Из дневниковых набросков

Бледная луна висела на небе, час от часу тая — скоро и вовсе ничего от неё не останется. Про такие ночи старики говорят: ведьмы луну скрали. Может, так оно и есть — кто знает? Много чего ещё науке-то неизвестно, а старики жизнь прожили: народная мудрость пролегла в их морщинах да в прядях, убелённых белым снегом.

А то иной раз послушаешь их — и вроде смешно, а внутри всё равно ёкает: как будто и правда кто-то там, наверху, хозяйничает. Тишина стоит такая, что слышно, как снег под сапогом вздыхает; где-то далеко-далеко собака один раз тявкнет — и опять всё, будто мир затаился. Фонари по улице жмутся к земле: свет у них жидкий, неуверенный, а тени от заборов — длинные, как чужие разговоры.

Я шёл и думал: если луну и вправду скрали, то кому она понадобилась? В избе, небось, припрятали — на печку положили, чтоб светила, когда никто не видит. Старуха какая-нибудь, сухая, как корень, сидит и приговаривает себе под нос, а в углу, в тряпице, белеет кругляш — тёплый, живой. И ведь попробуй докажи, что так не бывает.

А небо тем временем темнело, густело — будто в него кто-то понемногу подмешивал сажу. Луна становилась тоньше, тоньше — уже не луна, а ниточка. И в этот самый миг мне показалось: у околицы, у старой баньки, мелькнуло что-то — то ли тень, то ли чёрный платок. Я остановился, прислушался. Ветер прошёлся по сугробам, пошуршал, как мышь в сенцах, и снова стало тихо.

«Эх, — подумал я, — старики зря не скажут». И пошёл дальше — только шаг стал короче, да оглядываться начал чаще. На всякий случай.