Торговый путь ростовских купцов

БУХАРА

Что есть Бухара в дождливый день...
Во что превращаются ее узкие серые улочки и куда исчезают с утра до ночи беззаботно снующие оборванцы — бухарские ротозеи, да мельтешащие продавцы водой и лепешками…
В такие серые дни пустеют ряды узких улиц и за их высокими таинственными стенами становится безмолвно тихо. Несмотря на грязь и затянувшуюся непогоду, невозмутимые торговцы прячутся в своих лавчонках за пирамидами разноцветных ковров, завалами пестрых халатов и ярких платков, укрываясь под навесами от беспощадных потоков.

Но когда вы попадете в ясный день под ослепительные блики азиатского солнца — над вашей головой раскрывается нерукотворный купол бескрайнего неба. В такие моменты город кипит, живет, торгуется, струится парами чая, дымится горячими шашлыками, шуршит яркими узорчатыми покрывалами, стучит сапожными молоточками, и к девяти утра все лавчонки и мастерские, лотки, шашлычные и кальянные сливаются в один общий гул, в шипение бараньей каши, в громкое чавканье и звон пиал посетителей в чай-ханах.
Тогда площадь базара утопает в солнечной пыли, в золотистом блеске ароматных апельсинов, в смехе торговцев и ругани воробьев, звенит серебряными амулетами искусных ювелиров, цепляющих ярким блеском горящие взгляды скрывающихся под паранджой азиаток.
Бухара просыпается рано. Едва лучи солнца касаются крыш домов, как разносятся протяжные переклички муэдзинов, призывающих к началу нового дня. Ее улицы наполняются звонким цоканьем семенящих спросонья  осликов, груженых разноликим товаром, совершающих свой ежедневный путь к сердцу города — крытому базару. За ними спешат, сбивая все на лету, потные торговцы лепешками, горячие и юркие, пропахшие кунжутным маслом. Сломя голову несутся куда не глядя, и их раскаленные, свисающие отовсюду лепешки: на плечах, на головах, на перекладинах, напоминающих коромысла, чудом держатся, не слетая вниз.
Следом едва поспевает старый седой тюбетейщик с длинным шестом в руках, с вершины которого свисают привязанные к бечевкам расшитые серебряной вязью, похожей на чешую рыб, черные тюбетейки.
Позже всех, не спеша, шествуют к своим прилавкам хозяева бухарского базара.
Их белые чалмы выделяются на фоне черных силуэтов закутанных с ног до головы невольниц-женщин, неуверенно перебирающих босыми ногами по уличной пыли.
Здесь и седобородые жрецы-имамы, и крикливые мальчишки-разносчики, и киргизы, и турки, и бойкие армяне шустрят среди гор миндаля и русских самоваров, и широкогрудые амбалы в рваных халатах, с тяжелой поступью и циничным равнодушием в глазах.
И когда все собираются под единым сводом, каждый осел понимает, что жизнь началась.

Вдалеке от базарной площади возвышается голубой купол знаменитой мечети, к которой ежегодно стекаются миллионы верующих, чтобы поклониться гробнице Мухаммеда-Богаэддина. Рядом с ней, на заброшенном широком дворе Кос-Мадраса, в старом изодранном халате и рваной чалме, на столетних ступенях восседает высохший, словно мумия, русский пленный старик.
Он рассказывает прохожим, собирая на хлеб, о былых временах, о далеком прошлом, когда Бухара была обителью славы и собранием выдающихся людей — русских купцов.
О том, что когда-то купцы, уходя домой, лавок своих не запирали, замков не вешали и поутру находили все товары в полной сохранности, а теперь правоверные измельчали.
Он будто дремлет во время рассказа, и вместе с ним погружаются в глубокий сон развалины Ир-Назара. Вдоль высоких каменных стен мелькают тени снующих прохожих, некоторые останавливаются послушать его монолог.
- Скажите, Господин, а Вы родом откуда? - обратился старик к одному из них..
- Из Оренбурга. Купец.
- Может, видели наших пленных, что посыльный от хана Атаниас-Хаджи увез? Слухи ходят, что живут теперь на свободе…
Приезжий купец оглянулся с жалостью на старика, на его восковые бесцветные руки, неподвижно лежащие на коленях, и из почтения к летам ответил:
-  Все помнят, как летом 1840 года в Оренбург привезли больше четырехсот русских пленных из Хивы, из долгой неволи.
- И как оно было? - старик застыл в ожидании.
- Встретил народ их радушно. Полгорода собралось, отслужили в Соборе благодарственный молебен и праздничный обед устроили под открытым небом.
А после обеда от Императора Николая Павловича раздали пленным по рублю серебром, да ростовский купец Федор Пичугин дал по полтине серебром каждому, за что получил признательность от Начальника Штаба. Но лучшей наградой для него были благодарственные слезы освобожденных.
- А дальше? - с горечью проговорил старик…
- Дальше крики да слезы. Одна женщина узнала в горбатом седом старике красавца-мужа, уведенного в Хиву более 25-ти лет назад. Старуха-мать едва опознала в «потурчившемся» взрослом парне сына, схваченного киргизами в 10 лет и проданного в Хиву.
Старик опустил голову и замолчал.
- Рассказывали ли чего?
- Рассказывали как склоняли принять мусульманство, а при возможности женили на хивинках, да девушек отправляли в гарем. Тем, кто пытался бежать, разрезали кожу над пяткой и насыпали в рану мелко нарезанный конский волос, чтоб не могли ходить. А коль ловили сбежавших — сажали на кол, для страха другим. Вот и приходилось принимать ислам и жениться на хивинках, чтобы спастись от мучительной казни.
- Все верно, - сказал старик, - Только еще страшней было.

Понятна горечь этого старика, потерявшего в плену лучшие годы жизни. Он ехал в долгий путь за рублем, а в конечном итоге все потерял и теперь упокоится вместе с тысячами других русских в бухарских песках.
- А ты как сюда попадал?
- Сено косили рядом с крепостью. Была нас толпа мужиков с оружием за плечами, из страха быть угнанными. Продали нас киргизы в Хиву за несколько десятков баранов и червонцев.
- Что ж не вернулся со всеми?
- Да привык уже. Более 40 лет в плену. Да и что мне в России? Ни семьи,
 ни дома…
                                                Купец положил мелочь к его ногам и перед уходом спросил:
- А что ж, где торговля лучше? У нас али здесь?
Взгляд старика ожил:
- А Вы посмотрите на бухарских торговцев. Здесь нельзя, как у нас, сидеть на месте и пить чай целый день, нельзя не привстать со своего седалища при виде покупателя или просто ткнуть пальцем из-за плеча, а покупатель стой да смотри на широкую хозяйскую спину.
Здесь на каждом шагу уловки да хитрости, и затейливые вывески висят для приманки, чтобы сбыть с рук товар… А главное, все имеет свою цену.
- Что ты имеешь ввиду?
- Лишь зайдет покупатель в лавку, а купец в уме уже все подсчитает и цену назначит правильную: сама вещь стоит 4 рубля, снять шляпу перед покупателем — 50 копеек, за 3 поклона по 30 копеек каждый, за провожание до дверей самим хозяином и за то, что он на улицу с непокрытой головой вышел, — рубль. Вот покупатель и считает, что его обманули, раз простая шляпа 7 рублей стоит. Оплатил он и шляпу, и поклон, и провожатого, и в сумме может не дорого вышло, но это уже зависит от самого покупателя…
Если ему все эти «товары» на три с половиной полтины удовольствие составили, то покупка не дорогая.

- Душа человеческая, - продолжил он, -  на лице выражается.
Нужно видеть, что там внутри. За обыкновенную учтивость здесь ничего не берут, а необыкновенную продают…
Одного покупателя купец по-всячески обхаживает, что одно загляденье, а другому и товара не покажет, и ждать заставит, а иногда и словцо приложит. Купцу приятно, что он так отличился, а покупателю неприятно. Получается первый покупатель получил, а второй отдал.
Одним словом, покупатель сам оплачивает «необыкновенную» учтивость.
В постоялых домах или в отелях, например, можно с прислугой ссору начать, указать на недостатки обслуги, никто слова не скажет, но счет увеличится…

Приезжий купец, усмехнувшись, продолжил свой путь, а старик, оставшись один, опять затянул свою заунывную песню. До самой ночи сидел он под развалинами Ир-Назара, стараясь привлечь внимание прохожих.
Но никакие истории старика о зверских киргизских набегах и о жестокостях плена не в силах были остановить странствующих купцов.
Для них он лишь живое напоминание о былом. О том, что когда-то случилось с другими.

Утомленное зноем солнце опустилось в пески барханов. На очертании горизонта появился еще один караван. Медленно, черной змеей, растянулся он по желтой равнине, и с приближением к городу стало слышно как ноги верблюдов тяжело погружались в горячий песок.   
Бухара остывала в вечерней прохладе, опустевшие улочки скрылись в тени садов, полусонный погонщик грел смуглые руки над дымом мангала, а у разрушенной стены Цитаделя дремал уставший караван верблюдов, набираясь сил на утренний путь.
Но лишь коснулись поверхности крыш лучи восходящего солнца, бесконечные армии навьюченных верблюдов, на которых купцы привезли свой товар, снова тронулись в путь по пыльным дорогам в новый город, на новый базар, совершая свой новый торговый круг.