Расклюёт нас вороньё

(Перевод рассказа Стефана Жеромского «Razdziobia nas kruki i wrony»)

    Ни один живой луч не мог пробиться сквозь толщи туч, гонимых вихрем. Потихоньку распространилась рассветная ясность, дававшая разглядеть плоский, обширный и совершенно пустой пейзаж. Лил сплошной дождь, сыпкий как зерно. Ветер подхватывал на лету его капли, сносил в сторону и швырял на землю.

    Понурая осень забрала и вытравила в травах всё живое. Жалостно шумели лишённые листьев почерневшие ивы, опуская ветви до самой земли. Картофельные поля, стерня и, прежде всего, недавно обработанные и засеянные нивы размокли, превратившись в обширные болота. Оборванные и потрёпанные свинцовые облака летели низко, почти над самой поверхностью этих помертвевших и исхлёстанных дождём полей.

    Как только рассвело, Андрей Борыцки (более известный под взятым им именем Шимона Винруха) выехал из-за райгорских холмов и направился в сторону Насельска, на широкие равнины. Оставив позади лес, он какое-то время держался следов дороги, но та вскоре скрылась под лужами; тогда он двинулся вперёд прямо по полям.
 
    Он не спал уже две ночи, третий день шёл при возе. Его сапоги так удивительно развалились в жидком болоте, что пришвы шли своим порядком, подошвы своим, а босые стопы – совершенно отдельно. Он сильно промок и продрог до мозга костей. Кто бы смог теперь распознать в этом оборванце бывшего председателя самого весёлого под луной братства так называемых шрубстаков* , давнего Ендрека, короля и падишаха варшавских сирен? Его волосы выросли в «орлиные перья», ногти – в «дикие когти», он ходил теперь в потном сукмане, с жадностью набрасывался на ржаной хлеб со шкварками и глотал горилку с наивностью, будто бы это была содовая вода со смородиновым соком.

    Кони были голодны и настолько измотаны, что часто вставали. И неудивительно: колёса погружались в грязь по ступицы, а на жердяной телеге, под горой ольхового хвороста, сена и соломы, лежало шестьдесят штук одних только карабинов да дюжина палашей, не считая более мелкого вооружения. В целом это были недурные коняги: рослые, мускулистые, немного худые, но прекрасной тягловой породы. Могли как нечего делать пройти десять вёрст в сутки, лишь бы им дать два раза отдохнуть да вдоволь попастись. Кони принадлежали одному небогатому шляхтичу с околицы Млавы. Они составляли значительную часть его состояния, так как суммарно он обладал тремя лошадьми, но, несмотря на это, всегда одалживал их Винруху по мере надобности. Последний приходил обычно поздно ночью, стучался в окно, затем вместе с хозяином тихо выводили коней, чтобы не разбудить парубка, выкатывали воз и вперёд! В летнюю пору езда была вещью сравнительно лёгкой. Днём Винрух спал в лесной чаще, а кони себе паслись. Теперь невозможно было ни спать, ни пастись. Винрух полагал, что его кто-нибудь сменит, тем более что самые опасные посты и преграды он благополучно миновал. Но не такие уже были времена… Если кто на этой земле ещё и сражался в полном смысле этого слова, то это он, Винрух. Только он один ещё ходил за оружием, только он один не падал духом. Если бы не он, то и сам бы отряд давно уже разлетелся на все четыре стороны. Он в течение долгого времени этих гонимых, голодных, продрогших, напуганных людей всячески поддерживал насмешливыми прибаутками и подстёгивал будто кнутом. Теперь, когда уже всё летело кубарем в бездонную яму, он, как говорится, взъелся. По мере того, как не только до глубины настроений и совести, но и до самих основ так называемой революционной политики начало протискиваться всё настойчивее и бесцеремоннее философское правило: fratres! rapiamus, capiamus, fugiamusque**  – он чувствовал в себе всё более дерзкое, всё более болезненное и уже практически шальное упорство…

   Когда он, такой промокший, голодный и очень уставший, брёл рядом с возом, внутрь него начинало проникать, как бы вместе с холодом, ощущение своего бедственного положения. В кармане не было ни крошки хлеба, во фляжке – ни капли водки. Дырявые сапоги, по большому счёту (нотабене: был бы в них хоть миллиметр кожи, отвечающий своему названию) не могли быть сами по себе причиной этого чувства беды. Равно так же не сами голод и холод его вызывали. Но по следам, оставленным в грязи этими дырявыми сапогами, за Винрухем шла ирония наблюдений, та самая жестокая беда, что без колебания вторгается в святая святых, взвешенно, как плюгавый ростовщик, берёт в свою мошенническую руку несметные сокровища человеческого духа и насмехается над их ценностями, облачая свою подлость в самые логичные силлогизмы.

    Всё попало под действие подлости – шепчет Винрух посвистывая – проиграно не только до последней нитки, но и до последнего свободного вздоха. Теперь выскочит на свет страх с большими глазами, со стоячими на голове волосами и выгонит из мышиных нор всех метафизиков реакции и пророков темноты. Чего раньше не решался один другому на ухо шепнуть, теперь начнут петь гексаметром. Сколько в человеке есть разбойника и предателя, вытащат на общее обозрение, покажут, к похвале и подражанию подадут. И подумать только, какой мы проделали путь представлений, оттого что проиграли…

    Он посильнее затянул шерстяной пояс, запахнул на груди сукман и двинулся дальше, свесив голову. Время от времени поднимал её и цедил сквозь зубы:

- Паршивые псы!

   Сильный дождь затих, с неба непрестанно шла лишь водяная пыль, образующая перед глазами непроглядную завесу. Порывы ветра неистовствовали вокруг воза, вздымали длинные полы сукмана и рвали на Винрухе рубаху.

    За стеной дождевого тумана внезапно удалось разглядеть какое-то однообразное движение, параллельное едва видимому горизонту. Это могли быть ряд возов, стадо скота или… военные.

   Винрух какое-то время смотрел, прищурив глаза. Испытывал такое ощущение, будто кто-то засунул палец под кровеносную артерию в его груди и вырывал наружу.

- Москали… - наконец прошептал.

    Дал коням хорошего кнута, натянул поводья, практически на месте развернулся и начал утикать. Не хотел, а точнее, не мог пошевелить головой, чтобы обернуться и посмотреть, что же там сзади делается. Ему казалось, что получится уйти в сторону незамеченным. Несчастье желало, чтобы местность была голой и пустой на несколько вёрст вокруг.

    Удирающий воз был замечен. Из колонны двигавшегося войска отделилась группа всадников, выдвинулась вперёд и помчалась во весь опор. Винрух, глядя на всё происходящее, сначала не мог точно определить, движутся ли эти люди к нему или отдаляются в противоположном направлении? И только заметив флажочки на наклонённых пиках и конские головы, прекрасно понял. Тогда бешено пульсирующая в нём кровь как бы отяжелела и застыла… Он остановил коней, обмотал холщовые поводья вокруг рожна и стал размышлять, что бы взять из воза для обороны: палаш или незаряженный карабин?

    Впрочем, прежде чем он смог на что либо решиться, машинально приблизился к своим измождённым коням и начал одному из них снимать с головы узду и стягивать хомут как бы с намерением отпустить на волю товарищей по несчастью. Делая то, на мгновенье прижался к конской шее и вздохнул.

    Восемь российских уланов на красивых гнедых конях достигли воза и мгновенно окружили со всех сторон. Один из них, ни слова не говоря, начал пикой сбрасывать с воза хворост и снопы сена, чтобы исследовать внутреннее содержимое.

   Когда наконечник звякнул, ударив о стволы штуцеров, солдат похлопал Винруха по плечу и мигнул товарищам. Те потянулись к заложенным за спины карабинам. Винрух стоял на месте, всё так же обнимая шею коня. Его губы пренебрежительно скривились, а в сердце засело не мужество, а, скорее, презрение, безграничное презрение, презрение ко всему, что есть на этой земле.

- Какому отряду ты это вёз? – спросил его тот, кто обыскивал воз.
 
- Глупень! – ответил Винрух, не поднимая головы.

- До чьего отряда ты это вёз? Слышь, полячишка!

- Глупень!

- Это не крестьянин. - Сказал подчинённым старший с нашивкой на плече – Это повстанец.

- Глупень! – сказал Винрух, глядя в землю.

- Взять сукиного сына! – вскрикнул вояка.

    Тотчас двое отъехали на несколько десятков шагов и быстрым движением наставили горизонтально пики. Приговорённый посмотрел на них, когда уже собирались дать шпор коням, и, как маленький ребёнок, заслоняя голову руками, тихим, особенным голосом выговорил:

- Не убивайте меня…

    Уланы сорвались с места хорошей рысью и одновременно его пронзили. Один страшно пропорол ему живот, а другой проломил грудную клетку. Третий улан отъехал на дюжину шагов, и, когда двое первых, вытащив пики и сплюнув, подались в стороны, прицелился в голову повстанца. Нажал на спуск именно тогда, когда несчастный сполз в борозду. Пуля, пробив череп стоящего сзади коня, убила того на месте. Зверь жалостно простонал и упал бездыханный на ноги умирающего Андрея. Солдаты слезли с коней и обыскали пустые карманы сукмана. Разгневанные на то, что Винрух выпил всю горилку, разбили о его голову бутылку и подрали шпорами щёки. На звук сигнала, призывающего их возвращаться, вскочили в сёдла и, набрав с воза по несколько штук отличных бельгийских палашей, отъехали догонять основной отряд, который уже скрылся в тумане и ненастье. Командир эскадрона усиленно преследовал какой-то таявший отрядик повстанцев, поэтому не располагал временем вернуться за оружием, оставленным в поле на возе Винруховом. Тем временем снова зарядил густой дождь и на какой-то миг привёл в чувство повстанца.

    Его веки, закрытые болью и предсмертными муками, открылись, и глаза в последний раз увидели облака. Губы вздрогнули и проговорили этим быстро мчащимся тучам последнюю мысль:

«… И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…»

    Великая надежда бессмертия охватила умирающего, словно пространство без конца и края. С этой надеждой в сердце и умер. Его голова создала в грязи ямку, в которую тут же начали сплывать маленькие ручейки, образуя всё бОльшую лужу.  Бьющие по ней капли образовывали огромные пузыри, исчезавшие так быстро и полностью, как человеческие святые иллюзии. Убитый конь быстро остывал на холоде, а оставшийся в живых так резко рвался в упряжи, будто кто охаживал его кожаным кнутом. Вдруг он перегнулся через дышло, через мёртвого товарища и обнюхал голову Винруха. Как только почуял трупа, глаза его налились кровью, грива дико взъерошилась; он дёрнулся назад, затем навалился всем корпусом вперёд, бил ногами в землю и брыкался во все стороны в такой фурии, что задняя нога угодила между спиц переднего колеса телеги. Дёрнулся со всей силы и ужасно сломал ногу повыше путовой кости. Боль привела его в ещё бОльшую ярость. Обезумев, стал рваться высоко подпрыгивая. Кость переломилась надвое так, что острый как нож торчащий кусок пробил кожу и всё больше, по мере метаний коня, её обрезал.

     Только на следующее утро перестало бить ненастье, хоть ветер ещё окончательно не утих. Тучи летели высоко, разделённые во многих местах толщами теней причудливых форм. Под ветер и как бы навстречу облакам тянулись, где стаями, где поодиночке, вОроны и ворОны. Порывы ветра относили и отбрасывали их назад, не раз забавно выворачивая кверху крылья, или камнем бросали к земле. Птицы начали кружить над павшими в поле, постоянно снижая высоту и, после долгой борьбы с ветром, садились на пашню вдалеке.

    Живой конь всё ещё стоял со сломанной ногой, застрявшей между спицами. Из-за сильной боли больше не пытался её вытащить. Обнажённая кость при малейшем движении цеплялась за дерево и резало кожу. Увидев ворон, конь заржал, медленными шагами переступая с ноги на ногу к возу. Он пытался призвать живущих в округе людей, взывал к племени человеческому:

- О никчемные люди, о род преступный, о племя убийц!..

    Этот крик разлетался над пустой околицей и исчезал в безумном голосе ветра, только на минуту задерживая поступь трупоедов. Вороны с большим вниманием, тактом, статью, терпением, дипломатичностью приближались, наклоняя набок головы и внимательно исследуя состояние вещей. Особенно одна, сдавалось, обладает самым большим запасом энергии, желанием выделиться или ненавистью. Хотя может это было просто страстное ощущение потребностей собственного клюва и желудка или, как мы привыкли говорить, выражение смелости («что было раньше парадоксом, то ныне стало вещью верной…»***). Она прошагала аж до ноздрей убитого коня, из которых ещё сочилась спекшаяся кровь, покрытая рыжей плёнкой. Её быстрые и проницательные глаза высмотрели, что было нужно. Тогда без размышления запрыгнула на голову убитой коняги, подняла голову кверху, расставила ноги, словно лесоруб, приготовившийся рубить дерево, нацелила перпендикулярно клюв и, будто железным кайлом, ударила в мёртвый глаз трупа. За примером смелой вороны бросились её подружки. Эта препарировала ребро, другая щипала ногу, третья разрабатывала рану в черепе. Наиболее из всех выделилась та (ей причитается титул вороны «другого масштаба»), что пожелала заглянуть внутрь мозга, до места нахождения свободной мысли и полностью её пожрать. Она торжественно вступила на ногу Винруха, промаршировала по нему, благополучно добралась до головы и принялась исступлённо пробиваться до внутренности черепа, до последней крепости польского восстания.

    Однако, прежде чем она воспользовалась мозгом смутьяна и добилась славного титула, её всполошил новый пришелец, который подбирался незаметно, бочком, похожий на большую серую бестию. Это вовсе не был поэтичный шакал, а убогий человек, крестьянин из ближайшей деревни. На куске земли, который с этой поры должен был навсегда стать его владением****, обнаружились трупы – так что он пришёл их отсюда забрать.

   Он чрезвычайно боялся «московитов», поэтому двигался чуть не на четвереньках. Его распаляло желание срезать шкуру с лошади и воодушевляла сладкая надежда найти ещё, даже после солдатской ревизии, железа, ремней и одежды на трупе. Встав, наконец, над телом Винруха, начал кивать головой и вздыхать, потом опустился на колени, снял шапку, перекрестился и громко проговорил молитву.

    Произнеся последний «аминь», с алчным блеском в глазах прежде всего бросился к карманам и пазухе в поисках кошеля. Ничего там не нашёл. Лишил тогда трупа сукмана, грубой одежды, снял сапоги, забрал даже грязные онучи, обернул этими тряпками часть оружия и быстро удалился. Через час вернулся, чтобы забрать оставшуюся часть добычи. Около полудня привёл пару коней, выпряг покалеченного коня. Старательно осмотрев перебитую ногу, пришёл к заключению, что она загублена окончательно. Нужно было ни к чему не годную лошадь придушить. Тут же, не мешкая, заложил ей на шею верёвку, привязал к ваге для вальков*****, волокущейся за парой его лошадей, плюнул в ладони и погнал, стегая изо всех сил. Кони сразу рванули, петля затянулась на шее приговорённого коня и завалила его на землю. Однако через мгновение moriturus  вскочил и побежал галопом за тянущей его парой, ступая острым концом голой кости по грязи и камням.

    Мужик посмотрел и даже закрыл глаза от отвращения. Тут же развязал верёвку и остановил экзекуцию. Запряг коней к возу и отъехал. После полудня явился с ножиком и снял шкуру с застреленного уланами коня. Осталось только как-то подобраться к шкуре коня ещё живого. Мужичишко размышлял, взвешивал, прикидывал, рассматривал дело с разных сторон. Мог бы дохлика зарезать ножиком и закончить за один присест всё дело, но только не хотелось ему «пачкаться» ни морально, ни физически. С другой стороны – не на шутку опасался, как бы ночью кто не подкрался тайком, не заколол бы клячу и шкуру с неё не содрал. В конце концов, убеждённый каким-то доводом, сказал лежащей:

- Эй, а дыхай ты тут…  И так к завтрашнему утру копыта протянешь. Я уж наработался. Пан Йезус милосердный благословил меня грешного… Может, никто и не видел, и не придёт за шкурой. И то хорошо. Дыхай себе тут, небога, дыхай…

    Немного в стороне от того направления, которого держался Винрух, располагались в чистом поле картофельные ямы. Поскольку оказалось, что земля пропускает воду внутрь тех помещичьих зимних погребов, их перенесли в другое место, а ямы поросли сорняком. Кусты барбариса заселили их дно и стены. Доски облицовки и балки попадали внутрь вместе с комьями глины, образуя пещеры и катакомбы, наполненные теперь грязной жижей. До одной из таких ям затащил крестьянин под вечер труп повстанца и останки коня, с которого была снята шкура. Спихнул их вместе в одну яму, наложил на балки и кусты жердей, а сверху забросал глиной, чтобы этой пищи вороны не выследили.

    Так неосознанно и невольно, отомстив за многовековую неволю, за погружение в темноту, за наживу, за позор и страдания люда, он шёл, с непокрытой головой и молитвой на устах, к своему дому. Странная трогательная радость входила в его душу и окрашивала весь горизонт, весь диапазон мысленного объятия, всю землю в цвета необыкновенно прекрасные. Глубоко, искренне, от всего сердца он благодарил Бога за то, что тот в Своём безграничном милосердии ниспослал ему столько железа и кожи…

    Вдруг в смертельной тишине осенних сумерек над землёй пролетело отчаянное конское ржание. Мужик остановился и, накрыв ладонью глаза от блеска, посмотрел в сторону заходящего солнца.

    На фоне лиловой зари можно было отчётливо рассмотреть коня, опирающегося на передние ноги. Он мотал головой, поворачивал её в сторону гроба Винруха и ржал.
 
    Над тем живым трупом роились, взлетали, опускались и кружили целые стаи ворон. Заря быстро гасла. За светом шла ночь, отчаянье и смерть.

Примечания переводчика:
*;rubstak (пол.) - тиски
**Fratres! rapiamus, capiamus, fugiamusque - (лат.) Братья! Похитим, схватим, убежим.
***У автора: «by;o dawniej paradoksem, ale w nowszych czasach okaza;o si; pewnikiem…» - цитата из пьесы У.Шекспира «Гамлет» в переводе Йозефа Пашковского, 1903г.
****В самом начале 1864 года оглашены царские указы, по которым земля, которой пользовался польский крестьянин, передавалась в его полную собственность.
*****Валёк – часть упряжи, короткий деревянный или железный стержень, к которому с одной стороны крепятся постромки от лошади, а с другой подсоединяется телега или с.-х. машина
Вага – поперечная перекладина, к которой присоединяются вальки для равномерного распределения тягового усилия от разных лошадей.
******Moriturus (лат.) – идущий на смерть.