Солнечные грани

           Высокая бетонная стена. Колючая проволока. Из собачьего питомника слышан лай охранных собак, а за колючей проволокой и высокой стеной раздаётся подростковая речь. Девочки четырнадцати-шестнадцати лет выгуливают свои сорок пять минут после «школки». В шумной стайке девочек-подростков кто-то прячет в кулачках то, что испускает струйку сигаретного дыма. Кто-то, прогуливаясь в одиночку, притаил в кармане фартука самодельную куклу и тихонечко с ней разговаривает. Притаил, потому что если её обнаружат, то обязательно заберут, как запрещенный к хранению предмет. Кто-то просто шатается по территории, углубившись в свои мысли или мечты. Шумная компания девочек периодически взрывается хохотом и вместе с дымом над ней поднимаются смешки, разбавленные матом и взрослой сальностью.
Женька сплёвывает несколько раз на землю сквозь зубы. Девчонки забили косяк из окурков Беломора, подобранных у офицерской столовой, и какой-то дурной травы. На языке щиплет и горько. Она садится на проржавевшую трубу, играющую роль ограды, и расслабляется телом. В голове шум и быстро сменяющиеся мысли обо всём. Вновь всплывает непокидающее в последнее время чувство, что она что-то потеряла в этой странной жизни или сама потерялась. Она поднимает голову к солнцу. Колючие и жесткие лучи солнца цепляются за молодую кожу. Но это тепло не дает ни уюта, ни спокойствия. «Какое-то стрёмное солнце», – отмечает про себя Женька.
Сейчас ей шестнадцать лет, но попала она сюда в двенадцать.

Как она сюда попала? Ну да, была непослушной, ну да, была дерзкой! По-другому её можно было бы назвать просто личностью, ищущей себя в жизни. Но все её шалости, конечно же, не заслуживали детской зоны под названием «спецшкола». Помог случай. Действительно досадный случай.
Начало сентября в том году выдалосьпо-летнему теплое, и по этой причине окна в классе были распахнуты. Женька только что вошла в класс: ей пришлось собирать содержимое портфеля, который швырнул в окно давний Женькин враг и известный хулиган Вешков Андрей. И это было уже не в первый раз. На последней перемене все повторилось. Андрей схватил злосчастный портфель и снова ловко запустил его в открытое окно. Женька набросилась на Андрея, а он помчался по партам, весело хохоча и обзываясь. Обидчик был настигнут, и началась схватка. По какой-то роковой случайности они оба оказались на подоконнике и в следующее мгновение уже летели вниз со второго этажа.
Ветки деревьев хлестали в лицо, затем был тупой удар о землю. Оба упали на клумбу. Женька села, а Андрей лежал. Глаза его были открыты, он еще дышал, его голова лежала на свежевыбеленном поребрике клумбы, который быстро становился красным. Через минуту Женька встала и, шатаясь, пошла прочь, потом побежала. Кажется, кто-то кричал. О том, что Андрей уже мертв, она узнала позже. Всё выглядело так, будто именно она толкнула его в окно, а он, падая, ухватился за неё.
Вот так все и началось. К этому припомнили все её прежние шалости. Но беда заключалась ещё в том, что в эту молотилку детских судеб её отправили двенадцатилетнюю, хотя правила предусматривают лишение свободы только с четырнадцати лет. Администрация спецшколы была удивлена и послала запрос в отправную точку: не вышло ли ошибки? Но оттуда пришло подтверждение – все так. Вот такое страшное вышло исключение. Для ребенка в двенадцать началась совсем не детская жизнь.

Прогулка закончилась. Теперь нужно идти в цех на пошив рабочих рукавиц. Выработать норму – кровь из носу. Спросят без скидок. Нет выработки – накажут. Виновных искать не будут, достанется всем. А если из-за невыработки пострадают и другие, то ночью девчонки автору добавят ещё тёмную через одеяло. Синяков обычно не остаётся.

Начало следующего дня было обычным, ничем особо не отличающимся. Разве что некоторые воспитатели немного косились на Женьку. После утреннего развода в жилое помещение вошла старшая воспитательница и громко известила: «Валчугова Евгения! Собирайся! С вещами на выход!»
Такие возгласы здесь звучали нечасто, но означать могли всё что угодно: и перемещения в другие отряды, наказания или неожиданную свободу. Объяснять здесь никто ничего не будет, спрашивать об этом бесполезно – «всё узнаешь!» Поэтому можно представить, что внутри у Женьки засвербело: «После трех с половиной лет на одной шконке?! Куда теперь?! И чего ожидать?..»
К Женьке потянулись взбудораженные девчонки: авдруг свобода? Кто-то обнимал, кто-то просто протягивал руку. Звучали возгласы в поддержку, кто-то просил заскочить к их родным, если она выйдет на свободу. Самые близкие подружки смахивали слезинки, но так, чтобы никто не заметил. Слёзы здесь не уважали.
Собрав немногочисленные вещи, Женьки, её повели в административный корпус. Она пыталась уловить своё будущее хотя бы в поведении или в голосе воспитательницы. Но работники пенитенциарных учреждений умели сохранять каменные, а может, безразличные лица.
В комнате, куда завели Евгению, сидела комиссия в гражданской одежде, в погонах и медицинских халатах.


После некоторых формальных вопросов ей зачитали указ об освобождении.

С этого момента Женькина жизнь приобрела другой окрас.
Её провели в офицерскую столовую, где она как свободный человек смогла поесть то, о чем все эти годы только мечтала. Не как-нибудь чищенную, разрезанную на четыре части и брошенную в бульон с целой селедкой картошку и не картофельные очистки, сваренные в консервной банке, а нормальную жареную картошку. Не просто запах мяса, которое ели охранные собаки, а нормальную котлету. И, конечно, чай. Может, не такой крепкий, но натуральный. А пирожное к чаю – так это просто забытый вкус кондитерского счастья.
Потом Женю поместили на сутки в гостиную комнату, уже не ограничивая её время режимом. Утром она должна была вдохнуть того воздуха, который витал за пределами учреждения.
Мысли сбивались. На фоне внутренней пульсирующей радости строились различные планы, чтобы реализовывать мечты, которые уже давно обосновались в её юношеской жизни. А в голове звенело: «Свобода! Свобода! Свобода!» И осознание этого события отзывалось приятной волной по всему телу.
Началось Женькино возвращение.

Ночь прошла быстро и бессонно. На дорогу новой жизни они вышли вдвоем. Для неё – Евгении Валчуговой – это был путь к новой жизни, а для старлея Саркиса Карапетяна – просто служебная дорога. Он должен был сопроводить её до места проживания и передать в руки местного отдела по делам несовершеннолетних, где её должны были зарегистрировать.
Совсем небольшая наличность, выданная в колонии, грела ей карман. А теплая летняя погода, утренний воздух, щебечущие птицы, встречные люди, в легких летних ярких одеждах создавали пьянящий эффект сказочного начала. И над всем этим светило удивительно ласковое и совсем не стрёмное солнце.
Прежний мир остался позади вместе с многослойно крашеными металлическими воротами и настенной табличкой: «Федеральное казенное учреждение. Каменец-Подольская воспитательная колония».
Лейтенант посадил её в поезд одну, сам не поехал с ней, сославшись на личные дела. Он поверил Женьке. Он многим для себя рисковал, но Женька дала слово, и он знал, что слово она держит!

Поезд мерно укачивал её. Это было так усладительно, как в далёком детстве. Лежа на верхней полке, она не интересовалась соседями.Она полностью погрузилась в себя, в свои мысли и мечты. Они, конечно, были полны всевозможных надежд. Здесь, в дороге, она дала себе слово: больше ни за что и никогда не попадет туда, откуда едет; она изменится и будет всеми силами стараться быть человеком. Но одна мысль очень тревожила: мысль о родителях. Не случайно. У неё не было хороших отношений с родителями, и именно при их активном участии её упрятали в детскую колонию со смягчающим названием «спецшкола».
Как они примут её сейчас?.. Поезд мчал её к чему-то неизведанному и немного пугающему.

Работников отдела по делам несовершеннолетних города Свердловска известили о Женином приезде. Её встретили на вокзале, а после необходимых формальностей повезли домой. Дверь открыла мать с угрюмым лицом:
— А-а, это ты! Вернулась?!
Присутствие милиции сдержало от грубых высказываний. Но когда представитель власти удалился, мама объяснила «непутевой» дочери, что жить ей негде, у матери новая семья и Женькездесь совсем не место, поэтому пусть катится, куда хочет. Это был первый удушающий захват свободного мира. Но Женьке нужно было периодически отмечаться в милиции, а прописка была здесь. Поэтому – после некоторого её скитания по вокзалам и каким-то мутным ночлежкам – Женины родители получили серьёзное предупреждение от милиции. Тогда семья выделила ей холодный гараж на все времена года. Можно безошибочно подвести черту под таким отношением к родной дочери – от неё просто отказались.

Совершенно не складывалось у Женьки с учебой и работой.
Школа отказала ей в одиннадцатилетнем образовании, послав работать. Как только техникумы, училища разных профилей узнавали, откуда она вернулась, сразу возвращали документы обратно. Примерно то же происходило и с рабочими местами. Но жить-то было на что-то нужно! Женька упорно не сдавалась, она была не из тех; она помнила свою клятву в поезде и не желала прежней жизни, но как в этом убедить других? Вовремя к помощи подключилась милиция и помогла ей устроиться маляром-штукатуром в небольшую строительную организацию. И всё шло вроде бы неплохо, но через три месяца её бригаде дали большой объект на каком-то закрытом предприятии, а Женьку развернули из-за её прошлого. Тогда от обиды она сама забрала документы.

Одиноким и потерянным существом сидела Женя на уличной скамейке. Она не знала, что теперь делать. Как ухватить эту жизнь, к которой она совсем недавно так мечтательно стремилась. Она опять чувствовала себя потерянной, как тогда в спецшколе. Её возвращение было никому не нужно, никто её здесь не ждал. Странно и удивительно даже, что к ней пришла мысль: «Лучше б остаться там, чем сидеть теперь здесь». Она и сама поразилась подобной мысли.

День был под стать настроению. Ветер гонял мусор и листья по дорожке, угрожающе шумел в деревьях, а напротив Жени пристроилось ещё одно существо – уличный щенок. Пережимая лапы, собака жалостливо смотрела на неё.
— И ты как я! Никому не нужная? – обратилась к ней Евгения и, протянув руки, поманила к себе. Почувствовав родственную душу, собака неторопливо подошла на расстояние вытянутой руки. Заискивающе завилял хвост.
— Небось, голодная? – начала приглаживать её девушка. Она-то знала, что такое быть голодной.
— Накормить бы тебя, да чем?!
Среди деревьев на фоне серого неба синели купола с позолоченными крестами.
— Ну-ка пойдём, – Женя решительно потянула собаку к храму. – Не имеют права тебя не накормить!
На территории храма было тихо и безлюдно. Но вот из храма вышла какая-то пожилая женщина в платке и с тазиком в руках.
— Извините! – обратилась к ней Женька, – у вас можно здесь где-нибудь накормить собаку?
Женщина взглянула на них таким простым, теплым, домашним взглядом и ответила без промедления и предварительной оценки их сущности:
— Конечно, можно! Пойдём со мной, дочка.
Слово «дочка» обожгло Евгению, а потом прочно подступил ком к горлу. Но всеми силами она постаралась этого не показать.
Они зашли в стоящее напротив храма небольшое двухэтажное строение, первый этаж которого оказался трапезной, и прямо из коридорного помещения женщина возгласила:
— Маш, ты здесь?!
— Ага! – отозвалось откуда-то, где гремела посуда и что-то лилось.
— Тут надо двоих покормить, у нас ведь что-то осталось с обеда?
— Есть, есть, проходите, – отозвалось откуда-то опять.
— Я только собаку! – засопротивлялась Женька.
Женщина махнула рукой в сторону:
— Да брось ты! Я же всё вижу. Проходи, не стесняйся! – и слегка подтолкнула Женю вперед к столам.
Собака ела в коридоре, не оставляя еде никаких шансов.
Евгения тоже не отставала от собаки, только за столом. Рядом сидела, как оказалось, тоже Евгения – Евгения Михайловна – и внимательно слушала рассказ девушки-тезки о своей жизни. Михайловна ненавязчиво спрашивала, а Женю как прорвало: ей очень хотелось поделиться с человеком, который называл её дочкой. История, конечно, вышла не короткая и вполне грустная, с множеством оставшихся вопросов. Но, видимо, не напугала уже опытную женщину. Положив свою ладонь на ладонь рассказчицы, Михайловна сказала вкрадчивым и убедительным голосом:
— Все сложится, дочка! И все будет хорошо! Вот увидишь! – и сразу предложила:
— У нас здесь немало разной работы. Приходи, я поговорю с кем надо. Пёсика твоего тоже пристроим, у нас тут уже есть свои. Ну ничего, где двое, там и трое. А сегодня можешь даже переночевать здесь, я сегодня дежурная. У меня есть тут пусть не царский, но все же уголок. А пока, если хочешь, можешь зайти в храм и побеседовать с Богом. У меня же сейчас свои дела.

Храм был пропитан запахом ладана. Народу в храме было немного, всего несколько человек и, видимо, недавно закончилась служба. В центре храма с амвона священник говорил проповедь. Он говорил об Адаме с Евой, о том, что они потеряли в результате непослушания и были изгнаны из рая, что теперь для человека, как приемника первородного греха, стоит задача вернуться в Божественное лоно через крещение и личное покаяние.
Женька не слушала священника, она ходила от иконы к иконе, и шептала свои просьбы. И душа её наполнялась чем-то теплым и светлым. Уходить не хотелось.
Ночь Женя провела на топчане в небольшой каморке. Здесь было тепло. А на душе было невероятно уютно, как в состоянии родившегося младенца. Она лежала калачиком в ладошках кого-то Большого-Большого, Доброго-Доброго. А он, этот Добрый, смотрел на неё, и вселенская любовь, исходящая от него, пронизывала её до последнего атома. Женя чувствовала себя дома. Она вернулась домой.

А утром было солнце. Совсем не такое, как всегда. Не только греющее, а проникающее вглубь и несущее свежую радость. И состояние, что жизнь только теперь и начинается.
Из храма Женька шла или летела по протоптанной тропинке школьного футбольного поля. Поле не было огорожено, поэтому местное население не утруждало себя усилием обходить его. Сейчас оно пустовало, только какой-то странный трехлетний малыш сидел на осенней травке и во что-то играл.
— Странно! – подумала Женя, – такой маленький и один без родителей. Что он тут делает? Кто его здесь оставил?
Ребёнок вроде бы как ребёнок, но всё-таки было в нем что-то необычное… Может быть, лучистые и пронзительные глаза?
Женя прошла мимо него, но необычность ситуации заставила оглянуться. Ребенок смотрел на неё:
— Здрасте! – сказал он, по-детски выговаривая слово и глядя на нее своими небесными глазами.
Она автоматически кивнула ему в ответ, задумчиво повернулась и собралась идти дальше.
— С возвращением! – услышала она за спиной.

                Декабрь, 2025 г.