнах из буйволиной кожи, пристегнутых к ремню цепью или стальным
креплением, на котором также висит небольшой футляр из оленьей кожи с
точильным камнем. Часто к этому набору добавляется томагавк, и, конечно,
неотъемлемой частью экипировки является длинная тяжелая винтовка. Я чуть не забыл про мундштук, который висит у него на шее и обычно является
свидетельством любви и триумфом индейского ремесла. Он сделан в форме
сердца, украшенного бусинами и иглами дикобраза.

«Вооружившись таким образом и определив место для охоты, он отправляется в горы, иногда в одиночку, иногда с тремя-четырьмя товарищами, как только сойдет лед и можно будет приступить к работе. Прибыв на охотничьи угодья, он идет вдоль ручьев и речушек, зорко высматривая «следы».

 Во время охоты бесстрашный охотник бродит повсюду в поисках «следов», не обращая внимания на индейцев». Его нервы всегда должны быть в напряжении, а разум — начеку. Его
Зоркий глаз озирает окрестности и в мгновение ока замечает любое
отклонение от нормы. Повернутый лист, примятая травинка,
беспокойство диких животных, полет птиц — все это для него
написано на языке природы, понятном и простом. Вся хитрость и смекалка утонченного дикаря вступают в игру, чтобы получить преимущество над коварным лесовиком.
Но, обладая природными инстинктами первобытного человека, белый охотник
имеет преимущества цивилизованного ума и при прочих равных условиях
редко уступает в хитрости коварному дикарю.

«Иногда, следуя по его следу, индеец наблюдает, как тот расставляет капканы на ручье, окруженном кустарником, и, поднимаясь вверх по течению, как Брюс в былые времена, чтобы не оставлять следов, залегает в засаде в кустах и ждет, пока охотник не придет проверить свои тщательно расставленные капканы. Затем, дождавшись, пока охотник приблизится к его засаде на несколько футов, он со свистом выпускает стрелу, которая всегда попадает в цель и валит жертву на землю». Однако за один белый скальп,
повисший в дыму индейского вигвама, можно получить дюжину черных.
В конце охоты они украшают костры на месте сбора.

 «В определенное время, когда охота заканчивается или когда охотники нагружают своих вьючных животных, они отправляются на «место сбора», о котором договорились заранее.
Там их ждут торговцы и агенты меховых компаний с таким ассортиментом товаров, какой может понадобиться их суровым клиентам, включая, как правило, немалый запас спиртного». Охотники приходят поодиночке или небольшими группами, принося на этот горный рынок свои трофеи — бобровые шкуры, которые нередко стоят целое состояние.
по тысяче долларов за штуку, добытых на одной охоте. Однако из-за кутежей на «рандеву» карманы траппера быстро пустеют.
Товары, привезенные торговцами, хоть и самого низкого качества,
Качество товаров, продаваемых по баснословным ценам, оставляет желать лучшего: кофе — по 20–30 шиллингов за пинту, которая является обычной мерой; табак — по 10–15 шиллингов за фунт; алкоголь — от 20 до 50 шиллингов за пинту; порох — по 16 шиллингов за пинту; и все остальные товары — по таким же заоблачным ценам.

 «Охотник часто выбрасывает добычу, которая может стоить
За пару часов он зарабатывает сотни долларов и, получив в кредит
другое снаряжение, отправляется на новое рандеву для новой экспедиции,
которая раз за разом приводит к одному и тому же результату, хотя одна
более-менее удачная охота позволила бы ему вернуться в поселения и к
цивилизованной жизни, имея достаточно денег, чтобы купить ферму,
заселить ее и провести остаток своих дней в спокойствии и комфорте.

«Старый траппер, франкоканадец, уверял меня, что за двадцать лет, проведенных здесь, он заработал пятнадцать тысяч долларов на бобрах».
в горах. Каждый год он давал себе слово вернуться в
Канаду и с этой целью всегда обменивал свой мех на деньги, но за
две недели на «рандеву» он всегда оставался без гроша, и по
прошествии двадцати лет у него не было денег даже на фунт
пороха.

 «На этих ежегодных встречах часто происходят кровавые дуэли,
потому что за выпивкой и картами никто не ссорится так, как ваши
горцы». С расстояния в двадцать шагов винтовки решают все споры, и, как можно себе представить, один из противников наверняка падет.
или, как это иногда бывает, оба слова переводятся как «огонь».

 Ракстон часто отправлялся на охоту в одиночку, покидая форт — Пуэбло.
Об одной из таких вылазок к истоку Фонтен-Кви-Буй он рассказывает с
удовольствием:

 «Никогда еще не было такого рая для охотников, как это уединенное место. Пологие прерии, на дне которых расположены источники,
полностью окружены скалистыми горами и, занимая площадь в два-три акра с превосходной травой, служат безопасным пастбищем для животных, которые вряд ли захотят уходить далеко от такого корма.
и соляные скалы, которые они так любят облизывать. Прямо над нами возвышается пик Пайк,
находящийся на высоте 12 000 футов над уровнем моря.
Он уходит высоко в облака, а от фонтана, словно гранитный амфитеатр,
поднимается гряда за грядой, поросших сосной и кедром, и упирается в
огромную горную гряду, которую так и называют
«Скалистые горы», простирающиеся далеко на север и юг, их гигантские
вершины видны над облаками, скрывающими их скалистые основания.


В тот первый день солнце светило ярко и пригревало, и не было ни малейшего ветерка.
Ветер колыхал вечнозеленую листву кедровых рощ. В кустах щебетали птицы с ярким оперением, а над головой
каркали вороны и сороки, привлеченные мясом, которое я подвесил на
дереве. Мулы, быстро насытившись, лежали вокруг источника, лениво
греясь на солнце. Я сидел на тюке, с трубкой во рту и ружьем на
боку, и лениво наслаждался лучами, которые отражались (_sic_) от
белой скалы, на которой я лежал. Они были восхитительно теплыми и
успокаивающими. Кусок скалы, отколовшийся от
горы и упасть с шумом вниз, заставило меня искать в
сторону, откуда он пришел. Полдюжины большерогих, или Скалистых горных овец
овцы, взгромоздившиеся на вершину скалы, с удивлением смотрели на
прерию, по которой, окутанные облаками пыли, брели мулы.
Огромные рога горного барана оказалась настолько диспропорционально
тяжелый, что я каждую минуту ожидал увидеть их теряют равновесие и
перевернуться на головокружительной высоте. Мои движения напугали их, и они, перепрыгивая с камня на камень, быстро скрылись в самой крутой части обрыва.
гора. В тот же момент стадо чернохвостых оленей пересекло
край поляны на расстоянии выстрела из ружья, но, опасаясь, что
рядом могут быть индейцы, я воздержался от стрельбы, пока не
проверил окрестности на предмет следов их недавнего присутствия.


Прямо надо мной, на левом берегу ручья, высоко над родниками,
было небольшое плато — одно из многих, что встречаются на склонах
гор. Здесь спокойно паслись три бизона.
Они оставались на месте весь день, никем не потревоженные. По следам я понял, что они совсем недавно пили из родника и что это небольшая прерия
Там, где кормились мои животные, часто паслись одинокие быки».

[Иллюстрация: ИНДЕЙСКАЯ СИГНАЛЬНАЯ СИСТЕМА «ОБНАРУЖЕН БУФФАЛО»]


Несмотря на то, что Ракстон был горным охотником, а не охотником на равнинах, он все же уделил некоторое внимание охоте на бизонов. Он указывает на то, о чем так часто писали со времен его жизни:
бизона было трудно убить не потому, что он был таким живучим, а потому, что неопытный охотник редко попадал ему в нужное место.  Так он пишет:

 «Ни одно животное не требует столько усилий при убийстве, как бизон.  Если не попасть ему в легкие или позвоночник, он непременно убежит, и даже в этом случае...
Смертельно раненные или даже убитые выстрелом в самое сердце, они часто пробегают значительное расстояние, прежде чем упасть на землю, особенно если видят охотника после того, как он выстрелил.
Однако если охотник после выстрела остается незамеченным, животное
замирает на месте, если только не падает сразу.
Наблюдать за предсмертными мучениями огромного зверя — самое
мучительное зрелище. Буйвол
всегда с величайшим отвращением ложится на землю, когда смертельно ранен.
Очевидно, он понимает, что, коснувшись матери-земли, он...
Надежды нет. Бык, раненный в сердце или легкие,
с текущей изо рта кровью, высунутым языком, закатившимися, налитыми кровью и остекленевшими от смерти глазами,
упирается ногами, раскачивается из стороны в сторону, нетерпеливо бьет копытами,
чувствуя нарастающую слабость, или поднимает свою косматую голову и беспомощно мычит,
осознавая свое бессилие. Однако в последний момент он пытается выпрямиться и расставляет руки и ноги пошире, но тщетно.
Тело катится, как корабль в море, голова медленно поворачивается из стороны в сторону.
словно высматривая невидимого и коварного врага, который довел его, повелителя равнин, до такого состояния. Потоки багровой крови
хлещут из его пасти и ноздрей, и постепенно слабеющие конечности
перестают удерживать на себе грузное тело. Оно все сильнее
перекатывается с боку на бок, пока внезапно на короткое мгновение
не замирает в неподвижности. Его сотрясает конвульсивная дрожь, и с
низким, хриплым вздохом огромное животное падает на бок, конечности
его вытянуты и напряжены, а гора плоти безжизненна и неподвижна.

«Первые попытки новичка убить буйвола неизменно заканчиваются неудачей.
Он видит перед собой массу плоти, почти в полтора метра в глубину, от холки до грудины, и, следовательно,
полагает, что, если попасть в середину между этими точками, пуля наверняка достигнет жизненно важных органов». Однако нет ничего более ошибочного, чем первое впечатление.
Чтобы «остановить буйвола на бегу», то есть сделать точный выстрел, нужно
попасть ему в грудь, на несколько дюймов выше, за плечо, куда-то в
область позвоночника.
Если пуля попадет в жизненно важный орган, она убьет. Однажды я подстрелил быка.
Пуля прошла прямо через сердце и проделала в нем дыру, в которую можно было просунуть палец.
Бык пробежал с полмили, прежде чем упал, но пуля прошла насквозь, разрезав сердце почти пополам. Я также
видел, как восемнадцать пуль, половина из которых была выпущена из мушкетов,
целенаправленно попали в старого быка на расстоянии шести шагов. Некоторые
пули прошли навылет, а бедное животное все это время стояло и слабо
попыхивало.
Он бросился в атаку. Девятнадцатый выстрел, когда дуло коснулось его тела,
повалил его на землю. Голова буйвола-самца так густо покрыта
жесткой спутанной шерстью, что пуля, выпущенная с расстояния в
полдюжины шагов, не пробьет череп сквозь лохматую гриву. Я
часто пытался сделать это из ружья, заряженного двадцатью пятью
пулями на фунт, но ни разу не преуспел.

«Несмотря на массовое и бессмысленное истребление бизонов, пройдет еще много лет, прежде чем это величественное животное исчезнет с лица земли. Несмотря на многочисленных врагов, бизоны все еще существуют в бесчисленном количестве,
И если бы были предприняты какие-либо шаги по их защите, как это делается в отношении других видов дичи, они бы навсегда остались полноправными обитателями и украшением бескрайних прерий, а также надежным источником пропитания для путешественников по этим пустынным равнинам. Чтобы получить некоторое представление о чудовищном истреблении этих животных, достаточно упомянуть тот факт, что ежегодно в Соединенные Штаты и Канаду попадает более ста тысяч бизоньих шкур.
И это только шкуры коров, а шкуры быков настолько толстые, что их никогда не разделывают.
Кроме того, индейцы убивают некоторое количество животных для собственных нужд,
не считая тех, чье мясо им необходимо. Безрассудная
резня бизонов, устроенная группами белых людей, эмигрировавших в долину реки Колумбия, Калифорнию и другие места, приводит к тому, что на пути следования этих групп остаются тысячи нетронутых туш.
Это массовое истребление животных приводит к огромным потерям».

Рэкстон, как и многие другие, обратил внимание на резкий запах, исходящий от бизона, и его, по всей видимости, слабое зрение. Возможно, дело не в этом.
Общеизвестно, хотя об этом и забыли, что во время бега бизон
обычно вертит головой из стороны в сторону,
по-видимому, пытаясь разглядеть, что происходит по обе стороны от него
и, возможно, в какой-то степени позади него. Здесь также показаны
другие его особенности — безобидность и порой беспечность в
присутствии опасности.

«Есть два способа охоты на бизонов: один — верхом на лошади, когда вы преследуете животное на полной скорости и стреляете, поравнявшись с ним; другой — «охота с подхода», то есть выслеживание, когда вы подкрадываетесь к животному, пользуясь его уязвимостью».
Приближаясь к стаду, охотник может использовать ветер и любое укрытие, которое предоставляет местность, а также подползать на расстояние, достаточное для выстрела.
Последний способ в большей степени демонстрирует качества охотника, а первый — всадника.
Голова бизона так густо покрыта длинной лохматой шерстью, что животное почти не видит, что происходит прямо перед ним.
Если ветер дует в сторону охотника, он может с небольшой осторожностью приблизиться к бизону, пасущемуся на равнине, ровной и гладкой, как бильярдный стол. Однако обоняние у бизонов настолько острое, что
Невозможно подобраться на расстояние выстрела, когда ветер дует с наветренной стороны, так как на расстоянии почти в полмили животное учует отравленный воздух и быстро поймет, что опасность близко. В любое время года, кроме брачного сезона, когда самцы, как и все другие
животные, склонны к дракам, буйвол — спокойное и безобидное животное.
Он никогда не нападет, если только его не довести до безумия, нанеся ему
раны, или если самка не будет защищать своего детеныша от всадника.
Но даже в этом случае буйволы редко предпринимают серьезные попытки
защитить свое потомство.

«Набравшись воды после долгого воздержания, они становятся такими вялыми,
что иногда теряют бдительность и не успевают убежать от опасности.
Однажды вечером, как раз перед тем, как отправиться в лагерь, я, как обычно, шел впереди поезда и увидел, как три быка вышли из реки и неторопливо пошли по тропе, время от времени останавливаясь, а один из них, более ленивый, чем остальные, ложился на землю, когда остальные останавливались». Я ехал верхом на своем охотничьем муле и медленно следовал за ними.
Ленивый мул отставал от остальных и позволял мне держаться на расстоянии дюжины шагов, а потом медленно догонял.
Остальное. Желая проверить, насколько близко я могу подъехать, я спешился и с ружьем в руках направился к быку.
Тот наконец остановился и даже не оглянулся, так что я подошел к животному вплотную и положил руку ему на круп. Не обращая на меня внимания, огромный бык лег, и я застрелил его. Разделав тушу, я обнаружил, что его желудок был так сильно растянут, что еще полпинты — и он бы лопнул. В остальном животное было совершенно здоровым и в хорошем состоянии».


Ракстон был не только заядлым охотником и выносливым путешественником, но и
Кроме того, он был внимательным наблюдателем и, подолгу живя на открытом воздухе среди диких животных, видел много любопытного.

 «Первую горную овцу, которую я убил, я подстрелил довольно странным образом. Я предпринял несколько безуспешных попыток поохотиться на
этого зверя, чтобы добыть пару рогов и несколько шкур, которые
после выделки имеют превосходное качество, но почти
перестал надеяться на успех, когда однажды, убив и разделав
чернохвостого оленя в горах, я сел с ним за стол.
Я прислонился к небольшому камню и уснул. Проснувшись, я почувствовал, что мне хочется покурить.
Я достал из сумки трубку, кремень и огниво и начал неторопливо набивать трубку табаком. Пока я этим занимался, я почувствовал странный запах, который ветер доносил прямо мне в лицо.
Понюхав трубку пару раз, я сразу понял, что это запах овец и коз. И все же я никогда не думал, что кто-то из этих животных может оказаться поблизости.
Мой мул пасся на небольшом плато, где я сидел, и был
Я неторопливо косил буйволиную траву, густо покрывавшую землю.


Я поднял голову, оторвавшись от работы, и почувствовал еще более сильный запах.
К своему удивлению, я увидел в десяти шагах от себя пятерых горных баранов, которые смотрели на меня с любопытством и удивлением! Не дыша, я протянул руку и схватил ружье, лежавшее в пределах досягаемости.
Но этого едва заметного движения оказалось достаточно, чтобы встревожить их.
С громким блеянием старый баран помчался вверх по склону, за ним последовала вся стая, и они бежали так быстро, что я едва поспевал за ними.
Попытки «взять их на мушку» ни к чему не привели. Однако, когда они
добрались до небольшого плато примерно в ста пятидесяти ярдах от
того места, где я стоял, они внезапно остановились и, подойдя к краю,
посмотрели на меня, качая головами и выражая недовольство моим
присутствием. Как только я увидел, что они остановились, моя
винтовка оказалась у плеча, и я прицелился в ближайшего из них. Мгновение спустя я нажал на спусковой крючок, и от выстрела овца
в конвульсиях спрыгнула со скалы и попыталась убежать.
Летающие спутники, но силы его иссякли, и, сделав один или два круга над краем плато, он упал на бок и, скатившись по крутому склону, замертво рухнул совсем рядом со мной. Мой трофей оказался очень красивым молодым самцом, но рога у него были небольшие. Однако это был «тюлений» жир, и он обеспечил меня отборным мясом, которое,
безусловно, было самым вкусным из всего, что я ел в горах. Оно было жирным и сочным, а по вкусу напоминало и домашнюю баранину, и мясо буйвола».


Среди прочих заметок об этом виде Рэкстон рассказывает о нескольких попытках
Были предприняты попытки поймать ягнят горных баранов и переправить их в Штаты. Однако ни одна из них не увенчалась успехом. Старый  Билл Уильямс даже взял с собой в горы стадо молочных коз, чтобы с их помощью выкармливать ягнят, но, хотя ему удалось поймать несколько ягнят, ни один из них не добрался до границы.

Он также рассказывает о суеверии канадских охотников, связанном с
каркажу, которого мы знаем как росомаху, и о том, как один старый канадский
охотник рассказывал, что однажды вступил в схватку с одним из них.
Эти животные были начеку, и охота длилась более двух часов.
За это время он выпустил в зверя целый мешок пуль, которые тот
выплевывал так же быстро, как они в него попадали. Через два
дня автор в компании с тем же человеком, перевалив через хребет,
увидел росомаху и выстрелил в нее, но безрезультатно. Канадский
охотник посмеялся над ним и заявил, что если бы он выпустил в
каркажу пятьдесят пуль, тому бы и горя не было.

Однажды ночью, когда автор ночевал в лагере на реке Платт, он проснулся и, выглянув из-под одеяла, увидел перед костром огромного серого волка.
Глаза его были закрыты, а голова склонилась набок от непреодолимой сонливости.

 В последний день апреля Ракстон отправился через равнины в Форт-Ливенворт, чтобы вернуться в Англию.
 Вскоре после этого они добрались до форта Бента, а чуть позже к ним присоединились несколько человек из отряда
Фремона и Кит Карсон, возвращавшиеся из Калифорнии.
Они миновали лагерь шайеннов и вскоре оказались далеко на равнинах, в местах, где пасутся бизоны.
О численности этих животных Ракстон рассказывает те же невероятные истории, что и все старожилы.
расскажите. Он охотился на бизонов как “приближаясь”, так и убегая; и
провел множество экспериментов с этими огромными животными. Однажды ночью лагерь был
почти разогнан огромным стадом бизонов, но, когда все были подняты на ноги,
они справились, стреляя из ружей и производя столько шума, сколько могли,
разделить стадо так, чтобы две ветви прошли вокруг них.

Наконец отряд приблизился к Каунсил-Гроув, более влажному району, где росли восточные породы деревьев.
Для Ракстона и других миссурийцев, входивших в отряд, эти деревья были как старые друзья.

Ракстон был настоящим любителем природы, который ценил дикую местность саму по себе.
Он стойко переносил любые тяготы, лишения и невзгоды,
чувствуя, что радость независимости, красота окружающего мира и абсолютное физическое благополучие сполна компенсируют все эти неудобства.

Времена, когда можно было наслаждаться жизнью, подобной той, что описана в его рассказах о Скалистых горах, давно прошли, но все еще есть люди, которые могут в полной мере разделить чувства, выраженные в следующих абзацах:

«Помимо чувства одиночества, которое, естественно, должно было
охватить любого, кто оказался бы в моем положении, в окружении
грандиозных творений природы, которые в своем одиноком величии
снисходили до меня, низводя до полного ничтожества жалкого
смертного, прячущегося в их тени, все же было что-то непередаваемо
восхищающее в ощущении полной свободы от всех мирских забот и
последующем раскрепощении духа и тела, которое делало меня
эластичным, как шарик из индийского каучука, и в
Я пребывал в состоянии такой совершенной _беззаботности_, что не испытывал страха перед скальпирующими индейцами, как если бы сидел на Бродвее, в одном из окон Астор-Хауса. Будучи гражданином мира, я никогда не испытывал
трудностей с тем, чтобы придать своему пристанищу, где бы оно ни
находилось, все признаки домашнего уюта. И с таким же восторгом,
как если бы я вернулся после тяжелого дня охоты в цивилизованный
дом, где меня ждали бы искусственные удобства, я приветствовал
своих стреноженных животных, которые паслись вокруг лагеря.
Кстати, я могу здесь заметить, что мое спортивное чувство претерпело
большие изменения, когда мне пришлось преследовать и убивать дичь для
поддержания жизни и как средство существования; и забой
охота на оленей и буйволов больше не была спортом, когда целью было
наполнить кладовую, и азарт охоты был вызван
альтернатива обильному застолью или баньяну; и, хотя я занимаю первое место в рейтинге
под руководством самого горячего спортсмена, я могу с уверенностью оправдать
себя за то, что когда-либо бессмысленно уничтожал оленя или буйвола, если только я не был в
Потребность в мясе; и такое бережное отношение к дикой природе — обычное дело для всех горцев, которые добывают пропитание охотой.
Несмотря на то, что меня могут обвинить в варварстве, я должен признаться, что самые счастливые моменты моей жизни были проведены в глуши на Дальнем Западе.
Я с удовольствием вспоминаю свой одинокий лагерь на Байю-Саладо, где рядом со мной не было никого вернее моей винтовки и никого общительнее моей доброй лошади и мулов, а также койота, который по ночам пел нам серенады.
С обильным запасом сухих сосновых поленьев в огне, и его веселая
Блейз потокового далеко в небо, освещая долину далеко и
рядом, и экспонирования животных, с хорошо заполненной животы, стоя
удовлетворенно покой на их пикет-Пен, я хотел сидеть со скрещенными ногами
наслаждаясь ласковым теплом, и, с трубкой во рту, смотреть в голубой дымке
как задралась вверх, строя замки в наполненный парами венки, и, в
фантастические очертания предполагается, заселения одиночество с цифрами
в те далече. Однако я никогда особо не стремился что-то менять
часы свободы от всей роскоши цивилизованной жизни, и, каким бы неестественным
и экстраординарным это ни казалось, но таково очарование
жизни горного охотника, что, я полагаю, ни один пример не мог быть
приводимый даже самыми утонченными и цивилизованными людьми, которые когда-то
вкусили сладость сопутствующей этому свободы и избавления от всех
мирских забот, не сожалея о том моменте, когда он променял ее на
монотонная жизнь поселений, ни вздоха, ни вздоха снова,
чтобы еще раз вкусить ее удовольствий и соблазнов.

“Ничто не может быть более социальной и восхищаться чем приветственный оскал
у костра в холодную зимнюю ночь, и больше ничего занятного или
занятно, если не поучительным, чем грубый разговор
целеустремленная горцев, чье простое ежедневное ток все
захватывающие приключения, так как вся их существования уходит в кулисы
опасности и лишения; и следовательно, рассказ о них каждый день
жизнь-это сказка о захватывающих происшествий и пейзажи-вот, что,
хоть и простая-то с ними, появляются поразительные романтики
те, кто не знаком с образом жизни этих людей, которые живут под открытым небом, с винтовками, которые обеспечивают их едой и одеждой, не называют ни одного человека своим господином или хозяином и свободны, как дичь, за которой они охотятся».

[Иллюстрация: Сдирание шкуры с бизона]


Некоторое время Ракстон провел в Форт-Ливенворте, где ему пришлось
пережить перемены, которые были очень неприятны после свободной жизни в прериях и горах.
Он страдал еще больше, когда добрался до Сент-Луиса и был вынужден
облачиться в сковывающую движения одежду цивилизованного мира и,
прежде всего, надеть обувь.
Путешествие Ракстона из Сент-Луиса в Нью-Йорк прошло без происшествий, и в июле он отправился в Англию, куда прибыл в середине августа 1847 года.


После этого он написал серию очерков под названием «Жизнь на Дальнем Западе», которые были опубликованы в журнале Blackwood’s  Magazine, а затем вышли отдельной книгой в Англии и Америке. Эти наброски повествуют о приключениях траппера Ла Бонте, который
пятнадцать лет скитался по горам, и изображают жизнь трапперов и
горцев того времени. Они написаны с большим знанием дела
со старомодной жизнью. Попытка автора имитировать диалект, на котором говорили охотники,не всегда облегчает чтение;  но эти диалоги очень интересны как достоверные зарисовки жизни в горах в период с 1830 по 1840 год — на закате эпохи бобров.
***