Глава 2. Танец Рио, или воспоминания о Салале

Глава 2. Танец Рио, или воспоминания о Салале.

Воздух в «Хищнике» был густым, как бульон. Пахло пережаренным маслом, дешевым одеколоном и вечной петербургской сыростью, просачивающейся сквозь щели в рамах. За окном, под моросящим дождем, тускло светился красный крест на здании напротив — ироничный символ надежды для всех ночных путников и потерянных душ.

За деревянным столом из искусственно состаренной лиственницы, сидели они пятеро. Барабанщица Лиза, с вечно усталыми, но живыми глазами. Ржевский, развалившись на стуле, словно только что сошел с полотна какого-то декадентского художника. Калдиночка, с необычной решимостью в глазах, еще не до конца просохшей после внутреннего дождя. Рита, всегда свежая и веселая. И Рио — молодой человек с кукольным, почти слишком правильным лицом, в котором читалась усталость поколения, выросшего на стримах и сторис.

— Любовь... — произнесла Рита, растягивая слово и крутя в пальцах мокрую соломинку. — Это пепси. Большая порция.

— До отрыжки, — добавила Калдиночка, и на ее лице промелькнула та самая дерзкая улыбка. — Но лучше спрайт. И с ромом.


Ржевский хрипло рассмеялся, отхлебывая из стакана что-то мутное и крепкое.
— Ну что, Рио, — обратился он к молодому человеку. — Раздел ищет публики? Ну что, как себя чувствуешь после своей Салалы? Готов к новым подвигам? Или еще не отошел?

Рио вздохнул. Его рассказ был не повествованием, а скорее сбивчивым потоком сознания, нервным, обрывистым, как скроллинг ленты.
— Давай начнем с самого начала, с той развилки... Самолет. Изначально план был — вчетвером. Я, Леся и наши друзья. Полная команда, своего рода маленький отряд. Но судьба, как всегда, внесла коррективы. Сначала наших друзей не взяли — отсеяли на каком-то этапе. Мы остались вдвоем. А потом... потом у Леси возникли семейные обстоятельства. Серьезные. И она тоже отказалась. Я остался один. Полностью один.

И вот я уже смирился с этой мыслью, настроился на одиночную миссию. Принять всё плечом, как обычно. Просто делать то, что должен. А потом — сюрприз. Полная неожиданность. Она тайком написала Корсару, всё утрясла и решила лететь. Я... я даже не знаю, что почувствовал. С одной стороны — облегчение, ведь я не один. С другой — легкая обида, недоумение. Почему не сказала сразу? Почему это был секрет? Я уже настроился на одинокого волка, а тут снова команда.

Этот клубок эмоций... он стал таким плотным из-за нашего прошлого опыта. В Китае мы уже проходили через подобное. Полтора месяца постоянных конфликтов на чужой земле. Это было тяжело. Мы будто проверяли друг друга на прочность, как два камня, которые трутся и иногда высекают искры, а иногда — просто царапаются. Было трудно друг без друга, но и вместе было непросто. Однако мы выдержали, прошли через это. Вышли иначе, но вышли.

И вот новый виток. Новый вызов. Идея была в том, чтобы убить двух зайцев: путешествовать, увидеть новый кусок мира и одновременно заработать. Совместить приятное с полезным. Сделать это вместе. В итоге так и вышло. Мы сели в этот самолет — уже не как просто парень и девушка, а как напарники, прошедшие огонь и воду. С багажом обид, недоговоренностей, но и с огромным опытом, который не купишь ни за какие деньги.

Он говорил, не глядя ни на кого, словно ведя диалог с самим собой. В его речи сквозила та самая «проблема поколения» — гиперсвязность, приводящая к одиночеству, постоянная необходимость быть на связи, которая лишь подчеркивала разобщенность.

Самолет... Это просто какой-то аквариум с сжатым воздухом и странными людьми. У меня внутри — адреналин, смешанный с легким страхом, как дрожь от струны. Я как будто бы вжимаюсь в кресло, становлюсь меньше, стараюсь быть невидимкой. Мой старый добрый паттерн: «тише воды, ниже травы». Срабатывает автономно.

Но потом мой внутренний сканер начинает пищать. Глаза сами цепляются за детали. Вот этот слишком громко смеется — нервничает. А этот с каменным лицом — либо профессионал, либо псих. Я молчу, но мой мозг уже рисует схемы, расставляет маркеры: свой-чужой, опасно-норм.

Аэропорт... Это вообще сюр. Яркий, гулкий, вечный поток людей. Иллюзия выбора, свободы, этот самый... максимальный мэч. А я просто плыву в этом потоке, ни с кем не контачу, я просто наблюдаю со стороны, как будто смотрю кино про чужую жизнь.

А потом этот дом... Я до сих помню это ощущение. Мы заходим, и я просто остолбенел. Это не шок, это было ощущение, что нас развели. Серые стены, теснота... Нас вчетвером в эту коробку! У меня в голове включилась сирена: «КАК? Как здесь можно жить? Это нереально!». Просто коллапс пространства.

Но люди ко всему привыкают. И мы привыкли. Постепенно это стало просто фоном, локацией. Потом были выяснения отношений с Корсаром... Этого нельзя было избежать. Если бы я был один, я бы, может, проглотил это, проигнорировал. Но я был не один. Рядом Леся. А я — мужчина. И включилось что-то древнее, какая-то проводка в мозге замкнула: я отвечаю за нее. Это не обсуждается, это факт. Это уже не веселье, ответственность за двоих... И эта ответственность давила в десять раз сильнее, чем если бы я рисковал только собой.

А потом — шоу... Сначала было отвратительно. Первые дни. Я не понимал правил этой игры, не видел в ней смысла. А потом... а потом меня зацепило. Я поймал свой ритм, азарт, кураж. Стал вкладываться по полной, искать в этом свой кайф. Потому что тут работает простое правило: либо ты находишь в процессе свой драйв, либо ты просто сходишь с ума от этого безумия. Я выбрал драйв.

Он умолк, уставше смотря на свой стакан. Его монолог был криком о ментальном здоровье, зажатом между молотом перформанса и наковальней социальных ожиданий, о жажде свободы самовыражения, упакованной в формат шоу.

— Погоди-ка, — перебил Ржевский, прищурившись. — Ты мне вот что скажи. Все эти твои «кайфовал от процесса». А где же главный приз? Где тот самый, горячий, ради чего, по мнению старины Фрейда, вообще все крутится? Тебя что, секс не волнует?

Рио посмотрел на него с искренним удивлением.
— При чем тут это? Речь не об этом. Речь о... опыте. О чувствах. О том, чтобы что-то почувствовать по-настоящему.

В это время Рита наклонилась к Калдиночке, ее голос стал тихим, почти интимным, под аккомпанемент дождя за окном.
— А знаешь, мне вот что интересно. Все твердят: деньги, деньги, деньги. А для меня... они не то чтобы очень важны. Ну, есть и есть. Нет — ищешь. Но это не главный двигатель.

Рио услышал это и кивнул, оживляясь, найдя наконец родственную душу.
— Вот! Именно! Деньги — это так... скучно. Это просто ресурс. А главное — это...

Рита и Рио посмотрели друг на друга и сказали почти хором:
— ...Любим рефлексировать.

И в их глазах вспыхнул один и тот же огонь — огонь поколения, которое покупает абонемент в спортзал не для тела, а для ментального здоровья, которое ищет не секса, а «разбора чувств», не денег, а «экологичных отношений».

И тут словно что-то щелкнуло. Рио вдруг улыбнулся своей кукольной улыбкой, посмотрел на Лизу и Риту.
— А не спеть ли нам?

Он что-то пролистал на телефоне, нашел бит. И они запели — три чистых, немного наивных голоса, сливаясь в странную, но искреннюю гармонию.

(На мотив лёгкого, меланхоличного инди-попа)

We scroll through the nights, in electric lights,
Our hearts are full of endless quotes.
We’re building our walls with emotional calls,
And sailing in our lonely boats.

We don’t need the lust, the old-fashioned trust,
We crave the feels, the real, the deep.
We’re healing our minds, leaving past behind,
And promises we never keep.(1)

И под этот наивный и безумно честный гимн они встали и пошли в джайв. Неистовый, немного угловатый, но полный какой-то отчаянной радости жизни. И под конец танца они поцеловались — не страстно, а как-то по-дружески, по-современному, словно скрепив этой странной печатью свое понимание.

Ржевский и Калдиночка смотрели на них.
— Нил Хау и Уильям Штраус, — вдруг сказала Калдиночка. — «Четвертое превращение». Про поколения. Это же про них. Циклы. Они — «художники». После нашего кризиса. Чувствительные, рефлексирующие, собирающие по крупицам...

— Чушь собачья! — рявкнул Ржевский, наливая себе еще. — Все эти ваши психологи с теориями! Делить людей на поколения, как скот по породам! Кроме старого добряка Фрейда, конечно. Он хоть признавал, что всеми нами движет одно и то же древнее, как мир, либидо! — Он подмигнул Калдиночке. — Он бы точно оценил мой шедевр: «Запах горячего секса проплывал с утра мимо»! Это вам не рефлексируйте!


— Это не чушь! — вступилась Лиза, вернувшись к столу с раскрасневшимися щеками. — Это система! Циклы истории! Они другие, и это нормально!

— Нормально? — фыркнул Ржевский. — Они не живут, они рефлексируют о процессе жизни! Целуются, как будто ставят лайк под постом!


Спор нарастал, но в нем не было злобы. Это был спор ради спора, пир во время чумы мысли.

И тогда Ржевский, чтобы всех перекричать, вдруг подхватил Лизу  под руку и зашагал в ритме аргентинского танго,  страстно наклонил Лизу, а потом завертел на руках и впился в губы. Потом затянул хриплым, нестройным, но полным какого-то уличного шарма голосом на ломаном французском. Лиза, хохоча, подхватила.

(На мотив старого шансона)

Amour, c’est pas pour les sages,
C’est un feu qui br;le les pages.
On s’embrasse, on pleure, on rit,
Et puis un jour, c’est la nuit.

Amour, c’est un vin qui pique,
Une blessure chronique.
On en meurt, on en revit,
C’est tout ce qui nous reste aujourd’hui. (2)

И под этот гимн всему временному и вечному, под этот смех сквозь слезы, все они — и рефлексирующие зумеры, и уставшие миллениалы, и циничный поручик — поднялись. И начали танцевать. Все вместе. Неважно как. Потому что в этом и был главный смысл — в этом мимолетном братстве одиноких душ, нашедших друг друга в ночи, напротив Красного Креста, в забегаловке «Хищник».

И на мгновение, очень короткое, показалось, что все теории — правда. И все они — ложь. А правда только в том, чтобы танцевать, пока играет музыка.

Примечания:

(1) перевод с английского:

Мы ночи листаем при свете настольной лампы,
Душой набивая чужой остроты инвентарь.
Мы возводим баррикады из смс-телеграмм,
И каждый в своей одиночной лодке — как встарь.

Не нужно нам плоти. Доверие? Слишком старомодно.
Нам нужен "вайб", чтоб продрал до костей, до мурашек.
Мы лечим себя, выметая copья из комода,
И список благотворительных наших затрат — он всегда на бумажках.

(2) перевод с  французского:

Любовь — не удел мудреца, не привилегия класса,
А пламя, что жжёт твои книги, и рукописи, и папки.
Мы тискаем друг друга, хохочем, рыдаем — и разом
Гаснет свет в конце коридора, и всё — в беспорядке.

Любовь — это терпкое, тронутое кислотой,
Что пьёшь, закусывая сигаретой у спящей стены.
Хроническая болезнь, где последний укол — пустота.
Умирают от этого. И воскресают. И это — взамен тишины.