Глава 3. Тени на стене сознания

Глава 3: Тени на стене сознания

Калдиночка сидела на краю кровати в своей комнате в Страпоновой усадьбе. Комната была маленькой, с единственным окном, выходящим на задний двор, где сушилось белье и вечно пахло влажной землей и тлением. Она смотрела на свои руки — эти тридцатилетние руки, которые уже успели столько сделать и так мало почувствовать.

В голове звучал голос матери: “Дочь, что скажут люди? Наш род всегда держался чести и достоинства”. Голос был тихим, но настойчивым, как будто мать стояла прямо за спиной. Калдиночка вздрогнула и обернулась — комната была пуста, лишь тени от заходящего солнца ложились на стены причудливыми узорами.

Она встала и подошла к зеркалу. В отражении смотрела на нее женщина с усталыми глазами и слишком серьезным выражением лица. “Тридцать лет, — прошептала она. — Тридцать лет, а я все еще боюсь жить. Боюсь сделать что-то не так, нарушить невидимые правила, которые кто-то установил для меня давным-давно”.

Ей хотелось все отпустить. Ощутить ту легкость, которую она видела у других женщин — тех, что могли смеяться громко, не прикрывая рот рукой, танцевать, не думая о том, как это выглядит со стороны, флиртовать просто ради удовольствия, без мыслей о завтрашнем дне.

“Почему я не могу? — спрашивала она свое отражение. — Почему каждая моя улыбка должна быть взвешена на невидимых весах приличия? Каждый взгляд — оценен на предмет правильности?”

Она представила себе ночь с незнакомым мужчиной. Просто так, без обязательств, без долгих разговоров о будущем. Только тепло кожи, запах чужого тела, мимолетная близость. И сразу же по телу пробежала дрожь страха. Не физического страха — нет, а страха перед осуждением. Перед тем, что подумают. Что скажут. Как это отразится на семье.

“Наша честь — это наша одежда, — говорил отец. — Запачкаешь ее — и уже никогда не отмоешь дочиста”.

Калдиночка закрыла глаза. Ей так хотелось снять эту одежду. Хотя бы на одну ночь. Почувствовать ветер на коже, а не через слои правил и запретов.

В комнате вдруг стало холоднее. Она открыла глаза и увидела его. Мессир Баэль стоял у окна, прислонившись к раме. Его темный костюм сливался с сумерками, и только лицо выделялось бледным пятном.

“Опять мучаешь себя, дитя?” — его голос был мягким, почти нежным.

Калдиночка не удивилась его появлению. В последнее время он стал появляться часто, всегда в моменты ее самых тяжелых раздумий.

“Я не могу, — прошептала она. — Я хочу быть другой, но не получается”.

Баэль подошел ближе. Его движения были бесшумными, как скольжение тени.

“А кто сказал, что нужно быть другой? Может, нужно просто перестать быть чьей-то версией себя?”

Он сел на край кровати рядом с ней. Пружины скрипнули под его весом, хотя казалось, что он не должен иметь веса вовсе.

“Расскажи мне о счастье, — попросила Калдиночка. — Какое оно?”

Баэль улыбнулся, и в его улыбке была вся грусть мира.

“Счастье? Это когда ты перестаешь бояться быть несчастной. Когда принимаешь, что боль — это часть жизни, а не наказание за неправильно прожитые годы”.

Он положил руку на ее ладонь. Его прикосновение было прохладным, но не холодным.

“Ты так боишься сделать ошибку, что не делаешь ничего. А жизнь проходит мимо, оставляя тебя стоять на берегу, пока другие купаются в реке чувств”.

Калдиночка смотрела на их руки — ее живую, теплую, и его — бледную, почти прозрачную.

“Но как перестать бояться? Как отпустить все эти голоса в голове?”

“А ты попробуй послушать не то, что они говорят, а почему они это говорят, — предложил Баэль. — Страх осуждения — это часто просто страх потерять любовь. Но разве любовь, которая зависит от твоего идеального поведения, вообще стоит того?”

Она задумалась. Впервые кто-то сказал ей такое. Все всегда твердили о долге, о чести, о правилах. Никто — о праве на ошибку. На собственную жизнь.

“Я хочу чувствовать, — тихо сказала она. — Хочу, чтобы сердце билось чаще не от страха, а от предвкушения. Хочу просыпаться с улыбкой, а не с тяжестью в груди”.

Баэль кивнул. “Тогда начни с малого. Разреши себе маленькую неправильность. Невинную. Просто чтобы почувствовать вкус свободы”.

Он встал и подошел к окну. Сумерки сгущались, и первые звезды зажигались на небе.

“Знаешь, самая большая тюрьма — это та, которую мы строим сами в своей голове. И ключ от нее всегда у нас в кармане. Нужно только найти в себе смелость воспользоваться им”.

Он обернулся к ней, и его глаза светились в полумраке странным светом.

“Любовь... мы так боимся ее. Особенно той, что приходит без разрешения, без гарантий, без обещаний вечности. А ведь именно такая любовь и бывает самой настоящей”.

Баэль начал напевать. Его голос был тихим, мелодичным, и слова лились на незнакомом языке, но она понимала их смысл без перевода:

“Doucement, ma ch;re, ferme les yeux,
L’amour que tu crains viendra ; toi.
Il n’aura pas de nom, ni de lendemain,
Mais il sera ; toi, pour ce soir enfin.

Oublie les r;gles, oublie les peurs,
Laisse-toi porter par ses chaleurs.
Ce p;ch; si doux, ce moment vol;,
Est un don du ciel, ; toi offert.

Dans ses bras, oublie qui tu dois ;tre,
Sois simplement toi, sans na;tre.
Car l’amour qui compte, le vrai, le profond,
Est celui qui lib;re, sans condition.” (1)

Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Калдиночка сидела, не двигаясь, чувствуя, как слова проникают в самую душу, смывая слои страхов и запретов.

Баэль улыбнулся ей и медленно растворился в сгущающихся сумерках, как будто его и не было.

Калдиночка осталась одна. Но теперь одиночество не казалось таким тяжелым. Она подошла к окну и посмотрела на звезды. Где-то там была ее семья, ее прошлое, ее правила. А здесь — она сама. Со своими страхами, но и со своими желаниями.

Она достала из сумки тушь для ресниц и подвела глаза. Потом надела то платье, которое всегда считала слишком ярким. Посмотрела в зеркало — и улыбнулась своему отражению.

За дверью слышались звуки музыки — сегодня в усадьбе снова были посиделки. Она глубоко вздохнула и вышла из комнаты.

Шаг за шагом. Сначала разрешить себе надеть яркое платье. Потом — улыбнуться незнакомцу. А там... посмотрим.

В конце концов, жизнь слишком коротка, чтобы постоянно бояться быть счастливой. Даже если это счастье кому-то покажется неправильным.

Главное — чтобы оно было настоящим.

Примечания:
(1) перевод с французского

Закрой глаза, моя дорогая. Сейчас.
Любовь, которой ты так страшишься, придёт.
У неё не будет имени. И «завтра» погаснет, как свет в окне.
Но сегодня — она твоя. И ты — её. Вот и всё. Черед?

Забудь о правилах. Вычеркни страх.
Позволь себя нести этому теплу.
Этот грех, что легче дыханья впотьмах, —
Как отсрочка, данная взаймы, — поутру

Ты проснёшься другой. Но сейчас, в кольце
Его рук, забудь, кем ты числишься в списке бытия.
Будь собой. Не той, что должна быть. Просто — пловцом в конце
Океана. Потому что та глубина, где «я»

Исчезает, — единственная, что стоит всех
Наших клятв и ужимок. Любовь не затем,
Чтобы строить, копить, клянчить. Любовь — это бег
От себя. И возврат. Без условий. Совсем.