Доноры

                Мы слишком долго всматривались в бездну,
                Настал ее черед вглядеться в нас.
                Я в полдень, словно тень, исчезну,
                Оставлю фото: профиль и анфас.
               
                Д. Карягин, наш современник
               

               
          Никто не знает, что будет. И я тоже не знаю. Даже сам Профессор не знает.
          Знаю только одно: так это все оставлять нельзя!
          А ведь сначала, по молодости, чуть было не поверил, что бывает рынок «цивилизованный»!.. Естественно, тут же нарисовал себе золотое будущее: вот я, не угнетая других людей, не совершая ничего нехорошего, не поступаясь принципами – превращаюсь в миллионера! Просто за счет того, что я лучше других, сильнее, умнее, и те, другие, должны сами, добровольно, это признать. Каждый человек в глубине души считает себя лучше других, - ну, и я считал. То есть оказался – вот именно! – такой же точно, как и другие. Имя нам легион.
          При социализме у нас была, разумеется, «уравниловка» – с массой вариантов устроить свою индивидуальную жизнь так, как хочется... Вот только стать одному в миллион раз богаче других нельзя было. А человек такое создание, что если ему говорят «нельзя» - тут-то оно ему сразу и понадобилось!.. 
          Потом, когда все мы поняли, что влипли по-крупному, ожидалось, что откуда-то сверху, как божий глас, раздастся: «Товарищи, смыкайте ряды, вперед, за Родину!», и что кто-то большой и мудрый построит нас всех и поведет… Никто не построил, не повел.
         Потом мы были уже согласны хоть на стихийное восстание вконец оголодавшего населения!..
          Но не будет и этого. По крайней мере - еще долго не будет. Вспыхивает и гаснет в разных местах, вспыхивает и гаснет... В политических партиях – одна говорильня, скучно. Сотрудничал в левой прессе… Да не в том даже дело, что они самые острые статьи мои повыкидывали, а в том, что народ у нас читать перестал!..
          Пытался действовать в одиночку. Никого не убил – тем не менее, посадили. Подержали – выпустили. И снова рвался в миллионеры, чтобы «сделать деньги» – по-настоящему большие деньги! – и потом с этими деньгами уже делать что хочу… Не посадили, хотя и следовало: убил там, в деловых кругах, одного козла с превышением необходимой обороны. Но он такой был козел!.. А я, что называется, откупился. И ушел из бизнеса сам – противно.
          Пробовал просто так жить, ну, как трава… Вы пробовали жить, как трава? Не надо.   
          Потом заметил, что много пью…
         Теперь со всем этим кончено. Последний стакан я выпил, когда посвящали в доноры. Выпил и разбил об пол лаборатории. Это ритуал такой. «Последний стакан», так и называется. Между прочим, ужасно глупо себя чувствуешь, когда пьешь один, а все на тебя смотрят этак снисходительно… Вообще, никогда не думал, что я – и буду работать с пацифистами! И вот – сам пришел. Еще просился, чтобы взяли в группу.
          Красивое слово – «камикадзе»?.. Так «донор» - это примерно то же самое. 

          Сегодня мы хорошо замаскировались, под телевизионщиков. Один из нас – телеоператор, ну а остальные вроде как ему помогают. Не работа, а полный кайф: ходим тут у всех на глазах, переговариваемся на своем профессиональном жаргоне, оборудование таскаем туда-сюда – все думают, что это съемочное… А оно и в самом деле очень похоже.
          Володька по-настоящему снимает, он - реальный работник телевидения. И донор,-  но ему еще не сегодня. Володьке еще реципиента не подобрали. Так что терять  работу на ТВ, удобную для наших целей, ему пока не резон. Кроме того, у него жена, ребенок, он должен их содержать. Он хочет успеть купить квартиру для семьи. Если не успеет, то это ляжет на плечи группы, а Володька не желает оставлять никому в наследство свои личные проблемы, - и вот добросовестно «делает сюжет», чтобы отчитаться перед теленачальством... 
          Рядом – Профессор. У него есть имя, фамилия, даже весьма известные, но мы его называем просто Профессором. Если бы в научных кругах знали, какое открытие он сделал в прошлом году!.. Он же не какой-то средний ученый – он гений! Да, господа «демократы» давно бы сжили его со света, а его открытие присвоили бы!.. Если бы знали. Но они не узнают. Догадаться самим – умишка не хватит, а из наших – никто не выдаст. Потому что мы все теперь повязаны кровью. То есть не кровью в буквальном смысле, но еще хуже…
          Со штативом бегает Филиппок. Он стажер у Володьки на телевидении. И в нашей группе – тоже стажер. Стажером останется. Донором он не станет никогда – по здоровью не прошел. Двухметровый красавец, любимец женщин… Но – армейская травма. Причем, даже не ранение – душевное потрясение, нарушение психики. Сейчас, вроде, подлечили, но неизвестно, что там у него, под черепной коробкой, какие таятся еще сюрпризы… 
          Филиппок очень переживает. Четверо доноров при нем ушли. Ему вечно кажется, что он вроде как отсиживается в тылу, а других гонит на передовую. Каждый раз приходится его утешать. В самом деле, положение Филиппка нисколько не безопаснее положения любого из нас. И, если однажды нас возьмут, то ребята, попавшие в лапы инквизиции, еще позавидуют ушедшим… Аминь!
          Алина – девушка-донор. Профессор сначала был категорически против, но ему пришлось уступить. Со временем нам понадобятся и женщины, надо начинать их готовить уже сегодня. Но Алине – еще не скоро. В ожидании своего часа она ведет абсолютно правильный образ жизни, не курит, посещает бассейн и филармонию.
          Раньше она училась в консерватории, играла на фортепиано. Однажды Алина участвовала в студенческой демонстрации, достаточно безобидной, с чисто экономическими требованиями - не повышать плату за обучение. В своих музыкальных пальчиках она держала плакат – и какой-то специнквизитор ударом дубинки так переломал эти пальчики, что играть на фортепиано Алина больше не может. Тем не менее, психика ее в полном порядке. Музыкантша оказалась покруче бывшего десантника.
          Провода разматываю и присоединяю к аккумулятору я – «Алитет». Это мне кличку такую дали в группе за то, что я пытался действовать в одиночку. Ребята про меня все знают. И хорошее, и плохое. Так надо. Человек должен все товарищам рассказать, но лишь один раз. Чтобы потом уже больше не болтать, не навязываться в неподходящий момент со своими душевными излияниями. И чтобы всем было ясно: ни один из нас не лучше другого. Но и не хуже. Просто у каждого свои заморочки.
          Ничего не делает только ОН. ЕГО кличка – «Бригадир». ОН действительно был бригадиром строительной бригады, пока ЕГО не выкинули за ворота стройуправления после известной забастовки-голодовки, когда трое рабочих умерли, а Бригадира самого едва откачали… ЕГО же еще и судить хотели за то, что, будто бы, это из-за НЕГО рабочие умерли, а не из-за тех жирных «новорусских» козлов, которые полгода не платили людям зарплату. Потом демики забоялись, что процесс получится уж очень скандальный, и поспешили объявить ЕГО невменяемым. Бред какой-то!.. Да из всех нас Бригадир – самый психически здоровый мужик! У НЕГО желудок посажен, печень посажена, но Профессор говорит – это ничего. Главное в нашем деле – душевное здоровье. А с этим у Бригадира – полный ажур.
          ОН – донор на сегодня. Еще несколько минут, ну, от силы, час – и донор уйдет. Мы сами, собственноручно, сделаем это – убьем товарища. То есть не совсем убьем, а… Но у меня всегда была дурная привычка называть вещи своими именами.
         ОН – пишется с большой буквы. Донору на сегодня все можно (кроме спиртного, разумеется), группа должна его ублажать, дабы не нарушить перед самым уходом ЕГО душевного равновесия. Теоретически – ОН мог бы получить сегодня даже Алину. Практически - никто из доноров своими привилегиями не пользуется, именно потому, что мы – нормальные люди. Бригадир только беспокоится, что у НЕГО всего восемь классов образования. Профессор в который раз ЕГО успокаивает: ничего, у реципиента образованности на двоих хватит! Совести только не хватает…
          А вот и реципиент. Стоит, вальяжный, в окружении свиты прихлебателей и охранников, и не знает, что его ждет. Ну, ничего, ничего, мы ему ща покажем!..
          Впрочем – что мы ему «покажем»? Мы же сами не знаем, что произойдет в следующий момент. Как бы он нам не «показал»!
          Это непредсказуемо. Раз на раз не приходится.
 
          Первый реципиент у нас был – полковник инквизиции Безобразов. Я бы его просто убил! Гад. Весь город на него жаловался. И подчиненные его – тоже. Уголовные дела о крупных хищениях госимущества он спускал на тормозах, а своих людей заставлял «делать показатели» на мелких, незначительных правонарушениях. В тюрьму у него попадали те, за кого заступиться некому; ни один буржуй, ни один директор завода, ни один чиновник администрации при нем не сел.
          К примеру, не платят работяге зарплату на каком-нибудь консервном заводе, работяга берет пять банок консервов и лезет через забор... Тут его хватают. И вешают на него хищение из цеха шести с половиной тонн готовой продукции! Это, мол, все он, рабочий Шурупкин, тайно похитил в течение длительного времени, вынося из цеха консервы так, за пазухой, понемножку («длящееся преступление» по-научному называется). Рабочий орет: «Неправда, я всего второй раз!». Он же не бандит, а рабочий, врать не умеет... Тут ему говорят: «Ага! Так ты признаешь, что это не в первый раз! Значит – рецидивист».
          Появляется адвокат: «Господа! Для того, чтобы такими темпами, по пять банок, вынести с завода шесть тонн продукции, пришлось бы потратить как минимум десять лет. Учитывая то, что Шурупкин приехал в наш славный город пять лет назад, а на данном заводе работает всего...» Но тут адвоката останавливают – если не сам Безобразов, так кто-нибудь из его приспешников. Останавливают простым вопросом: «А имеются ли у обвиняемого деньги для оплаты услуг такого высококвалифицированного специалиста, как вы?». Адвокат смотрит на работягу и так, и эдак... «В самом деле! Если бы подзащитный действительно похитил шесть тонн, то тогда конечно... А так – откуда у него деньги?». И теряет интерес к делу.
          Между тем, и те шесть с половиной тонн продукции кто-то благополучно украл, и ценное оборудование с завода вывезли под видом металлолома, и с Безобразовым поделились, и с другими высокопоставленными «силовиками»... Шурупкин за всех сидит!
          Еще было и почище. Один охранник заметил, что в накладной числится «лом черных металлов», а с завода вывозят новое оборудование, аж в упаковке! Накладная в полном порядке, подпись директора и печать... Но в фургоне – совсем не то! Другие охранники тоже, наверное, замечали, да помалкивали. А этот взял да и позвонил в инквизицию, в дежурную часть. Дежурный даже это сообщение в журнале  зарегистрировал... Только потом и охранник с завода исчез куда-то, и тот дежурный, и даже тот журнал. До сих пор ищут – найти не могут!
          А потом случай был – ехал на машине один старлей, подчиненный Безобразова, и врезался в дерево. Машина перевернулась и загорелась. Старлей получил страшные ожоги, лежал в реанимации, мучился. Прибегает к Безобразову жена этого старлея и говорит: «Деньги нужны на лечение в противоожоговом центре, в реанимации его не спасут. Попросите в министерстве, или хоть дайте из своего кармана, мы вам потом вернем! Муж ведь хорошо служил...». Только этот скот в погонах рассмеялся ей в лицо и ответил: «Меньше надо носиться, соблюдать надо правила движения. И никаких денег у меня для вас нет!». Несчастная женщина не выдержала и закричала: «Тогда пойдите к нему в палату и застрелите, избавьте от бесполезных страданий!». А Безобразов вызвал наряд и велел тащить ее в психбольницу. И потащили. Пока таскали – тот старлей умер.               
          А вот одно из последних художеств полковника Безобразова: фальсифицировал уголовное дело на своего же следователя, который отказался сажать в тюрьму многодетных женщин-домохозяек. Многодетные мамаши устроили несанкционированное сборище возле частного супермаркета «Милый бэби», потому что им нечем кормить детей, а в маркете уничтожили несколько партий детского питания по истечению срока хранения, хотя могли бы уценить или просто бесплатно людям отдать. Смешные эти буржуи: у людей дети с голоду пухнут, а они рассуждают о санитарных нормах, которые не позволяют просроченное питание кушать… Лучше совсем ничего не кушать, да?!
          В общем, женщины вышли к маркету и стали греметь пустыми кастрюлями, как в Южной Америке. А научил их этому, между прочим, я. Это была моя последняя литературная вылазка в газете «Городской партизан» – потом газету прихлопнули. Зная, что современный читатель читать не любит, я еще картинки нарисовал. Если честно, там картинок было больше, чем текста, -  комикс какой-то получился! И рассовал газету людям бесплатно в ящики, сколько мог. А потом я узнал, что магазин «Милый бэби» принадлежит жене Безобразова, причем – узнал достоверно, и можно было бы это тоже публиковать… Только уже негде. Ни одна газета, кроме «Партизана», этот материал не возьмет, даже с предоставлением подтверждающих документов.
         Ладно, это все – пройденные этапы…
         Так вот, следователь сказал, что действия многодетных мам подпадают под понятие «крайней необходимости», и поэтому у них нет состава правонарушения. Да не просто сказал, а взял детишек у самых горластых женщин – и отправил на медицинское освидетельствование. На другой день из детской поликлиники ему – кучу справок: у Ванечки дистрофия, у Леночки – рахит, у Коли – туберкулез, у Мариночки зрение падает из-за недостатка питания… Все это он подшил к делу. Заодно детишки и здоровье проверили за казенный счет. Хотя, с другой стороны, какая польза, если лечиться все равно не на что!
          В общем, на следующий же день лейтенанту взятку подбросили, лжесвидетелей подготовили и в камеру быстро парня упаковали. Уж не знаю, что с ним там делали, чтобы заставить его подписать «признание чистосердечное», но он так и не подписал. Один уголовник, который вместе с ним в камере сидел, рассказывал, что «тот мент лежит на нарах, как дохлый, жрать ничего не может, только воду лакает». Но это не обязательно от побоев, это может быть и просто на нервной почве.
          Нашлись у парня товарищи, вышли на меня, говорят: «Сделай чего-нибудь!». Они-то думали, что я все еще в газете работаю, и что про фальсификацию уголовного дела статейку тиснуть могу. Три месяца, как «Партизана» прикрыли, а эти деполитизированные бедолаги даже не знали... Я же говорю – не читает народ, совсем не читает, и скоро буквы забудет! Кошмар.
          Но им ответил: ладно, что-нибудь сделаем.
          И мы сделали.
          Только получилось совсем не то…

          Очень хороший донор тогда ушел из-за того гада-полковника. Мой близкий друг, хотя и дружить нам пришлось недолго. ОН был намного старше меня, военный юрист, кличка - «Комбат». Мы же вначале думали, что образование и профессия донора  имеют какое-то значение, и что, если наложить личность честного юриста Комбата на личность бесчестного юриста Безобразова… Потом оказалось, что ни профессия, ни образование тут ни при чем.
          Реципиента подкараулили на рыбалке. Долго вычисляли место, где этот скот отдыхает. Близко туда не подойти – частное владение, понятно. Пришлось развернуть НП на другом берегу. Взяли прицел от обычной снайперской винтовки. Помню, как Комбат сам встал под прицел, и еще спросил: «Совмещается?». Сразу так страшно стало всем… А ЕМУ, по-моему, нет. Может быть, ОН уже представлял себе, как пулей вламывается в сознание противника и начинает там делать свою работу? Мы совместили в перекрестье прицела нужную точку на черепе Комбата и аналогичную точку на черепе реципиента, Профессор сказал: «Пошел!» и отправил Комбата. Быстро. Пока реципиент сидит тихо и ждет поклевки. А то дернется  - тогда снова придется наводить.
          ЕГО тело сразу же стало заваливаться навзничь, мы ЕГО подхватили и осторожно положили на землю. Глаза Комбата были открыты. Лицо спокойное. Ну, пока  мы соблюли минуту молчания, пока глаза закрыли ЕМУ, пока дух перевели… В первый раз же!.. Товарища - своими руками… В общем, минуты на три мы реципиента из виду упустили. 
          Понимаете, после вливания личности донора в тело  реципиента, личность реципиента тоже никуда не девается. Предполагалось, что они должны отныне сосуществовать в некоем «единстве и борьбе противоположностей», в результате чего возникнет совершенно новая личность с новыми устремлениями, вероятнее всего – положительными, потому что Профессор говорит: положительное должно всегда  доминировать.
          Интересно, что происходит при этом с памятью обоих людей? Как там причудливо все переплетается? Или так и остаются два монолитных блока памяти, почти автономных?.. Ведь именно память и есть основа всего. Даже наши представления о том, что нравственно, что безнравственно, какой поступок считать жестоким, какой гуманным - даже это имеет в своей основе память. Ну, ладно, предположим, там еще немножко инстинкта – забота о детенышах, например. Но все-таки!.. 
          И то, что называется воспитанием, не в меньшей степени, чем образование, базируется на памяти. Вот, помню, я в детском садике на прогулке наступил на жука. Нарочно. Не почувствовав от этого ничего особенного. А другой пацан мне и говорит: «Зачем раздавил? Он бежал к своему домику!». И я вдруг представил, что у жука был домик, родители, братик или сестричка… Ну, в общем, все, как у нас. Представил – и горько-горько заплакал! Прибежала воспитательница и принялась ругать того мальчика, потому что думала, что он меня стукнул. А я не мог ей ничего объяснить, в моем лексиконе тогда еще просто нужных слов не было... Зато теперь язык хорошо подвешен.
          Так вот – я это запомнил: не столько жука, сколько свои мысли и чувства по поводу убийства жука, и с тех пор старался не давить насекомых. В конце концов, высшая степень сознательной добродетели – это когда человек совершает добрые поступки и воздерживается от злых не из страха перед богом или законом, не в надежде на награду здесь или там, а из любви к себе. Из нежелания подвергать себя угрызениям совести. Совесть – она такая… От уголовного розыска можно скрыться, а от нее – куда?
          Но когда мы, прохлопав ушами первые три минуты, решили, наконец, глянуть, что там вытворяет вновь созданная личность, то поняли, что эксперимент вышел из-под контроля. В конце концов, Комбат был серьезный взрослый мужик, а не истеричная барышня, и уходил с конкретным заданием. По нашим расчетам реципиент теперь должен был, бросив удочки, ломануться к себе в Управу, чтобы там, от имени полковника Безобразова, освободить парня, который «на нарах лежит, как дохлый», а заодно и тех восемь теток, которых все-таки посадил другой, более сговорчивый следователь. Затем реципиент должен был пойти к прокурору города и решить вопрос о прекращении уголовных дел… если надо - припугнув прокурора какими-нибудь разоблачениями (у нас «компры» на прокурора не было, зато у Безобразова – должна быть). И вообще – пусть Безобразов теперь бегом бежит исправлять свои безобразия! Для этого, кстати, даже необходимо, чтобы память Безобразова не была уничтожена вторжением Комбата, - только отношение к реальности должно было измениться.
          Но вместо этого реципиент, вскочив в надувную лодку, быстро выгребал на стремнину. Охранники обалдели. Они что-то кричали и размахивали руками. Тот, который варил уху, опрокинул на себя котелок и, наверное, ошпарился, потому что взвыл громко. Полковник, точнее, то, что они принимали за полковника, словно их и не слышал: выгреб на середину реки, наполнил водой какую-то емкость (по-моему, большую железную канистру), привязал ее леской себе на шею и прыгнул в воду. Канистра сыграла роль кирпича и, естественно, утянула его на дно. Мы и ахнуть не успели.
          Самоубийство преуспевающего офицера инквизиции совершилось при трех свидетелях, оснований для возбуждения уголовного дела – никаких. Тело Комбата мы тайно похоронили в красивом месте, под березой в лесу. Когда-нибудь там поставят памятник. А пока мы все заровняли - словно ничего не было.
          Профессор ходил подавленный. Заглядывал нам в глаза, как побитая собака,  все спрашивал, не думаем ли мы бросить, пока не поздно, не подозреваем ли мы, что он затеял это ради «чистой науки», наплевав на реальную пользу или вред его экспериментов для общества? Мы его уверяли: город избавлен от негодяя, результат достигнут... На самом-то деле – ничего мы не достигли тогда! Произошел просто обмен одного человека на другого. Обмен неадекватный: не стоил Безобразов Комбата!
          Видимо, личность донора по каким-то причинам не смогла полностью влиться в реципиента. Ежу понятно, что не мог Комбат покончить с собой; ОН обязан был жить и действовать. Воля донора никак не принимала участие в акте самоубийства. То есть, существенная часть личности донора реципиентом была отторгнута, как отторгает иногда живой организм донорскую кровь, если она не той группы. Память Безобразова осталась только памятью Безобразова. Но в то же время существенно изменилось отношение реципиента к содеянному. И Безобразов – именно Безобразов, а ни в коем случае не Комбат! – пришел к выводу, что не имеет права на жизнь. Возможно, Безобразов вспомнил и о других своих преступлениях, о которых не знаем мы. Вспомнил – и дал им соответствующую оценку: буль-буль…
          Комбата жалко! Но этот случай нас кое-чему научил: донора и реципиента тоже проверять надо на совместимость, как проверяют при обычном переливании крови или при пересадке органов.
 
          Последовал перерыв, когда группа активно не работала – работал один Профессор. Он что-то химичил, закрывшись в своей лаборатории, а мы качались в спортзале и бегали в парке по утрам. Ну, попутно сведения собирали о потенциальных реципиентах. Пытались классифицировать их по типам высшей нервной деятельности, вели тетрадки наблюдения.
          А еще я пустил по городу слух, будто на рабочем столе у Безобразова лежала записка со словами: «Я был неправ!», а утопился он потому, что его замучила совесть. А что? Чем, собственно, моя полуправда хуже того вранья, которым ежедневно угощают нас «демократы» по телевизору?
          Пользуясь своими старыми журналистскими связями, я внедрил-таки эту версию  в умы – она даже была озвучена одним телевизионщиком, в виде предположения. Руководство инквизиции ринулось, не подумавши, с официальным опровержением… Но ведь своей-то логичной версии самоубийства полковника у них не было! А говорить, что это несчастный случай, когда перепуганные, а более - удивленные охранники давно разболтали все всему городу, уже поздно. Тогда они просто  вызвали к себе в инквизицию того телевизионщика, накрутили ему хвост и велели на эту тему больше не вякать.
         Он сам мне жаловался: «Я, - говорит, - хотел только показать, что все в этом мире неоднозначно, что покойный был натурой сложной и противоречивой, не каким-то примитивным «совком», как те - при тоталитарном режиме… А меня не поняли! И вообще: лишь способность к самоубийству отличает мыслящее существо от животного!». Я ему напомнил про пса, который отказывается есть и умирает на могиле хозяина, - тогда он обиделся и сказал, что я тоже не понимаю его неоднозначную, сложную и противоречивую натуру. Я спросил - почему бы ему не утопиться без видимой причины, чтобы доказать миру противоречивость своей натуры? Тут он еще сильнее обиделся. Тем более, что я с ним пить отказался, ведь мне нельзя. В итоге он заявил, что я его не уважаю, и мы расстались.
          А слухи по городу циркулируют, даже очень. Знакомый сержант инквизиции мне накапал, что первое время после похорон Безобразова все начальство у них ходило зашуганное, на собственную тень озирались. Идет такой, в штанах с двойными лампасами, и оглядывается; то руку положит себе на сердце, то за голову схватится… Словно прислушивается сам к себе и не знает, откуда на него выпрыгнет этот страшный зверь, совестью именуемый? Или как будто ему сказали, что у него, может быть, СПИД, а может – и нет, и вот он об одном этом все время думает… Я, признаюсь, решил подколоть сержанта. Спрашиваю: «А ты не боишься, что на тебя из-за угла совесть выскочит?». Но он только засмеялся: «Не, - говорит, - она у меня спокойная. Ну, может, даст разок копытом под зад – и все».
          Потом, конечно, инквизиторы оклемались – и вернулось все на круги своя. Бывший зам полковника Безобразова – майор Дерюга - плюхнулся в начальствующее кресло, и легче в городе от этого никому не стало. Все, кто сидел в кутузке, так и продолжают сидеть. Я лично ночью несколько раз ходил на кладбище, на могилку безобразову, и рисовал на надгробье «Я был неправ», даже подпись покойного имитировал, но вскоре там охрану поставили.
          Попутно я размышлял. Свои размышления никому не навязываю – сам понимаю, что они дилетантские, но размышлял я примерно так:
          Если мы будем пересаживать хирургическим путем мозг гражданина Иванова гражданину Петрову, то понятно, что придется сначала опустошить черепную коробку гражданина Петрова. Это, фактически, убийство Петрова – уничтожение его памяти, его личности. Но в мозгу человека, как утверждают специалисты, много свободного пространства; мы используем свои мозги процентов на 20, а остальное – неподнятая целина. Так почему бы в мозгу Петрова, без какого-либо ущерба для него, не записать еще Иванова с Сидоровым? Казалось бы, в результате должно получиться нечто такое умное-умное, с тройным интеллектом!.. А получается ерунда.
          Видимо, дело в том, что человек – не склад информации. Человек скорее – локомотив, который с определенной силой стремится к определенной цели. И, если направленность личностей оказывается разная... Да, тут дело пахнет аварией – душа человеческая может не выдержать, они ее разорвут на части.
          Вопрос на засыпку: а что такое тогда душа? И где она? А, если никакой души нет, так что же, все-таки, рвется там? Кажется, я запутался...             
          Но тут Профессор велел посторонние дела прекратить, потому что он кое-что нашел – и мы продолжаем. А донору надо ночью спать, не шастать по кладбищам и не травить душу сомнениями – есть у него душа или нет.
    
          Второй реципиент был буржуй. Крупный бизнесмен. Совмещение прошло удачно, - по крайней мере, в смысле техническом. В тот день ушел замечательный донор, двадцатилетний студент-медик, кличка - «Бизон».
          И кто ЕМУ придумал такую кличку? Бизон был изящным ироничным созданием, увлекался восточной поэзией и восточными единоборствами. ОН лучше других понимал суть замечательного открытия Профессора, считал себя счастливым принести жертву одновременно во имя Родины и во имя науки. Задание Бизона было сложным: развернуть бизнес того буржуя в полезное русло, но так, чтобы никто не заметил. Точнее – чтобы как можно дольше не заметили. Потому что рано или поздно – заметят. Что тогда будет – об этом старались не говорить, ведь и так понятно.
          Но мы рассчитывали хотя бы на один месяц!..
          Бизон продержался четыре дня.
          ОН слишком торопился. Реципиент полностью попал под влияние ЕГО личности. Не думаю, чтобы воля и направленность личности Бизона были сильнее, чем у Комбата, - просто на этот раз реакции отторжения мы избежали. Тело Бизона погребали с каким-то двойственным чувством. С одной стороны – вот ОН лежит, не дышит, глаза закрыты – мы ЕГО потеряли… Но мы-то знаем, что ОН жив, хотя и находится в ужасной опасности! Казалось, хоть на краткое время, а мы всех обхитрили - и людей, и природу, и саму смерть. «Мы на свете всех умней, всех умней, всех умней!..»
          Но, повторяю, ОН торопился. ОН ринулся в схватку очертя голову. Едва оклемавшись после вторжения личности Бизона, («ничего страшного, налейте рюмочку коньяку – пройдет!»), реципиент уже мчался в банк подписывать какие-то чеки и в первый же день своего нового существования избавился от значительной части капитала. Адреса приютов, санаториев, домов престарелых и т.д. и т.п. были, конечно, выучены Бизоном заранее. Но зачем же с первого дня так резко привлекать внимание к своей персоне? Другой буржуй подаст нищему копеечку – и тут же свора репортеров и комментаторов скачет вокруг: ах, добрый дядя-спонсор! Ах, какая благотворительность!.. А ОН – совершенно нетипично, молча, как волк… Да, не как травоядный Бизон – как волк. И, сколько ни бьюсь – иного сравнения для этой, существовавшей четверо суток личности, найти не могу.
          У многих народов, к вашему сведению, волк – положительный герой фольклора и даже священное животное. Представляете себе такого благородного волка, который  ворвался на буржуйский свинарник, режет направо и налево, рвет мясо клыками – и швыряет голодным, рвет – и швыряет?.. И торопится, потому что знает, что с минуты на минуту его убьют! Вот и реципиент так же точно себя вел.
          ОН на три четверти был Бизоном. Но кое-что прихватил и от буржуя. Прихватизировал, так сказать. Жесткость, жестокость, уменье не считаться ни с кем. Когда мы ЕМУ звонили… (Даже не знаю, как в данном случае писать «ЕГО», с большой буквы или с маленькой... Ведь речь идет уже о реципиенте, а не о доноре, донор считается погибшим после ухода. Но в реципиенте так много осталось от Бизона!..) Так вот, когда мы звонили реципиенту и, произнося условные фразы, напоминали о необходимости быть последовательным – он нас просто посылал. Даже лично Профессор ему звонил! Бизон ведь боготворил Профессора… А тут – типично буржуйское какое-то хамство: «Сожалею, но не могу уделить вам времени. Время – деньги!». И короткие гудки в трубке. Общаться с ним стало невозможно.
          Забегали конкуренты и компаньоны. И тем, и другим его поведение казалось диким. Притом, у паршивого буржуя была жена, которая ему изменяла. Об этом не знал буржуй, но об этом хорошо знал Бизон. Вернувшись в первый же вечер домой, (в скромную такую квартирку с бассейном и зимним садом), реципиент обнаружил жену в истерике. Мадам накинулась на него с упреками: как он смел отказать ей позавчера в покупке бриллиантового браслета, а сегодня – потратить пять миллионов на сирот?! Реципиент в ответ выложил ей все про ее любовников и предложил по-хорошему разойтись. Буржуйка, привычная к вранью, кричала, что она - невинная голубица, а он – злодей, погубивший ее молодость, и все такое. В итоге реципиент банально набил ей морду. Насколько я знал Бизона – ОН не смог бы себя заставить ударить женщину, даже играя чужую роль. Но ведь это был уже не совсем Бизон! Бизон плюс буржуй.
          Прежних восемь телохранителей  реципиент выгнал, вместо них нанял двух других; очевидно, он их присмотрел раньше, только нам ничего не говорил. Один – профессиональный сыщик, которого за что-то вышибли из сыскного отдела  инквизиции еще при покойном Безобразове. Другой вообще – бывший помощник прокурора в интеллигентских очках и шляпе. Положим, информацией они обладали: кто что украл, кто сколько должен народу и государству, кого какими фактами можно к стенке припереть и т.п. Но одно дело – расследовать крупные хищения, роясь в бухгалтерских документах, и совсем другое – охранять конкретного человека. Охранники они были никакие. Понятно - Бизон не о личной безопасности хлопотал, ОН этих ребят на работу взял совсем с другой целью.
          Бизон?.. Теперь ЕГО правильно называть надо – реципиент. Но мне почему-то трудно.
          События понеслись вскачь: каждый день – новый детективный роман! Два года тому назад наш буржуй «сделал» избирательную кампанию одному очень нехорошему человеку по фамилии Кыш; теперь г-н Кыш находился у реципиента в полной зависимости и в парламенте голосовал всегда как велит хозяин. Другие буржуи об этом знали, но считали это нормальным. Только вдруг «хозяин» вызывает Кыша и говорит: «Будешь в парламенте выступать против нового законопроекта о земле. Потому что, в случае принятия такового, 60% населения страны буквально повиснут в воздухе - в собственной стране для них места не останется. Проект антинародный – так всем с трибуны и объяви! И не вздумай прогулять заседание парламента, потому что – как организовали твое выдвижение, так же точно можем сделать и отзыв… Или вовсе найдут в подъезде с проломленной головой!».
          Кыш перетрусил. А реципиент продолжает: «Но это, дорогой мой, не все! Для успешного провала законопроекта нужно еще тринадцать голосов. Трое красных будут голосовать, как надо, задаром, а десять буржуйских голосов - купишь. Вот тебе на расходы!». И швыряет на стол такую сумму наличными, что Кыш окончательно в панику ударился. Стоит и думает: «Пропала моя головушка!». Но деньги все же загреб.
          А еще кое-кому из буржуев реципиент компроматом пригрозил – компрматериалы ему, конечно, бывший прокурорский достал. Короче – законопроект в парламенте не прошел, но инквизиция тут же очень плотно села на хвост тем буржуйским депутатам, которые его завалили. И с депутатской неприкосновенностью ихней не посчиталась. Буржуи с перепугу Кыша им сдали, признались, что деньги от него получили. А затем Кыш Бизона сдал с потрохами. То есть – реципиента…
          А тут – на третий день это было – один из компаньонов реципиента куда-то сгинул. Думаю, наш реципиент его на тот свет отправил, чтоб не мешал швырять деньги на благотворительность. Хотя, вступая в группу, Бизон, как все, давал клятву стать пацифистом и навсегда отречься от орудий убийства. У меня, правда, подозрение есть, что истинным пацифистом ОН не был никогда, так же, как и я... Но раз уж дал слово – надо держать. И Бизон всегда строго выполнял свои обязательства. Пока был только собой – Бизоном. М-да… Тело пропавшего компаньона до сих пор не нашли, но все равно всем понятно. Таких совпадений не бывает.
          Вот тогда Профессор во второй раз ему позвонил, а реципиент в ответ буквально на него заорал: «Да потерпите же вы немножко!» - и кинул трубку. Трудно было не понять этого «потерпите». Мол, скоро вы избавитесь от меня и связанных со мною хлопот.
          Я хотел дозвониться до Бизона, сказать, что мы не отрекаемся от него, что мы понимаем… Но там после этого уже трубку не брал никто. Вообще. Секретаршу он отправил учиться куда-то за счет фирмы, чтобы не мешала.
          Тем временем побитая жена-буржуйка убежала к любовнику, и они вместе сговорились найти дошлого адвоката, чтобы реципиента признать душевнобольным и лишить возможности распоряжаться  имуществом. И, вроде, уже нашли... Но реципиент об этом пронюхал (надо полагать, с помощью бывшего сыскаря), быстро нанял каких-то уголовников – и адвокату ноги переломали. В буквальном смысле: адвокат потом в больнице лежал.
          Поскольку реципиент еще не успел раскидать всех своих миллионов и по-прежнему считался крупным буржуем, ему было все позволено. ПОЧТИ. Ему бы простили побитую жену, покалеченного адвоката и пропавшего компаньона. Просто все сделали бы вид, что ни капельки его не подозревают и вообще ничего такого не было. Но то, что он этот людоедский законопроект о земле в парламенте завалил своими деньгами!.. Понимаете, одного собрата-буржуя грохнуть – еще куда ни шло, но когда человек покушается на буржуйскую систему…
          И ему сели на хвост. Не мафия, не отвергнутая жена, не конкуренты, не компаньоны – государство. Полагаю – он все прекрасно видел и понимал. И поэтому еще сильнее заторопился.
          Он погасил все наши долги и перечислил на счет Профессора огромную сумму под видом поддержания отечественной науки. Назначил премию за лучшее детское сочинение по астрономии, построил дом какой-то многодетной вдове, купил квартиру какому-то инвалиду, оборудовал студию для неимущих художников… Между делом, он еще организовал приют для бродячих псов, разбил на пустыре детский парк и отреставрировал городскую библиотеку. Потом решил оказать спонсорскую помощь туберкулезному диспансеру, закупил для них лекарства и оборудование, но там главврач оказался сволочью – присвоил лекарства и начал продавать втихаря… Реципиенту об этом тут же накапали его телохроны – и он вместе с ними понесся в диспансер разбираться. Как раз был четвертый день. Когда он поднимался на крыльцо административного корпуса, во двор диспансера въехала легковая автомашина без номеров, из машины выскочили «неизвестные лица» – и его почти в упор расстреляли.
          Очевидцы рассказывают, что первую пулю взял на себя очкарик из прокуратуры. То есть он попросту заслонил своим телом реципиента, хотя любить буржуев ему, вроде бы, было не за что. Открыться своим ребятам Бизон не мог – это совершенно исключено. И не в том даже дело, что он не имел на это права… Потому что Бизон мог иметь или не иметь, а реципиент – это все же новая личность, свободная, в определенной степени, от своих прежних обязательств. (И с этим обстоятельством мы еще намучаемся, я чувствую!) Но не в этом дело, повторяю, а в том дело, что никто бы не поверил ему! Просто перестали бы его принимать всерьез. И это, пожалуй, самая прочная гарантия, что тайна донора никогда не будет разглашена ни одним реципиентом: разгласивший немедленно попадет в психушку.
          Так вот, первым выстрелом убили очкарика; пусть телохранителем он был никаким, но надо признать – сделал все, что мог. Следующие несколько пуль насквозь прошили реципиента и второго телохранителя. Но второго – не насмерть. Он успел вытащить пистолет и все-таки грохнул одного киллера. Сколько киллеров всего было – никто не знает, личность грохнутого не установлена. Реципиент скончался на месте. Все больничное крыльцо было залито кровью, словно накрыто красным полотнищем.
          Итак, мы во второй раз ЕГО потеряли – теперь уже насовсем.

          Когда хоронили того буржуя, которым был наш товарищ четыре дня, я тоже присутствовал. Стоял, затесавшись в толпу хорошо одетых господ и дам. Господа и дамы безобразно себя вели на похоронах: курили, спорили о деньгах… даже анекдоты рассказывали! А я стоял в черных очках, потому что – честно скажу – боялся заплакать. Они бы меня не поняли.
          Бизон не был моим близким другом, но мне ЕГО жалко просто до ужаса. В то же время я восхищаюсь ИМ. Представляю, что ОН должен был пережить во время этой четырехдневной гонки с заранее известным финалом!..   
          По всем правилам, рядом с реципиентом следовало похоронить парня из прокуратуры, который с ним вместе погиб. Но там распоряжалась вдова - в элегантном трауре и с припудренным синяком под глазом. Безусловно, ей не стукнуло в головку побеспокоиться ни о похоронах какого-то телохрона, ни о лечении второго - раненого. Очкарика скромно предали земле на другом кладбище – победнее. А когда мы попытались узнать, в какой больнице отлеживается сыскарь – его не оказалось нигде. Одно из двух: или его сразу кто-то убрал, или он боялся, что его уберут, и предусмотрительно смылся. Хотя – в довольно тяжелом состоянии, говорят, был, с проникающим пулевым…   
          Хочу надеяться, что ему удалось уйти. Знаю, что его, кроме нас, еще и другие по больницам искали… Ох, наверное, Бизон, то есть реципиент, ребят этих все-таки о чем-то предупредил! Встретиться бы, поговорить… Ведь это же человек, который последним видел ЕГО, пользовался ЕГО доверием и, наверное, даже понял, что тот – не простой буржуй... Но парень как в воду канул. Все. Оборвалась ниточка.   

          Третьим реципиентом стал (точнее, должен был стать) некий маститый литератор, претендовавший на роль «властителя дум», «духовного лидера интеллигенции» и т.п.   
          Почтенный такой он был... На вид. Вегетарианец. Как Гитлер. По телеящику чуть не каждый день выступал, болтал про «тоталитаризм», про «Гулаг», в котором то ли сидел, то ли должен был сидеть, про какое-то «возрождение» и «обновление». Книги писал скучнейшие, но, поскольку их никто не читал, то и оценить их вопиющую нудность никто не мог. Я, когда получил задание «изучить литературное творчество кандидата в реципиенты», так чуть не сдох! Начинаешь читать – и засыпаешь, начинаешь – и засыпаешь... Глаза сами закрываются, и все! Даже если ночью хорошо выспался.
          И все-таки, должен заметить, что до демпереворота он писал лучше. То ли потому, что тогда, действительно, существовала какая-то цензура, то ли был помоложе и в маразм еще не впал... А всего вернее – общественное мнение тогда заставляло держаться в рамках разумного.
          Если продолжить эту мысль до ее логического конца, то получится: NN с пути сбился – виновато общество! Но, с другой стороны, NN сам является частью общества; если оно сбилось с пути – пусть NN тоже отвечает! А наш конкретный NN  даже претендовал на право формировать общественное сознание – значит, тем более, пускай отвечает! Снисхождения он не заслуживал.
          Но, подчеркиваю, зловредность данного литератора определялась не содержанием написанного. Романы его считались модными - и буржуи держали их в своих гостиных на видном месте для украшения. Буржую читать не обязательно, главное – понаслышке знать содержание, и чтобы переплет с обоями гармонировал. Ну, а нормальные люди не читали потому, что неинтересно, некогда, да и сами книги достаточно дороги. Книги для элиты.
          Зловредность реципиента определялась количеством и содержанием его выступлений по телеящику. Программы TV с его участием я тоже обязан был смотреть. Так что уж налюбовался на эту рожу!..
          Он никогда не осуждал зла. Даже когда оно имело не «тоталитарный», а чисто криминальный характер. Говоря о грабежах, о зверских убийствах, изнасилованиях, похищениях детей, он всегда с нажимом произносил слово «неоднозначно» и устремлял взор в потолок. А потом пускался в такие заумные рассуждения, что телезрители,  которые в тот момент, возможно, обдумывали убийство, ничего не поняв из его рассуждений по существу, приходили все-таки к выводу, что моральное оправдание для них найдется. Как-то раз шла передача об экологии, кто-то где-то вырубил заповедный лес. Я думал, он хоть сейчас выразит свое возмущение: людей не жалко, так пожалей растения, животных!.. Но он и сюда приплел свое «неоднозначно» любимое, а потом прицепил еще «общечеловеческие ценности», которые, видите ли, мешают ему безоговорочно осудить тех, кто наживы ради портит природу. Хотя, казалось бы, природа и есть – общечеловеческое...
          Единственное, что всегда вызвало его неправедный гнев – так это тема «большевистского прошлого». Тут он буквально из кожи лез – и никакого «неоднозначно»! Все осуждал, все ему активно не нравилось.
          Однажды он, в очередной телепередаче, наехал на пионеров и пионерские лагеря. Когда один из ведущих скромно заметил, что сейчас пионерских лагерей нет - и дети все лето в городе беспризорничают, воруют и попадают под колеса автомашин, наш «властитель дум» ответил буквально следующее: «Пусть лучше попадают под машины!». Не тварь ли он после этого?!
    
          ...У нас в группе был тогда один человек, тоже старый, и озлобленный на буржуев ничуть не меньше, чем тот буржуйский литератор – на «коммуняк». Кличка у НЕГО была «Дед». Общаться с НИМ было тяжеловато. В группе вообще принято вести себя сдержанно, проявляя, хотя бы внешне, терпимость к тем... (Нам ведь предстоит вскоре быть ими, пусть ненадолго). Дед был твердолобый и твердокаменный сталинист, готовый идти на плаху за свои убеждения и весьма огорченный тем, что почему-то ЕГО туда не ведут – словно совсем забыли!.. Как ОН попал в группу, точно не знаю, но, кажется, сам Профессор ЕГО привел. До этого Дед работал вахтером в так называемом «колледже», а проще – в плохоньком ПТУ, но даже оттуда ЕГО выгнали за «прокоммунистическую агитацию и оголтелую пропаганду». В трудовой книжке так и написано! Дед ужасно этим гордился и с удовольствием трудовую свою показывал.
          Вообще-то Дед пенсию неплохую получал, но ОН на свои деньги покупал всякие леворадикальные газеты, а потом бесплатно пытался их всучить своим ПТУшникам. Те над НИМ ржали. У них просто не хватало ума, - а у Деда не хватало терпения... В результате каждый раз происходил какой-нибудь инцидент, дискредитирующий, на мой взгляд, ту самую идею, за которую Дед собрался на плаху. В общем, если кто-то не умеет агитировать, то это надолго.
          С другой стороны – ПТУшники эти тоже... какие-то трудновоспитуемые, сплошь из неблагополучных семей, а иные и вовсе дефективные. В общежитии у малолеток бутылки валяются по углам и бегает кошка без хвоста – дети хвост отрубили, когда была еще малым котенком. Кличка у кошки - «Зайчик». Вот и агитируй их после этого! От них уже и воспитатели отступились, - мол, делайте, что хотите, только не подожгите хоть общежитие!.. А Дед что-то им пытался внушить.
          Для полноты картины – в юные годы служил Дед в НКВД.
          Нас он называл не иначе, как «оппортунистами» и «ревизионистами», к Профессору приставал, чтобы тот бросил «интеллигентские изыскания» и изобретал бы лучше взрывчатку, обещания стать пацифистом, фактически, не дал, вместо этого произнес: «Стар я, чтобы резать буржуев, да... А жалко!». И вот, поди ж ты, идеальная совместимость с тем, который из телеящика!..
          Мне почему-то казалось, я – самый подходящий. Все-таки, образование кое-какое есть, и пописываю. И перед телекамерой не моргаю, как другие. Уже я бы там разгулялся, в шкуре реципиента!.. Но, как говорится, - не судьба. Профессор сказал,  что я даже близко не подхожу.
          Дед подошел. Как потом выяснилось – лучше, чем следовало. Потому что лучшее – враг хорошего (народная мудрость!) Мы сняли ненадолго квартиру в доме напротив, навели окуляры на окна реципиента, недельку понаблюдали и решили, что все прекрасно. Реципиент «творил» у окна за большим письменным столом, с удобством сидя в высоком кресле перед своим домашним компьютером. (Когда набираешь текст, всегда лучше сидеть повыше; лично я Солженицына подкладываю -  он толстый). В назначенный день мы потихоньку втащили в квартиру оборудование и привели Деда.
          Дед был счастливый, непривычно-тихий, сияющий, в старом  френче и при всех орденах. Я ЕМУ еще раз повторил (без особой, правда,  надежды на успех), чтобы ОН не раскрывал себя преждевременно, а дождался хотя бы очередного своего публичного выступления. И чтобы не ляпал сходу: «Коммунисты, вперед!», а дал бы сначала какое-то объяснение новой своей политической ориентации. Например: «Уважаемые господа... и товарищи! В последнее время я много думал, стараясь по-новому осмыслить историю нашей многострадальной Родины, и пришел к выводу, что новое – хорошо забытое старое. Глядя на то, как падает жизненный уровень большинства людей, по мере того, как в нашу жизнь входит понятие частной собственности, мы не можем не признать, что Пролетарская Революция...» А уж дальше – валяй что хочешь! По моим расчетам – ЕГО бы не решились сразу прервать – демократический авторитет все-таки... Ну, а потом – суп с котом, естественно! Но это – потом. 
          Дед не обзывал меня, на сей раз, оппортунистом, даже поддакивал... Но было видно, что ОН не слышит. Мысленно – ОН был уже там. На баррикадах, на плахе, впереди на лихом коне, - где угодно, только не здесь. И не в своем немощном старом теле, которое уже не в силах резать буржуев... ОН просто из виду упустил, что ведь и  реципиент – одного с НИМ года рождения. Мы тоже как-то об этом не подумали.
          Деда поставили под прицел и отправили. ОН упал с восхищенной улыбкой на лице. Алина накрыла ЕГО своим платком – красные маки на черном фоне... А я, не отрываясь, смотрел в бинокль – как там наш писатель? И вот, на моих глазах,  писатель хватается за сердце и тыкается носом в клавиатуру! И все. Как потом объяснил Профессор: совмещение получилось уж слишком полным: ни одна часть личности Деда не была реципиентом отторгнута. Представляете: две полноценные, сильные и враждебные друг другу личности – в одном теле!?.. А тело старое и сердце изношенное - не выдержало. Летальный исход.   
          Деда, конечно, жалко, но зато ОН умер совершенно счастливым. За идею. И мгновенно. И вообще ЕМУ было неуютно в нынешнем бестолковом мире... 
          Но опять получился просто обмен – человека на человека. К тому же демики умно обыграли тот факт, что «великий гуманист и борец против большевистского ига» умер за рабочим столом – вроде как с оружием в руках... Мы-то знаем, от чего он на самом деле умер: столкновения со старым сталинистом не выдержал! Уничтожили друг друга они – как два рыцаря на турнире пронзили друг друга копьями. Тесно было им вдвоем. Не поверите – я даже того старого демократа малость зауважал: ведь не будь его антибольшевистские убеждения искренними, Дед бы его просто подмял, починил себе. Но нет! Ушли оба – каждый по-своему красиво.            
          Вот если бы мы могли рассказать об этом всем людям, привести двух этих стариков в качестве примера... Какова сила убеждений!.. Ни один ведь не уступил! Как враги, они друг друга достойны.
          Нет, не может быть примирения двух враждебных идеологий. Физически невозможно! А третьего не дано. Кто говорит о «третьей силе», те притворяются, просто в борьбу вступать не хотят. 
          Не было ни до, ни после, у нас такого хорошего врага, как этот реципиент, на которого обменяли Деда. Остальных наши доноры всех ломали!
          Так что Дед погиб в честном поединке.
          Но на этом приключения ЕГО не кончились.

          Вообще, у меня возникает подозрение, что душа все-таки бессмертна. Просто после смерти тела она попадает в другое измерение... где или слишком хорошо - так, что неохота оттуда возвращаться, или настолько плохо, что надо срочно хватать тамошние орудия труда и наводить там порядок, пока не случилась катастрофа. И только некоторые настырные души продолжают считать, что главное – здесь! Они удирают оттуда, являются обратно, - а физической оболочки-то у них нет! Вот тут и начинаются чудеса. Дед совершил чудо. Не знаю уж, как в НКВД, но в своем колледже ОН упорно сеял семена разумного, доброго и вечного в бесплодную почву, - а они взяли, да и взошли!   
          ...Тела доноров мы хороним тайно. Сами понимаете, если их хоронить открыто, то что получится? – одна и та же группа людей постоянно «случайно обнаруживает» труп (без каких-либо внешних повреждений!), заявляет об этом, потом помогает организовать похороны... Уже со второго раза это вызовет нездоровый интерес. Причем – не только полицейских структур. Могут примчаться и коллеги Профессора, работающие в той же области, это куда опаснее.   
          А ЕГО мы не смогли тайно, как остальных. Когда выносили тело, завернутое в ковер (Дед был такой легкий!), то нарвались на патруль. Молоденькие ребята, и, кажется, всерьез несут патрульно-постовую службу – не разочаровались еще... Что с ними было делать? Видя, что они на нас «глаз положили», я тихонько сказал Профессору, чтобы он садился в машину и ехал, будто с нами не знаком, - а мы с Алиной двинули прямо навстречу патрулю. Подхожу и говорю: «Извините, мы тут покойника нашли. Человек явно неживой, «Скорую» бесполезно вызывать. Так что нам с ним делать?». И невинно глазами хлопаю. За спиной у меня стоит растерянная Алина: ей Деда жалко, а тут притворяться надо!.. Но получилось вполне нормально: молодая девушка, вид расстроенный – не каждый день покойников находишь в подъезде... Патрули кричат: «Покажи!». Положил я Деда тогда на садовую скамейку и развернул коврик.
          Дед – я уже говорил – при всех орденах. Лицо безмятежное. Повреждений никаких. Праведник почивший... Один патрульный, вижу, шапку снимает, за ним – второй. Соблюли минуту молчания. Потом стали по рации вызывать кого-то, советоваться с начальством...
          Короче, засветились мы с Алиной, до вечера в прокуратуре объяснения писали. Но ничего. Я сказал, будто мы зашли в подъезд с сексуальной целью, и коврик припасен был для этого. Алина чуть мне пощечину не залепила, но сдержалась. Профессор, главное, благополучно уехал. Деду в свидетельстве о смерти записали: «острая сердечная недостаточность». В его возрасте – не удивительно. Потом один из наших назвался дальним родственником Деда и организовал легальные похороны.               
          Дед жил одиноко: жена умерла, сын погиб в Афгане. Мы, на правах дальних родственников, мебель ЕГО соседке отдали, она помогла еду приготовить на поминки и все такое. А  меня понесло в это ПТУ. Как «лицо, обнаружившее труп», я уже, вроде, был не совсем чужой. Прихожу туда и говорю: умер человек, который у вас работал, завтра хороним. Может, поможете чем-нибудь, или хоть на похороны придете?
          Так вот: взрослые – ни одна собака не пришла! А дети - пришли. В день похорон я от них услышал много хорошего о покойном, даже такое, что мы не знали. Оказывается, ОН их подкармливал, вещи сына им отдавал. Потом я им, каждому, дал на память книжку, - а у Деда все была старая литература, про гражданскую войну и про Революцию... И газеты, какие остались, тоже все им отдал. Обещали, что читать будут. Деду надо было умереть, чтобы эти олухи поняли, наконец, что человек читать должен! Пока живой был, они ЕГО не слушали, все хихикали...
          Мы решили их из виду не выпускать, и теперь раз в неделю туда заходим, в «колледж»: или я, или кто другой из наших. Есть там ребята, которые еще не совсем дебильные.
          И каждый раз, когда туда захожу, кажется, будто дедов дух так и витает под потолком...

          А потом вообще был кошмар!
          То есть, лично я – удовлетворен. Но для Профессора, как убежденного пацифиста, это был, конечно, удар. 
          Было так: прибился в группу парень один. Тощий, сутулый, неприкаянный, в институте недоучившийся, из армии комиссованный, разведенный... Даже из тюрьмы выгнанный - по состоянию здоровья. На вид – все тридцать, на самом деле – двадцать два года. Наркоман. Кличку дали несчастному этому созданию - «Алмаз».   
          ЕМУ сразу объяснили: библиотека - спортзал, вместо сигареты – морковку в зубы, вместо рюмки водки – сто грамм сметаны. О существовании наркотиков – забыть. ОН головой кивал. Через неделю я поймал ЕГО с «травкой», отнял «травку» и немножко побил. Сильно побить не мог – ОН не сопротивлялся... А я не умею так. Алмаз просил ЕГО не сдавать, потому что очень хотел стать донором, а за наркоту ЕГО бы Профессор выгнал. Я ЕГО пожалел, не сдал. Черт знает, было ли это правильно!..
          ОН хотел стать донором, чтобы отомстить им – тем, которые довели ЕГО до такого жалкого состояния. Деда уже не было тогда. Можно себе представить, как Дед ежедневно проводил бы с Алмазом воспитательную работу, разъясняя, что торговцы наркотиками – лишь часть порочной буржуазной системы, и т.д. и т.п., и что ликвидировать надо капитализм, как строй, тогда наркомания сама собой отомрет... А Алмаз бы от Деда бегал. Потому что Алмаза воспитывать было поздно. И вообще все было для НЕГО поздно. ОН уже не мог завязать. ОН хотел отомстить и умереть, только! Ради этого ОН старался держаться, но знал, что не продержится долго.
          Алмаз мне много про себя рассказал. После того, как я ЕГО отлупил, ОН проникся ко мне доверием – это бывает. Рассказывал, как стал наркоманом, как товарищи гибли на глазах, как ловили их с небольшими дозами наркоты, а торговцы наркотой - откупались... ОН всех поименно знал: и наркоторговцев, и тех, кто по долгу службы должен был бы с ними бороться, но вместо этого мирно сосуществует - не бескорыстно, разумеется.
          Особенно отличался некий наркоторговец по прозвищу «Старый Крыс». В первый раз этот Крыс двуногий продал Алмазу марихуану лет десять тому назад, точнее – бесплатно дал. На, мол, попробуй, мальчик... Алмазу было тогда двенадцать. Многих, кто вместе с Алмазом бегал после школы за «травкой» к Старому Крысу, сейчас уже нет в живых. Иные сидят – за хранение наркотиков, за кражи, за грабежи. Крыс ведь только первые две-три дозы детям давал бесплатно, а потом - наркотики денег требуют, и не маленьких! А когда у наркомана так называемая ломка начнется, он с матери родной пальто снимет, не то, что с прохожего.
          Много сменилось за это время людей и в Управе по борьбе с наркотиками... Людей из этой Управы в городе зовут просто «котики». Даже начальник у них – майор Оберкотт! Иные «котики» так разжирели на взятках, что им уже служба ни к чему: дворцы себе понастроили, в бизнес вдарились и охрану наняли – от преступников.
          А тех сотрудников, кто по-настоящему хотел бороться с наркотиками, со службы выдавливают. Одного лейтенанта довели – застрелился. Другой - капитан - сел за соучастие в убийстве торговки наркотиками по кличке «Лолита». Дали десять лет, прокурор просил все пятнадцать: «Мыслимо ли дело, господа судьи, чтобы офицер – и поднял руку на женщину!? Могло ли такое быть, к примеру, в дореволюционной России, при батюшке-царе Николае Кровавом... То есть при Николае-великомученике?!..». Лолита тоже продавала наркоту детям, и к тому капитану пришел отец одного подростка – кстати, алмазова одноклассника. «Дай адрес, – сказал он капитану открытым текстом. – Дай, и я с ней разберусь сам. Я не могу ждать, пока вы тут с вашей законностью... Мой ребенок гибнет!». Капитан и дал ему адресок Лолиты. А потом и сам пошел за компанию, постоял «на стреме», пока тот отец ее убивал...
          У Алмаза не было такого отца. ЕГО отец был обыкновенный мелкий чиновник, который всего боялся. Потому и срок схлопотал не отец, а сын. За кражу кондитерских изделий в ларьке. ОН хотел их обменять на наркотики. Потом ЕМУ заменили отсидку на «условно»: судьям, наверное, смешно показалось – подростка в тюрьму за кондитерские изделия... Алмаз вышел на свободу, даже поступил в институт. Но учиться уже не мог. Все из рук валилось, с утра до вечера – одна мысль: где?! Где достать?! И чем расплатиться?..
          ...Сидя во второй раз в кабинете следователя, Алмаз увидел в окно бродячую собаку, грязную и голодную, бежавшую по своим собачьим делам, и сказал вслух: «Вот эта собака гораздо счастливее меня. Она бежит куда хочет, а я с утра бегу только за наркотиками, и уже никуда больше бежать не могу!». Следователь предлагал: «Давай отомстим! Подпиши официальные показания против наркоторговцев – и я их всех упакую!». «Нет, вам не дадут их упаковать, - отвечал Алмаз. – Вас убьют. И меня убьют». И протокола не подписал. Потом всю свою короткую жизнь об этом жалел.
          А следователя того все равно убили и списали на «неосторожное обращение с оружием». Пришел на освободившуюся вакансию другой следователь, который крышевал торговцев наркотиками. Но и второй прослужил недолго, потому что вскоре распух от денег, стал огромным жирным «котом», построил трехэтажный коттедж с бассейном и занялся бизнесом. Сейчас содержит ресторан «Марианна», а следовало бы назвать это заведение «Марихуана»...
          Все течет, все меняется! Только Старый Крыс оставался неизменным все эти годы: казалось, он вечен, как символ зла. Он по-прежнему продавал наркотики и взрослым, и детям, и большими партиями, и мелкими. Для начинающих у него была «травка», для тех, кто «ширяется» – шприцы, заряженные самопальным экстрактом опия, для тех, кто нюхает – кокаин... У него все было, на любой вкус. Крыша – тоже была. В последние годы крышевал Крыса ответственный работник Управы по прозвищу «Паша Мутный». С Крысом их роднила одна общая черта - ненасытность. Денег у них и так уже было очень много, оба - в годах, и, казалось бы, можно на покой... Но до последней минуты они не могли остановиться!
          Надо было, чтобы кто-то остановил.
          Собственно говоря, Алмаз и угодил в поле зрения группы потому, что мы уже подбирались к этим подонкам. Нам все равно было, с кого начинать - с тех, кто торгует, или с тех, кто крышует. Подразумевалось, что, как только подберем пару донор-реципиент, сразу же и начнем. И тут – Алмаз, драгоценный подарочек судьбы. Доброволец, на все готовый. Кроме одного – вести здоровый образ жизни. И у Алмаза – необходимая степень совместимости с Крысом. И смертельные личные счеты – с ним же! Такое – впервые...
          И опять я не сказал Профессору, что у донора – личные счеты с реципиентом. Надо было сказать? Или все-таки не надо было?.. Не знаю. Жалко было Алмаза – на что ОН годен, кроме того, чтобы уйти красиво?! Пусть, думаю, хоть погибнет не как собака – как человек.
          То, как ОН погиб, они надолго запомнят. Мы, правда, тоже...

          Старый Крыс обитал в норе. Это вовсе не говорит о том, что у Крыса не было трехэтажной дачи, двух-трех домов в деревне и нескольких хороших квартир в престижных кварталах города. Они были. В одной квартире жила законная жена Крыса, в другой – молоденькая любовница, в третьей – красавица-дочь... правда, наркоманка.
          Бог Крыса наказал! Крыс не хотел, конечно, чтобы к наркотикам приобщилось единственное родное его дитя. Уж он-то хорошо знал, во что превращаются красивые девушки, побыв два-три года на игле!.. Но куда деться, если с утра до вечера интересы семьи вращаются только вокруг наркотиков, разговоры - только о наркотиках: о том, какие бывают виды наркотиков, о ценах на наркотики, о способах транспортировки наркотиков, о взятках чиновникам, покрывающим торговлю наркотиками... В детстве Маленькая Крысочка брала потихоньку «травку», потом ей стало недостаточно травки. Последние года два она была уже наркоманка конченная, прочно сидела на игле, красота ее быстро таяла, и всем претендентам на руку Крысочки было ясно, что она не родит им здорового ребенка. Тем не менее, многие увивались – ради денег Старого папы-Крыса.
          Старый Крыс обитал в норе, потому что так было удобнее для его поганого бизнеса. В каждом городе есть район, именуемый «Нахаловка», или «Шанхай», или «Вор-Городок», или еще как-нибудь в этом духе. Так вот, в местной Нахаловке, на улице Леньки Пантелеева, в частном доме № 66 и обитал Крыс. Представьте себе развалюху, где страшно подняться на чердак, потому что провалишься, опасно спуститься в погреб – потому что засыплет, где во дворе множество сараев, курятников и собачьих будок, так что очень удобно прятать наркотики... При их обнаружении всегда можно объяснить, что тут «ходят всякие», а сарай вообще «стоял еще при старом хозяине, а я им не пользуюсь, и черт его знает, что там лежит!». Если лицо, производящее обыск, не удовлетворится таким ответом, лицу надо дать на лапу. Если не помогает – надо его начальству дать хорошо на лапу. А вообще, чтобы не отвлекаться по мелочам, лучше заранее очень хорошо дать на лапу нескольким главным «котикам». Крыс так и поступал.
          Самое ценное зелье – героин, по словам Алмаза, хранилось в собачьей будке. В случае чего – сваливалось на бедного Тобика: «Вечно этот проклятый пес в зубах притащит всякую дрянь! Убью!..».
          Алмаз мечтал убить Старого Крыса. И тех, кто его крышует, и еще многих... Но не имел для этого ни оружия, ни денег, чтобы купить оружие, ни сил, чтобы заработать деньги, ни, честно говоря, воли. ЕГО мечты так бы и умерли вместе с НИМ, если бы не Профессор. Профессор ЕМУ, конечно, объяснил, что на самом деле тут не идет речь ни об убийстве, ни о самоубийстве, а происходит, наоборот, процесс созидания новой личности... Алмаз, парень неглупый, конечно, понял. Но лишь умом. На эмоциональном уровне, как говорится - «в душе», там, где кончается рациональная мысль и начинается некая неизученная область человека, - там ОН так и не смирился с запретом на убийство врага. У НЕГО в душе так и не уложилось, что ОН и Крыс должны будут составить одно. Все считали, что Алмаз лично с Крысом незнаком, что ОН ненавидит торговцев наркотиками вообще. Только я знал. И думал про себя: «Эх, получится, наверное, как у Деда с тем литератором - ну и пусть! Дадим еще одному погибнуть в честном бою». Слово «бой» я в виду имел – в смысле переносном...
          Для успешного проведения операции опять пришлось подыскивать помещение. Сняли соседскую халупу на две недели - я «закосил» под странствующего художника, которому приспичило писать с натуры именно здесь, в Нахаловке.  Владелец халупы согласился, потому что заплатили прилично, но покрутил пальцем у виска (я сам видел!). В самом деле – какая уж тут натура!.. Иллюстрации к пьесе Горького «На дне» - вот это, пожалуй.
          Мы там для виду позвенели бутылками, врубили магнитофон, чтобы орал блатные песни на всю округу, а тем временем затащили оборудование на чердак и приступили к наблюдению. За 40 минут наблюдения в крысиный двор зашло, забежало и заползло шесть наркоманов; это значит – каждые пять-семь минут по одному бедолаге. Малолетки, еще не до конца отравленные наркотиками, – те забегали, наркоманы постарше – те заходили... Двое последних – буквально заползли на подгибающихся ногах, держась за забор. На каждом из посетителей Старый Крыс заработал от 5 до 50 долларов. У кого денег не было – несли вещи. На моих глазах принесли куртку, магнитофон и женские зимние сапоги. Сдачи Крыс, естественно, не давал.
          Каждый раз, выходя к посетителю во двор из своей норы, реципиент попадал на несколько секунд под прицел. Профессор сказал, что к операции можно приступить завтра утром, но Алмаз, как услышал это, сразу пристал: давайте прямо сейчас! А были мы всего-то втроем:  Профессор, Алмаз и я. Профессор отнекивался, отнекивался... Но не мог же он в лицо донору сказать: «Извини, браток, мы еще мешок не припасли для твоего трупа»!.. Алмаз бил на то, что завтра все может измениться и не будет уже таких обстоятельств благоприятных. Я сначала подумал, что ЕМУ не терпится отомстить. Потом догадался, что дело хуже: ОН сорваться боялся. Боялся, что не выдержит и снова употребит. Тем более, что в Нахаловке оно на каждом углу - соблазн уж больно велик! Да и в момент, когда происходил этот разговор, мозг донора еще не освободился полностью от наркотика...
          Но, возможно, это был для Алмаза, в самом деле, последний шанс, чтобы успеть хоть что-то совершить в жизни. И я тоже головой покивал в ЕГО поддержку: мол, давайте сейчас, зачем откладывать! Профессор вздохнул и согласился.
          Алмаз поблагодарил и встал под прицел. ОН был бледный и улыбался. Не так, как Дед, нет, совсем иначе... Ну и что? У них и жизнь была разная. У Деда, если подумать, все-таки лучше была жизнь, счастливее. Дед воевал, работал, семью имел. Имел страну, которой гордился. Потом потерял все это, точнее – отняли. Но у Деда хоть что-то было! А когда отняли – опять пошел воевать, чтобы все вернуть. И верил в победу правого дела. У Деда, несмотря на ЕГО вечную агрессивность, была в душе созидательная сила. Алмаз же шел только разрушать.
           Задание у НЕГО было: уничтожить запасы наркоты, прочесть покупателям, пришедшим за очередной дозой, лекцию о вреде наркотиков (они должны были не только удивиться, но и серьезно перепугаться, как пугаются обыватели всего непонятного), сделать разоблачительные заявления в СМИ, нанять себе заранее адвоката и ломиться с повинной – не меньше, чем в Генеральную прокуратуру республики. Естественно, в своем заявлении ОН должен был и коллег по наркобизнесу не пощадить, и тех, кто им крышу держит... В то же время прочтение лекции о вреде наркотиков и уничтожение наркоты (по возможности, при свидетелях), должно было, по нашим расчетам, значительно смягчить участь реципиента. Один юрист, с которым я консультировался, утверждал даже, что если у человека не изъять наркотиков, не направить их на исследование и не получить экспертное заключение, что это именно наркотики – то и уголовного дела не возникнет, несмотря даже на личное признание злодея!
          Конечно, факт скандального покаяния Старого Крыса, считавшегося жестоким, бессовестным, беспринципным наркоторговцем, должен был бы иметь общественный резонанс. Так было у нас задумано, решено и в деталях обговорено. Но я уже точно знал, что не будет по сценарию!
          Алмаза отправили. ОН ушел, не дрогнув. Но тут сразу начались неприятности: ЕГО тело – истощенное, измученное, казалось бы, не годное ни на что, не хотело умирать! Другие падали сразу, и все, а тут... Тело Алмаза дергалось, извивалось, ловило побелевшими губами воздух... Счастье, что не было Алины! И Филиппка, кстати, тоже; такое - не для его расшатанных нервов.   
          Мы кинулись к Алмазу, инстинктивно, как к раненому товарищу, которому надо помочь, спасти... Хотя умом понимали, что ни в коем случае не нужно возвращать ЕГО в эту ненавистную ЕМУ оболочку!.. Да и не получится все равно. Мы совали ЕМУ под голову чей-то свитер, ловили пульс, брызгали водой... Даже пытались в горячке делать искусственное дыхание... Опомнились, когда со двора Крыса донеслись ужасные вопли вперемешку с изысканной нецензурной бранью, а также другие звуки, не оставляющие сомнений: пока мы тут прыгаем возле еще дышащего трупа, наш ушедший друг давно уже прибыл куда положено, и, кажется, начал действовать. Бросились к окну, чтобы посмотреть, как ОН действует... Ну, конечно, не по инструкции!

          Однако на это стоило посмотреть! Старый Крыс гонялся по двору с палкой за двумя доходягами-наркошами, бил их и материл. Это вместо лекции о вреде наркотиков. Они с криком удирали, с перепугу никак не могли найти калитку, но когда реципиент натравил на них еще и своего знаменитого Тобика, они ее все-таки нашли и пулей вылетели на улицу. Вслед им неслось нечто невообразимо-непечатное.
          А затем мы увидели, как человек, минуту назад являвшийся Старым Крысом, ринулся в сарай – но не в тот, где хранилась наркота, а совсем в другой... Через пять секунд ржавые ворота сарая распахнулись, оттуда вылетел новенький лимузин вишневого цвета и пулей понесся в неведомом для нас направлении.
          Ну, тут мы с Профессором посмотрели друг на друга и развели руками – мол, что поделаешь. А потом опять взглянули на НЕГО, на Алмаза...
          О господи!.. Я неверующий, но в тот момент даже я взмолился: «Боже, если ты существуешь, прекрати же ты это, наконец! Сколько может мучиться человек?!». Тело несчастного юноши все еще билось в судорогах. А тот здоровенный шестидесятилетний мужик, воспринявший личность Алмаза в дополнение к своей собственной личности, жестокий, сильный, с железной волей, устремленной к избранной цели, уже начал творить то, что хотел, и было ясно: уж у него-то душа и тело слиты сейчас в единый мощный кулак! Не в наших силах было остановить взбесившегося реципиента. А еще я думал про себя: «Да и зачем бы нам его останавливать? Ведь хуже того, что было, он уже ничего не сделает!».
          Но отъехал реципиент поначалу недалеко. На окраине Нахаловки, в Козлодоевом переулке, вскоре послышалась стрельба. И такие вопли, по сравнению с которыми крики избиваемых наркоманов показались просто оперным пением. Нам через чердачное окошко не было видно, что происходит, но, судя по всему, происходила расправа. Я, с благословения Профессора, влез на крышу и оттуда узрел: горел особняк крысова компаньона – торговца анашой по прозвищу «Дядя Сэм». В отличие от Крыса, Сэм не считал нужным жить в какой-то норе. Особнячок у него был трехэтажный, с мезонином и прочими прибамбасами, поэтому издали видно было, как он горит. Хорошо горел! Просто прелесть.
          Затем я увидел следующее: в то время, как в запутанные лабиринты Нахаловки въезжали пожарные машины, из ворот пылающего особняка на большой скорости выскочил все тот же лакированный лимузин и унесся – на сей раз к центру города. А следом за ним из тех же ворот выбежала растрепанная сэмова жена – в каракулевом манто, накинутом поверх банного халата, и в пляжных тапочках. Она побежала в другую сторону – к дому участкового инспектора Шурика Федосеева; бежала и кричала: «Ой, люди, ратуйте! Ой, люди, ратуйте!». Но никто не «ратовал».
          Шурик Федосеев три года тому назад хотел посадить Сэма за торговлю наркотиками. Тогда Шурика называли еще Александром Ивановичем Федосеевым, и слыл он примерным семьянином. Он собрал, как говорят, неплохой разоблачительный материал, которого хватило бы на три уголовных дела. Но начальство отнеслось к инициативе своего инспектора весьма кисло, под стражу Сэма не взяли, а на другой день жену и малолетнюю дочь Федосеева схватили какие-то люди в масках, запихнули в машину и увезли.
          Жена к вечеру вернулась домой, а дочку долго не возвращали. Федосеев бегал и к прокурору города, и к прокурору республики, и к своему министру внутренних дел, и еще бог знает куда... Но ребенка никто даже толком не искал, а отцу только говорили: «Ты что, не понял?» и ухмылялись. Потом девочку все-таки вернули – очевидно, после того, как Шурик уничтожил компрометирующие документы. Девочка стала заикаться, ходили слухи, что похитители ее изнасиловали... Жена забрала девочку и куда-то уехала. А Федосеев – запил.
          Он мог теперь буквально неделями не выходить на работу, мог появиться у себя в кабинете небритым и неумытым, в жеваных брюках – никого это не волновало. Самое интересное: начальство даже не думало его увольнять, он их устраивал – такой. А вся Нахаловка стала звать его просто Шуриком.
          И напрасно толстая сэмиха в каракуле ломилась теперь в Федосеевы ворота: у Шурика был очередной запой, а пил он всегда один, и в такие дни вообще никому не открывал – хотя бы ангел к нему с неба слетел!
          ...Спустившись с крыши, я доложил об увиденном Профессору. Тело Алмаза продолжало биться в агонии. Рецепиент носился по городу с автоматической винтовкой – сводил алмазовы счеты. А мы сидели на чердаке. Бросить это тело, принадлежавшее нашему товарищу, тело, которое все еще дышало и мучилось – мы не могли. Я смотрел на НЕГО и думал... После того, как схлынуло первое потрясение, очень даже эгоистичные мысли в голову лезли: «Неужели и такое бывает?!.. Значит – бывает. Значит – и со мной может произойти. Не хочу!! Не хочу так мучиться – хочу сразу!!! Не надо, о господи, пожалуйста, если ты существуешь – пронеси мимо чашу сию!..».
          А потом я сказал себе: «Браток, дело ведь добровольное. Профессор никого в группе силком не держит. Хочешь уйти – уйди...». И почувствовал, что мне, в самом деле, хочется уйти, убежать. Но – не убегу. Нельзя. Стыдно.   
    
          Реципиент недолго гулял. Вишневый лимузин, ободранный и помятый с одного боку, забрызганный грязью и еще чем-то, влетел в ворота «крысятника», из кабины выскочила мужская фигура, которую любой местный житель безоговорочно опознал бы, как торговца наркотиками по прозвищу «Старый Крыс». Фигура затворила ворота и приперла их какой-то железкой. Затем реципиент кинулся в тот сарай, где хранилась наркота. Через минуту сарай пылал. Сам реципиент, прихватив винтовку, укрылся в доме. И как раз вовремя! Подкатили целых три автобуса с эмблемой специнквизиции, оттуда выскочили бойцы с черными мешками на головах и окружили крысову нору по периметру.
          Они орали через мегафон, чтобы Крыс выходил с поднятыми руками – якобы, это облегчит его участь. Естественно, тот не вышел. Тогда они начали перебежками подбираться все ближе и ближе к дому. Мы с Профессором не знали еще, что конкретно сотворил реципиент в городе, но уже примерно догадывались. Сарай с наркотиками горел, пламя вот-вот должно было перекинуться на соседние строения. Неужто реципиент решил сгореть заживо?!..
          И в этот момент подкатил на американской спортивной автомашине – кто бы вы думали? - Паша Мутный!
          Мутный – представительный господин, жирный и в парадном мундире (не знаю уж, по какому случаю), предусмотрительно поставил машину под прикрытием спецавтобусов, вылез и огляделся. На его официальной морде написано было неудовольствие. К нему тут же подбежал офицер команды специнквизиции и чего-то начал докладывать. Мне хорошо было видно с чердака, как Мутный махнул рукой в направлении крысноры, благословляя бойцов на штурм. У людей, живущих без правил, тоже есть свои правила; Крыс нарушил их – и бывший подельник Мутный за это отдавал его на съедение!
          А спецназовцы уже сигали через забор, хоронясь за жиденькими кустами. Старому Крысу – реципиенту - в тот момент очень даже легко было бы подстрелить двух-трех самых оголтелых, но почему-то он этого не делал. Я видел их литые натренированные тела в серо-черном камуфляже, которые то взвивались вверх, то стелились по земле с грацией хищных кошек, видел блестевшие азартом глаза в прорезях... У некоторых маски были опущены лишь до половины лица, и я видел, как они улыбались, скалили зубы... Опасность опьяняет – по себе знаю!
          Они были молоды и храбры. Они смело шли на штурм обители зла, на задержание матерого преступника – торговца наркотиками, растлителя и убийцы!.. И я забыл, что, возможно, среди них – те, кто покалечил нашу Алину и еще многих добрых людей, забыл, как они разгоняли резиновыми дубинками стихийную демонстрацию женщин возле супермаркета «Бэби», я им все простил в тот момент! Я не хотел, чтоб их убивали. То, что делали они, было красиво!
          М-да... Но зато стоявший за их спинами Паша Мутный был отвратителен.
          Много бойцов уже находилось во дворе, слышались краткие слова команды, но все чего-то не хватало для полноты картины... Чего? Стрельбы. Потом прозвучал первый одиночный выстрел – кто-то пристрелил Тобика. Раздался короткий визг, тут же оборвавшийся. Трещало пламя – горел сарай. Спецназовец, стоявший близко к сараю, невольно заслонил от жара лицо... И тут, наконец, на крыльце халупы возникла кряжистая фигура Крыса с оружием наперевес. Грянуло сразу несколько выстрелов, он качнулся... Но устоял. Левая рука его бессильно повисла, однако в правой он по-прежнему сжимал автоматическую винтовку.   
          Тем временем Паша Мутный в своем шикарном мундире, сверкая регалиями, залез на холмик, чтобы лучше видеть происходящее. Даже привстал на цыпочки и вытянул шею по страусиному. И не заметил, подлец, как сам оказался на виду. Правда, находился он от эпицентра событий далековато, но тем не менее...
          Внимание преступника, по логическим законам, должно бы сосредоточиться на спецназовцах, идущих его брать... Но этот, казалось, их просто в упор не видел. Они ринулись к нему даже не бегом – тигриными длинными прыжками; а он, вскинув винтовку правой рукой, как пистолет, поверх их голов сделал один единственный выстрел – и Паша рухнул!
          Потом настал черед рухнуть реципиенту. Доблестные специнквизиторы накинулись на него, моментально сбили с ног и стали вдохновенно пинать коваными сапогами и бить дубинками. Я продолжал наблюдать, хотя это было достаточно тяжелое зрелище. Они пинали его – судя по всему, тяжело раненого, но живого еще, - и при том грязно матерились. Так грязно, что превзошли даже самого реципиента, который здесь же, на этом вот дворе, изощрялся какой-то час-полтора назад. Они кричали, что отобьют ему сейчас все почки, печенки, легкие, половые органы, вышибут мозги, и т.д. и т.п. Даже нам, на чердаке соседнего дома, было хорошо слышно. Надо признать, они проявили изрядное знание анатомии человека.
          А тут еще и Алмаз, точнее – бренная ЕГО оболочка – все никак не отмучается... Извивается на полу, как будто это ЕГО пинают и бьют. Да что же это такое, братцы!!??..
          Профессор не выдержал – ринулся с чердака на улицу. При этом он, кажется, еще  кричал: «Прекратите!»; слава богу, те так громко ругались, что из-за этого профессорский вопль души не услышали. Ну, я его «прекратил» – просто заломил руку за спину и силой посадил на пол. Он вырывался... Но и я ведь не в стройбате служил!.. Тогда Профессор начал ругаться - тоже нецензурно. В другое время я бы удивился - сейчас было не до того. Я его развернул лицом к стене, чтобы он не видел, а сам смотрел. Кто-то должен был досмотреть это до конца! Ведь там же на самом деле не какой-то поганый Крыс – там погибал, фактически, второй раз на дню, наш товарищ... Я обязан был досмотреть.
          Теперь вояки специнквизиции уже ничуть не походили на тигров. А были похожи на шакалов, которые терзают ослабевшего тигра. Ничего красивого не осталось – сплошная гадость. Офицер их не останавливал. Под забором валялся несчастный Тобик. Сарай почти догорел и пламя, как следовало ожидать, перекинулось на хибару Старого Крыса. А тут, как нарочно, дунул ветер – и целые снопы искр посыпались прямо нам с Профессором на головы через чердачное окошко. Я начал было их гасить, сбивать пламя... Но без толку. Да, я забыл сказать, что арендованная нами халупа была крыта камышом - и занялось мигом. Так что самое время было отсюда сматываться.
         Мне только хотелось, чтобы поскорее добили Крыса-Алмаза, и чтобы тело Алмаза отмучилось, наконец. Потому что сбежать, оставив все так, как есть, было бы  безнравственно, а пытаться спасать эти два обреченных существа – глупо и бесполезно. И, кстати, не менее безнравственно. Алмаз казнил Крыса. Спецназовцы были только ЕГО орудием. По какому праву мы стали бы препятствовать этому?
          Но бойцы, которыми я восхищался три минуты тому назад... Тьфу! И это офицерье, которое с равнодушным видом стояло, попихивая ботинком мертвого пса... Он что, не мог дать команду, чтобы реципиента попросту дострелили?!
          Одно утешало: паршивец Мутный в это самое время валялся на холмике пузом вверх, как дохлая камбала, - и никто на него даже внимания не обратил в общей суматохе. Кажется, он еще трепыхался, махал руками и звал на помощь... Потом махать перестал. Специнквизиторы все пинали и пинали реципиента...
         И вдруг что-то изменилось. Трещала крыша, охваченная огнем, по-прежнему ругался Профессор, раздавались крики бойцов и жуткие шмякающие звуки ударов, но чего-то не стало... В следующую секунду я осознал: это Алмаз, останки ЕГО навеки успокоились. И догадался: значит, и реципиент мертв. Все. ОН выполнил свою миссию. Не ту, которую на НЕГО возложили мы, а ту, которую ОН сам на себя возложил. Теперь мы имели право убраться отсюда.
          О том, чтобы вынести Алмаза из горящего дома, уже не могло быть речи. Ничего! В старину самых выдающихся воинов не хоронили в земле – сжигали. Их души, освобожденные из плена плоти, возносилась с дымом костров на небо – пировать с Перуном и Одином; так верили наши предки. Я бы хотел в это верить тоже. Мы с Профессором закрыли глаза доблестно погибшему воину, сложили ЕМУ руки на груди, постояли три секунды... А уж на традиционную «минуту молчания» времени не осталось – и так еле унесли ноги! Тут как раз пожарные, «скорая» – никому не нужная, телевизионщики, люди из прокуратуры... Много лишнего народу. Мы затерялись в этой толпе, потом потихоньку скрылись.
          Профессор ругаться перестал. Хотя рука, вывернутая мною, явно болела, он ее все время тер, машинально. По пути на базу я пытался было перед ним извиниться, но он посмотрел непонимающим взглядом и произнес с каким-то болезненным удивлением: «Что?.. О чем ты?..» А потом схватился за голову: «О Господи!..» И больше до самой базы ничего не сказал.               
          Ну, и я тоже решил лучше помолчать. Сильнее страха, что придется разделить участь ушедшего Алмаза, был у меня теперь другой страх – что не выдержит сам Профессор, откажется продолжать работу, бросит дело. Кто мы без него? Щенки необразованные. Профессору нет замены. Без него группа распадется. Кто-то ринется в обыкновенный традиционный террор, кто-то окунется в так называемую «легальную работу»: бегать по улицам с плакатами и получать резиновыми дубинками по башкам, кто-то просто уйдет – сопьется, повесится... Короче – гибнуть наши люди все равно будут. А вот эффекта от их гибели будет гораздо меньше.
          Хотелось сказать, объяснить все это Профессору... Но внутренний голос мне прошептал: «молчи!», и я язык прикусил. 
    
          Следующие дни Профессор оправлялся от шока и предавался научному анализу. Ну, а я прошел по горячим следам реципиента... Девять человек!.. Девять трупов ОН оставил после себя. Десятым стал сам. Раненых – не было.
          Для начала Алмазокрыс пристрелил, как уже было сказано, Дядю Сэма. Потом понесся в центр города и вломился к своей знакомой судье, которая, по словам Алмаза, на взятках Крыса обогатилась, купила две квартиры – себе и мужу, выгнала во вторую квартиру мужа, чтобы не мешал, ходила вся в мехах и в бриллиантах и наняла детям гувернантку – чтобы они тоже не мешали. Через подставное лицо она владела дамским магазином «Бедная Лиза»... Вот уж «бедная» нашлась, в самом деле!
          Эта судья дважды прекращала уголовные дела, возбужденные против Старого Крыса следователем Управы... Не помню, как звали следователя, но в конце концов он исчез – пропал без вести. Свидетелей находили то с удавкой на шее, то с ножом в горле. Естественно, люди уже не хотели показания давать, и сами работники Управы боялись связываться. Нашелся, правда, один настырный – явился в суд и начал орать: откуда адреса свидетелей у бандитов?! Откуда у вас, госпожа судья, новая норковая шуба?! Был скандал, на другой день его уволили. Он уехал к родителям в деревню и сейчас выращивает картошку. Говорят, был неплохой опер... Ладно, хоть не убили. А госпожа судья после того случая получила дорогой подарок – в качестве компенсации, надо полагать.
          Когда позвонили в дверь – она открыла сама. Ведь перед дверью стоял, по ее понятиям, желанный гость – торговец наркотиками Старый Крыс. Наверное, она подумала, что он ей еще подарок несет. А винтовки-то не заметила!..
          Что мне понравилось – он детей все-таки не тронул, загнал их вместе с гувернанткой в спальню и запер там, а потом уже с госпожой судьей разбирался. Причем – притащил с собой диктофон, включил на запись и поставил на шкаф. Так что теперь весь суд, вся прокуратура и «котики» могут иметь удовольствие послушать, как эта дама рыдала перед преступником, унижалась, вымаливая жизнь, предлагала «все, что угодно», даже секс в извращенной форме – только не убивай!.. А он ей орал: «Дешевка!! Да ты не стоишь патрона, который я...»  Далее нецензурно.
          И в самом деле – ее он не застрелил,  убил так, руками... Подробности опускаю.
          Потом он поехал дальше и произвел отстрел: наркоторговцев – 3 чел.,  коррумпированных работников силовых структур – 2 чел. И не сразу убивал, а сначала долго держал на мушке, высказывая все, что о них и о подобных им думает.    
          А еще одно убийство, которое он совершил, можно считать скорее актом милосердия, чем актом мести: реципиент застрелил Маленькую Крысочку. Она была в наркотическом дурмане и ничего даже не почувствовала. Так было лучше для нее.
          Полагаю, что, если две личности – Алмаза и Крыса – все эти полтора часа находились в состоянии «борьбы противоположностей»... О «единстве» не будем говорить, бог с ним!.. Так вот, если они и находились в «борьбе противоположностей», то при убийстве этой несчастной девушки доминировала личность отца. Наверное, он давно собирался это сделать, но все откладывал: рука не поднималась на дочь. А тут видит, что его время на исходе – сейчас или никогда... Поставьте себя на его место, в конце концов!
          Ну, а Паша Мутный сам напросился. Реципиент заезжал к нему – не застал, так Мутному надо было добровольно явиться на место происшествия!.. Как говорится: что искал – то нашел.
          Я сперва думал, что реципиент извел на Пашу Мутного последний патрон, который себе берег, чтобы застрелиться. Но нет: у него, оказывается, еще два патрона оставались в обойме. Почему он их не истратил? Спецназовцев пожалел - молодых, красивых?.. Они не пожалели его. Знаете, от чего он умер? Не от пулевого ранения! Я копию медицинского заключения добыл, там черным по белому написано: «множественные переломы ребер со смещением, множественные переломы нижних конечностей, разрыв селезенки, ушиб головного мозга...» и т.п. Они его просто забили насмерть. Даже если Алмаз хотел казнить Крыса именно таким жутким образом – специнквизицию это не оправдывает. Вспоминаю, как любовался ими во время штурма крысовой резиденции – и самому стыдно... Нашел, кем любоваться!.. Гестаповцы.               
               
          Прошла неделя, Профессор собрал народ - устроили «разборы полетов». Не только последней операции, а полностью всей работы, с момента создания группы. Подвели итоги и сделали некоторые общие выводы.
          Первое: срок жизни и деятельности реципиента, после вливания личности донора, получается нерационально короток.
          Хуже того второе: из всех наших реципиентов погиб естественной смертью только один – и то по причине преклонных лет. Остальные, похоже, сами искали свой конец. Рекорд длительности жизни реципиента – четыре дня, рекорд этот поставил Бизон.
          Третье: реципиенты какие-то кровожадные. Положим, Алмаз в образе Крыса «почистил» город. И когда я говорил, что я удовлетворен, то имел в виду как раз это: не обмен одного человека на другого, как в случае с Комбатом и Безобразовым или с Дедом и литератором, а  почти 1:10... Но детишки той женщины-судьи теперь заикаются, как дочка Шурика Федосеева. И мнение общественное – отнюдь не на нашей стороне. Хорошие люди жалеют убитых – плохих людей. Слишком по-зверски как-то все получилось. В итоге – никакого воспитательного эффекта, лишь куча трупов, как в американском боевике.
          Четвертое: ни один реципиент не действовал по инструкции!!
          Пятое: почему это происходит? 
          Профессор отринул свою интеллигентность и заговорил жестко. (Возможно, на него благотворно подействовало то, что я ему накануне руку чуть не сломал). И вот что он нам открытым текстом заявил:
          - Товарищи! Мне известно, что в кулуарах ведутся разговоры – почему, мол, шеф осторожничает? Почему мы размениваем жизни наших людей на каких-то бизнесменов, коррумпированных полковников или просто уголовников?..
          Ставлю вас в известность: буду продолжать осторожничать, пока не отработаю технологию до полного совершенства!
          А до тех пор вы все – героические подопытные кролики!! Хотите – плюньте мне в лицо и уйдите! Или оставайтесь и слушайте.
          Наша задача – не наказание отдельных лиц и не акты благотворительности в пользу отдельных лиц, наша задача – радикальное изменение общества и спасение Родины. А это возможно лишь в случае кардинального изменения строя и возвращения нашей страны на нормальный исторический путь развития.
          С этой целью нам предстоит в самом ближайшем будущем произвести, так сказать, замену личности ведущих политических деятелей, стоящих ныне у власти. И эти реципиенты, после вливания в них личности доноров, не должны, не имеют права носиться по городу с винтовками! И продержаться они должны на своем посту не четыре дня!.. Поймите же, наконец, что речь идет не о мести, не о терроре, а о гигантской работе, на которую уйдут годы! Все эти годы новообразованная личность будет не только трудиться на благо общества, но и терзаться воспоминаниями о своих прежних преступлениях... Да, да – своих, не надо отворачиваться от этой реальности!! Это пока вы наслаждаетесь чистой совестью!..
          Так вот: придется терпеть.             
          Убейте меня на месте – или я буду над вами экспериментировать до тех пор, пока не получу донора, способного действовать по плану! Такого, который регулярно поддерживает связь с базой, а не швыряет трубку, когда я ему звоню и...
          Простите, ребята! Я готов пожертвовать собой, пожертвовать вами... Но я не могу рисковать судьбой всей страны и всего народа. И судьбой всего человечества. Потому что все в современном мире взаимосвязано, и если мы чего-то хотим добиться, то придется со временем выходить на международный уровень.
          Помните: перед нами задача, которая не под силу одиночкам! Мы произведем смену личности не одного, а целой группы чиновников из высшей администрации. И эти люди... Эти реципиенты... Эти товарищи должны будут потом работать в тесном  контакте не только с базой, но и друг с другом. От них потребуется высочайшая дисциплина!
          И не заставляйте меня произносить вслух последнее...
          Тут он, все-таки, запнулся, и Володька за него это произнес:
     - Зарвавшихся реципиентов придется самим же и убирать!

          Из лаборатории мы вышли слегка зашуганные... Конечно, обсуждали между собой, как избежать отклонений после ухода. Неужели так уж и невозможно держать себя в руках?! Себя?.. Г-м...    
          Сафари – новый кандидат в доноры, которому дали такую кличку за то, что он был ужасно хороший снайпер, пока ему глаза не повышибали, - высказал мысль, что, возможно, нам бы не следовало брать в качестве реципиентов самых плохих людей. Тогда у реципиента, после вливания личности донора, будет больше психической устойчивости, и реципиент не станет себя вести, как самоубийца...
          Нет, глаза ему вышибли не на войне, просто он работал охотинспектором и гонял браконьеров, не разбирая чинов и званий, и однажды какой-то пьяный адъютант начальника какого-то штаба кинул в него гранату. Особенности национальной охоты!.. Тому адъютанту за это ничего не было – армейское начальство его отмазало, а охотничье начальство своего инспектора просто кинуло – сказали: «А зачем ты полез? Тебе что, больше всех было надо?». Сафари очень любит животных; на базе есть кошка Катя, она вечно у него на плече сидит.
          Так вот, Сафари высказал эту мысль, но Алина возразила, что это было бы очень нехорошо и несправедливо по отношению к реципиенту. Представляете, живет такой... Не подлец, а просто человечек средней паршивости. Взятки берет умеренно, бесчестные поступки совершает лишь иногда, причем – без всякого удовольствия... Вокруг полно лиц, куда более виновных. И вдруг не на кого-то, а именно на этого человечка средней паршивости прыгает из-за угла хищный зверь – СОВЕСТЬ!.. И начинает его терзать! Можно себе представить, как корчится в муках и орет этот жалкий человечек: «Не надо!.. Почему я должен за всех?!.. Почему именно на меня?!..».
          Я согласился с Алиной, но добавил, что главное – человечки средней паршивости никогда не занимают в мире больших постов, и мало что зависит от них. Зависит или от самых лучших представителей человечества, или от самых худших. Остальные, извините, балласт истории.
          Филиппок – он по характеру очень добрый – стал заступаться за «балласт», говоря, что это и есть те самые «простые люди», которых мы защищаем, и к тому же, если бы «простых людей» не было, а все занимались бы только борьбой за социальную справедливость, то человечество перестало бы и пахать, и сеять, и  погибло бы с голоду.
          А Володька – более жесткий – говорит: «Ничего подобного: когда с голоду борьбой займутся не отдельные представители, а все человечество, тогда белые и красные очень быстро между собою разберутся, а потом наступит мирная жизнь, так что погибнуть мы не успеем. И вообще, если бы гражданская война началась в 1991 году, то она сейчас давно бы уже закончилась, и жили бы все, как люди!».
          Но Алина заметила: «Может, она тогда и началась, а закончиться не может никак. Ну, откуда ты знаешь, что не началась? Ее же не объявляют!».
          Алина – умница. И Сафари мне тоже нравится. И вообще у нас все ребята очень хорошие...
          К вечеру на базе все утряслось, и наступил какой-то удивительный душевный покой. Филиппок играл на гитаре, Алина пела старинные русские песни:
                Были двенадцать разбойников,
                Был Кудеяр-атаман,
                Много разбойники пролили
                Крови честных христиан... 
          Помните, как там дальше?
                Вдруг у разбойника лютого
                Совесть господь пробудил...
          Это как раз тот случай.

          А потом на башенный кран кто-то флаг повесил. Красный. Не знаю, кто. Честное слово, понятия не имею! Но молодцы: на верхушку крана залезли ночью – а ведь там и сорваться можно. Стройка давно заброшена, электропитание отключено, недоделанная шестнадцатиэтажка разваливается, все проржавело... Силовые структуры суетятся, по стройке бегают, а вот лезть туда – ни у кого нет охоты. Смешно смотреть!   
          Короче, главарю госадминистрации доложили, то бишь мэру, а он у нас – мужик с юмором: велел не просто флаг снять и выбросить, а в торжественной обстановке. Расчистили у подножья крана площадку, согнали народ, поставили трибуну с микрофонами, пригласили кучу журналистов, радио, телевидение...   
          Главарь заслуживает особого разговора, биография у него – того... темная. Но сейчас мне не до него. Вот он, кстати, и сам стоит, как я уже говорил – всего в  нескольких метрах от меня. Позирует перед телекамерами и ведать не ведает, что через минуту он будет – уже не он!..  А вплотную ко мне стоит Бригадир. И старается дышать глубоко, но не напрягаясь, как нас учили: вдох – и секунды через полторы – выдох, чтобы кислород лучше впитался в легкие. Чем больше кислорода – тем лучше работают у человека мозги и все остальное. Но остальное – сердце,  желудок, печень и пр. - Бригадиру, считайте, уже не нужно. ОН это оставит здесь. Туда, как говорится, с собою ничего не возьмешь... кроме СЕБЯ. Кроме своей личности. Если она имеется.
          У Бригадира она имеется.
          Мне слышно ЕГО дыхание. Краем глаза смотрю на НЕГО – лицо у Бригадира, как мраморное. Нет, не бледное, а - как на памятнике защитникам Сталинграда. Красивый мужик Бригадир. Жаль, что такие вещи с опозданием доходят. Надо было его портрет... Но вот ОН заметил мой взгляд, обернулся и улыбнулся мне ободряюще. ОН – мне!.. Мол, ничего, брат, переживешь.
          Я-то переживу...
          Главарь с трибуны толкает речь. Начало я пропустил – думал о другом. Мэрской своей рукой он эффектно указывает то вверх – на флаг, то вокруг – вот, мол, полюбуйся, честной народ! – то категорически резко вниз – мол, в землю вгоню!.. И при том еще улыбается, как чудо из Голливуда. Все сразу хочет: и грозным администратором быть, и добреньким дядей. Телеоператоры суетятся. Что ж, подсуетимся и мы… Профессор уже почти аппаратуру отладил. Скоро Бригадиру на старт. И на финиш тоже.
          Не могу сейчас слушать этот бред про «тоталитарное прошлое», «рыночные реформы» и «окончательную победу демократии»!.. Не могу. Чувствую, как в мои уши залетают, словно какие-то инородные тела, отдельные фразы, но сознание выталкивает их обратно. За спиной у меня, между прочим, стоит наш «Рафик», там дверцы уже открыты: уйдет Бригадир – и тело ЕГО мы должны будем быстренько затащить в машину. А если кто спросит, в чем дело, скажем: «Извините, коллега наш вчера перепил... Бывает!».
          Только бы не получилось с НИМ, как с Алмазом. Нет! Не-ет!!! Мысленно я ору это во все горло: «Не-е-ет!!!», а орать, даже мысленно, нельзя: Бригадир сейчас очень чутко настроен – обостренное восприятие мира у НЕГО, ну, как у идущего на казнь... Нельзя ЕМУ настроение портить перед уходом. Нет. Просто НЕТ, без восклицательных знаков. Не может случиться этого. Даже думать об этом не хочу!
          Начинается самая драматическая часть мэрского спектакля: главарь вызывает добровольцев, чтобы лезть снимать Красный флаг. Добровольцы, естественно, подготовлены заранее. Предлагают себя в качестве скалолазов двое буржуев, которые, разумеется, туда не полезут, студент престижного ВУЗа, который тоже никуда лезть не собирается, и солдат из воинской части, что расквартирована рядом. Вот солдатика, как мне по секрету сказал один, туда и пошлют. Человек военный, представитель мужественной профессии... Мать у него в деревне одна, бедствует, за неуплату свет и воду «отрезали». А тут – возможность подзаработать. Деньги обещаны. Не знаю, сколько, но обещаны. Конечно, для прессы – это он бескорыстно, из лютой ненависти ко всему большевистскому!.. Заплатить ему должны потом, втихаря. Если не обманут парня, конечно.
          Под трибуной стоит военный оркестр. Дирижер взмахивает палочкой, и они вполне сносно исполняют «Тореадор, смелее!». Несчастный парнишка лезет. Расфуфыренные дамы в первых рядах кричат солдату: «Браво!», «Виват!». Если бы какая-нибудь из них узнала вдруг, что ее дочь встречается с этим вот солдатом – боже, какой был бы скандал!.. «Он тебе не пара!!» – орали бы. И «Виват» бы никакой не помог.
          Главарь задирает голову вверх и смотрит, как парень лезет. Операторы снимают. Мы притворяемся, что тоже снимаем. Хотя мы сейчас уже совершенно другое делаем.
          Очень хорошо и удобно, что мэрская голова находится именно под таким углом. Бригадир становится под прицел. Кладу руку на кнопку «пуск», вижу, как ОН тоже поднимает голову под тем же углом, что реципиент, и смотрит на флаг. Красный флаг. Серое небо. Шепот Профессора: «Пошел!». И я жму.
          Тело Бригадира начинает медленно оседать... И я, как тогда, в самый первый раз, на минуту упускаю из виду реципиента, хотя не должен этого делать. Подхватываю на руки Бригадира. Пульса у НЕГО уже нет. Ура! Чаша Алмаза миновала ЕГО. Может - минует и меня?..
          Хочется стереть пот со лба, но заняты руки. Бригадира перехватывает у меня Филиппок, а Филиппок здоровенный - один проворно затаскивает труп в «Рафик», и, кажется, успевает сделать так, чтобы никто не заметил. Поднимаю глаза, смотрю на трибуну... Ну?!..
          Ничего особенного. Реципиент стоит, как стоял, вскинув одну руку к виску, словно силясь чего-то вспомнить. Пауза в его речи была сделана еще до, так что его молчание – естественно. Тем более что вся толпа, затаив дыхание, следит за действиями солдатика.
          Впрочем, не совсем так. В задних рядах, где публика попроще и победнее, слышен ропот скрытого недовольства: «красное им не по нутру», «заставили пацана», «сам, небось, не полез», и прочее в том же духе. Не обошлось и без традиционной реплики: «вот она, нынешняя-то молодежь!». Солдат, тем временем, добрался до флага.
          Когда этот парень, не ведающий, что творит, отвязывал Красный флаг, я снова упустил из виду реципиента. Забыл про все, смотрел вверх, не отрываясь; было такое ощущение, словно опять на моих глазах кого-то должны убить, а я ничего не могу поделать. Вообще-то я не желаю этому солдатику никакого зла, но если бы в тот момент он сорвался и загремел костями – моя душа отдохнула бы!.. Однако, сняв Красный флаг, солдат не бросил его вниз, в лужу, как было задумано по сценарию - видно, рука не поднялась. Хотя, одну лужу (знаю из достоверных источников!) специально оставили, чтобы было, куда кидать, не засыпали песочком. Но вместо этого солдат сует флаг за пазуху и начинает спускаться. Вот теперь я очень боюсь, как бы он не упал... Наконец, вспоминаю свои обязанности и возвращаюсь к наблюдению за реципиентом.
          Наверное, я что-то сделал неаккуратно, привлек внимание – на меня уставился охранник. Но тут реципиент подмигивает мне по-приятельски, а охраннику что-то шепчет на ухо, и тот ухмыляется. И мне становится по-настоящему хорошо!.. А потом я прослеживаю взглядом направление, куда указал охраннику реципиент: ага, дверь «Рафика» не закрылась, оттуда торчат ботинки Бригадира... Реципиент шуточками и прибауточками поддерживает нашу версию о том, что «коллега перепил», шутит по поводу своего собственного бездыханного тела. А может, оно для НЕГО уже – как сценический костюм, сброшенный актером, когда надо срочно вживаться в новую роль? И ЕМУ не жалко себя в прежней роли - не до этого.
          Не могу объяснить, не могу описать словами, но вижу, вижу! – как личность донора мягко и властно, без рывков, с неотвратимостью рока овладела реципиентом. ОН даже не ломал мэра – просто как бы сел верхом и поехал. Спокойно так... Словно всю жизнь на главах госадминистрации ездил!..   
          Солдатик благополучно слез. Оркестр в честь его исполняет «Так громче музыка играй победу!». Реципиент, улыбаясь, снисходительным пальцем подманивает «героя» к себе.
          Телевизионщики роятся вокруг, пока парень идет к трибуне. А когда служивый вытаскивает из-за пазухи и сдает мэру красное полотнище с золотой эмблемой в верхнем углу, музыканты, не зная, чего бы еще придумать, исполняют нечто вроде «По улицам ходила большая крокодила». Реципиент добросовестно дожидается, пока кончится эта музыка.
          - Ну что ж, - отеческим тоном говорит он, принимая на руки Красный флаг, - неплохо, очень неплохо сделано... Хвалю!..
          При этом он разворачивает полотнище и немножко помахивает Красным флагом перед толпой, притихшей на сей раз от удивления. Зато все могут убедиться, что флаг и правда сделан неплохо: традиционные размеры соблюдены, изображения серпа и молота,  вырезанные из желтой ткани, аккуратно нашиты... Видно, у них в группе есть тоже девушки: женская рука чувствуется.
          Дав возможность гражданам оценить красоту и величие того, что они по своей глупости утратили энное количество лет назад, мэр складывает флаг вчетверо и, с подчеркнутой аккуратностью, прячет в кейс.
     - Флаг этот мы отдадим в городской музей, - заявляет он невинно и
безапелляционно. – Это – историческое достояние истории, реальное отражение реалий, факт политической борьбы в демократическом обществе... И вообще!
     Тут он оборачивается к своему первому заместителю – отвратительному
антисоветчику, владельцу всех аптек в городе, трижды уходившему от уголовной ответственности за хищение муниципальной собственности:
     - Билл Клинтонович, распорядитесь, чтобы экспонат, соответствующее
описание, история появления флага – в музей... Чтобы, в общем, было!
     Вообще-то, мэрского зама зовут Борис Климентьевич, а не Билл
Клинтонович. В первых рядах – смешки, в задних – почти что хохот. На лицах руководящих лиц, которые на трибуне – кривые, злорадные улыбки. Охранники молча давятся от смеха... Бэ Ка позеленел, но ответил: «Есть!». Ибо знает кошка, чье муниципальное имущество съела, и хвост ее намертво зажат в кулаке нашего замечательного реципиента. Хорошо, Бригадир, очень хорошо!!
          А он нам опять подмигивает!..
          Вижу боковым зрением: в «Рафик» залезает Алина, и там они вдвоем с Филиппком что-то делают – наверное, упаковывают в мешок.
          Но солдат все еще стоит под трибуной, и выглядит очень глупо на фоне важных господ и военного оркестра: худенький, одинокий... Он не знает, что ему теперь делать, и не смеет без приказа уйти. Наконец, реципиент вспоминает про «героя дня» – но лучше б не вспоминал! Важным мэрским голосом с трибуны он произносит:
     - А вот этот молодой человек заслуживает награды. Вы сняли Красный флаг?
     - Так точно...
     У солдатика возникают уже сомнения, стоило ли стараться.
     На глазах у всех, нагло и откровенно, реципиент запускает руку в карман и достает деньги. Толстую пачку. Причем, «зеленых». Мусоля палец, отсчитывает триста баксов, при этом вполголоса бормочет: «Сто, сто пятьдесят, двести, двести пятьдесят, триста...». А микрофон-то у него под носом! По рядам – опять волна смеха: «Смотрите, триста сребреников! Так точно!». Солдат медленно, но верно краснеет. Потом бледнеет, когда реципиент сверху, словно с высоты трона, протягивает ему купюры. На парня шикают руководящие лица: «бери, бери!..». А что им еще остается, если не шикать?.. Сценарий испорчен бесповоротно, причем, испорчен самим главарем госадминистрации, но если теперь, в довершение ко всему, парень принародно не возьмет деньги – еще хуже, еще позорнее будет для «демократов»!
          Да, но солдатику-то каково?! 
          Нет, Бригадир, при всем моем к тебе уважении – это уж ты загнул... Слишком. Через край. Нельзя же так с человеком!
          ...Ну, а многодетных матерей бросать за решетку, когда они просят для детей немножко еды – это можно?.. Сажать подростков на иглу можно?.. Переломать руки девушке за то, что она держит плакат «Не повышайте плату за обучение», не давать получку рабочим, позволять людям в больнице умирать, когда их можно спасти, но у них, видите ли, нет денег?.. Отрезать той старушке в деревне воду и свет?.. Думать надо, прежде чем Красные флаги обрывать с кранов!
          Солдата заставляют взять деньги, после чего он негероически смывается с места происшествия. А реципиент – синтез мэра с Бригадиром – произносит еще одну кратенькую речь, в коей обязуется изыскать средства для окончания вот этой «долгостройки», чтобы заселить сюда очередников из того самого общежития, где недавно рухнула кровля. Кажется, он действительно собирается это сделать. На трибуне, за спиной мэра – тихий переполох: каждый из его окружения прекрасно знает, что казна разворована, и поэтому теперь деньги на завершение строительства можно взять только в их карманах! А главарь – он у нас такой... Может, ему рейтинг повысить хочется? А кто-то здесь за это страдай!..
          Нет, все правильно, Бригадир.
          Чувствую, как кто-то тяжело наваливается мне на плечо. Это Профессор. Он хотел меня просто по-дружески обнять, но от усталости не держится на ногах.
     - Получилось...
     - Получилось. Сядьте в машину. Мы закончим без вас.
     - Ох, неужели получилось?!..
     - Да. Получилось. Все хорошо.
          Он – только человек, хотя и гений, конечно. Он тоже нуждается в отдыхе, и даже больше, чем мы – потому что работает больше всех и несет такую моральную ответственность, какая нам и не снилась. Появляется Филиппок и, на правах всеобщего ассистента, забирает Профессора в машину – просто утаскивает под руки. В машине лежит мешок со смертью – а я хочу, чтобы любимый и уважаемый мною человек там отдыхал... Привыкли мы, вот что. Интересно, хорошо это или плохо?
          Торжественное снятие Красного флага завершено. Народ разбредается. Реципиент со свитой садится в машину и уезжает, нахально улыбнувшись мне на прощание. Я устал, как собака, как три собаки.
          ...Бригадира будем хоронить завтра.
          Первый сеанс связи с реципиентом тоже завтра, в 6.00. ОН сам должен позвонить.
          Я верю: Бригадир позвонит.
          Мы с Володькой вдвоем зачехляем штативы и сматываем провода. Володька говорит:
     - Ты же пишешь! Напиши ЕГО биографию. Можно даже приукрасить
немного. Ведь ОН этого заслуживает!
     А я отвечаю:
     - Не... Уже не успею. Послезавтра я ухожу. У меня совместимость с
прокурором республики.