Что попало

Что попало


Коридор был бесконечным, узким и на редкость неуютным. Стены, выкрашенные казенной масляной краской цвета переспелой оливы, местами облупились. Тусклая лампочка в проволочной сетке под потолком гудела, как потревоженный шмель. Вдоль стены тянулся ряд жестких пластиковых стульев — таких, от которых через пятнадцать минут начинает ныть поясница.
На одном из них сидела женщина в сером кардигане, пахнущая лавандовым мылом и домашним печеньем. Она беспокойно вертела в пластиковую папку с документами. Ее соседка, Элеонора, выглядела здесь как экзотическая птица, случайно залетевшая на склад стеклотары. На ней было платье из тяжелого шелка цвета «пепел розы» и туфли на шпильке, которые она упрямо держала скрещенными, несмотря на то что по подолу платья шла темная кайма влаги.
— Скажите, милочка, — Элеонора поморщилась, оглядывая серый потолок, — вы не находите, что уровень приема здесь… как бы это помягче сказать… ниже всякой критики? Я ожидала, по меньшей мере, приемную с мягкими креслами и хотя бы бокалом приличного хереса.
Женщина в кардигане вздрогнула и виновато улыбнулась.
— Ой, я и не знаю… Я так разволновалась, когда всё это случилось. Вода ведь в дом зашла мгновенно. Я только и успела, что кота на шкаф забросить. А вы… вы тоже из-за наводнения?
Элеонора издала короткий смешок, похожий на хруст дорогого фарфора.
— Наводнение — это лишь досадный финал, дорогая. Но я не привыкла жаловаться на обстоятельства. Я всегда считала, что человек сам создает свою среду. Если мир не может предложить мне достойных условий, я просто отказываюсь в этом участвовать.
Она поправила безупречную укладку, которой странным образом не повредила даже водная стихия.
— Вот взять хотя бы еду, — продолжала Элеонора, чеканя слова. — Мой девиз: «Лучше голодать, чем есть что попало». Вы понимаете, о чем я?
— Ну, я всегда старалась, чтобы у мужа был горячий суп… — пробормотала соседка.
— Суп! — Элеонора закатила глаза. — Однажды я застряла в крошечном городке в Альпах. Мой водитель что-то перепутал, и мы оказались в месте, где не было ни одного заведения с мишленовской звездой. Единственный трактир предлагал «гуляш по-деревенски». Я зашла туда, вдохнула этот запах… запах безнадежности и дешевого жира. Хозяин, толстый человек с лоснящимся лицом, уверял меня, что это лучшее мясо в округе.
— И вы… не поели? Вы же, наверное, были голодны с дороги?
— Голодна? Я была истощена! — Элеонора победоносно взглянула на собеседницу. — Но я представила, как эта грубая пища попадает в мой организм, как эти вульгарные специи оседают на моих рецепторах… И я сказала «нет». Я просидела в кресле отеля всю ночь и всё утро. Четырнадцать часов, милочка!

Мой желудок устраивал настоящие бунты, у меня кружилась голова, но я не поддалась. Я пила только воду из-под крана — и то, предварительно пропустив ее через батистовый платок. И только когда в полдень за мной прислали машину из Женевы, я позволила себе завтрак в нормальном ресторане. Вот это я называю верностью своим принципам.
Женщина в кардигане широко открыла глаза.

— Четырнадцать часов в кресле? А что, мест в отеле не было?
— О, места были, — Элеонора приподняла бровь, и в её взгляде промелькнуло воспоминание о глубочайшем оскорблении. — Хозяин, суетливый человечек в жилетке, расшитой какими-то жуткими петухами, с гордостью распахнул предо мной двери «лучшего люкса».
— И что же? Неужели там было грязно?
— Хуже, дорогая. Там было уютно. Вы понимаете, какой это кошмар? Стены в цветочек — мелкий, вульгарный ситцевый рисунок, от которого рябит в глазах через пять минут. На кровати — лоскутное одеяло, сшитое, очевидно, его прабабушкой из остатков старых занавесок. А на тумбочке стояла вязаная салфеточка. И на ней — фаянсовый гусь.
Элеонора содрогнулась всем телом.
— Я замерла на пороге. Хозяин лепетал, что простыни пахнут альпийскими травами. Но я-то видела, что мебель была из сосны! Не из дуба, не из красного дерева, а из этой рыхлой, пасторальной сосны, которая годится разве что для дров. Лечь в такую постель — значит признать себя частью этой пастушьей идиллии. Я представила, как утром просыпаюсь и вижу этого гуся... Это было бы эстетическое самоубийство.
— И вы… решили сидеть? Всю ночь?
— Именно. В холле стояло одно-единственное кресло, обитое чем-то отдаленно напоминающим велюр. Оно было жестким и пахло пылью веков, но у него хотя бы не было претензии на «домашнее тепло». Я села, выпрямила спину и смотрела в одну точку — в стену, выкрашенную в нейтральный серый цвет. Четырнадцать часов дисциплины духа против четырнадцати часов соснового ложа и лоскутных одеял. Когда на рассвете прибыл мой лимузин, я поднялась с этого кресла с таким триумфом, будто я только что выиграла битву при Ватерлоо. Моя спина ныла, но моя совесть была чиста: я не опустилась до уровня фаянсовых гусей.
Она взглянула на свои руки в тонких перчатках.
— Видите ли, милочка, комфорт — это ловушка для плебеев. Аристократизм — это способность предпочесть пыльное кресло в пустом холле мягкой перине, если эта перина оскорбляет ваше чувство прекрасного. Да, 14 часов в кресле и без крошки во рту. Но есть этот «деревенский гуляш»… Ну, уж нет!
-- Ради чего? Ведь это просто еда…
— Это не «просто еда», — отрезала Элеонора. — Это вопрос самоуважения. Тот, кто соглашается на меньшее, навсегда теряет право на лучшее. И это касается не только ресторанов. Мужчины, милочка, это те же рестораны. И я закрывала их один за другим, если в «меню» находилась хоть одна фальшивая нота.
Впереди послышался глухой звук открываемой двери.
— Следующий! — донесся бесстрастный голос.
Очередь колыхнулась, но Элеонора даже не шелохнулась. Она только начала свой рассказ.
— Хотите знать, почему я здесь одна? — спросила она, и в ее глазах блеснул холодный огонек триумфа. — Потому что ни один из них не прошел мой кастинг. А ведь среди них были… ох, какие люди.


Элеонора поправила воображаемую шаль на плечах, хотя в коридоре было довольно душно. Она взглянула на соседку в кардигане с легким налетом превосходства, как коллекционер смотрит на того, кто собирает фантики вместо антиквариата.
— Мужчины, милочка, — это всегда компромисс. А я, как вы уже поняли, органически не переношу посредственности. Вы бы видели, кто обивал мой порог!
Женщина в кардигане робко придвинулась на край жесткого стула.
— Неужели никто не приглянулся? Совсем-совсем? Ведь женщине… ну, как-то спокойнее, когда рядом плечо.
— Плечо? — Элеонора фыркнула. — Плечи были у генерала фон Штайна. Широкие, затянутые в идеальный мундир. Он был готов положить к моим ногам целую дивизию. Помню, он примчался ко мне прямо с учений, пропахший порохом и триумфом. Сказал, что подает в отставку, бросает карьеру и свою супругу — какую-то признанную красавицу, графиню, кажется, — лишь бы я уехала с ним в его поместье.
— И что же? — прошептала соседка. — Генерал… это же такая опора.
— Опора? — Элеонора поморщилась. — Он зашел в мою гостиную и, не спрашивая разрешения, положил свою фуражку на моё бюро из карельской березы. На лакированную поверхность! Я посмотрела на этот жест, на его пыльные сапоги и поняла: этот человек — солдафон. Его страсть слишком… грохочущая. Она бы заглушила мою тонкую натуру. Я сказала ему «нет» прежде, чем он успел договорить об отставке. Бедняга потом месяц не выходил из запоя, говорят, его едва не разжаловали за потерю боевого духа. Но я была неумолима: если мужчина не чувствует дистанцию между собой и антикварной мебелью, нам не по пути.
Она сделала паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.
— А Михаил? — продолжала она, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Финансовый магнат. Он буквально осыпал меня бриллиантами. Однажды он принес колье — камни размером с голубиное яйцо. Он плакал, стоя на коленях, и клялся, что перепишет на меня половину своих акций, если я просто позволю ему ужинать со мной по четвергам.
— Половину акций? — ахнула женщина в сером. — Да на это же можно было построить целую больницу! Или… или купить остров!
— Остров — это скучно, — отрезала Элеонора. — Я взглянула на застежку этого колье. Она была выполнена из желтого золота. Я же ношу исключительно платину или белое золото. Желтый металл на моей коже выглядит… вульгарно, как вывеска дешевого ломбарда. Я вернула ему футляр и сказала, что его вкус оскорбляет мое зрение. Михаил был в отчаянии. Кажется, он разориться, пытался прыгнуть с яхты, я не вникала в подробности. Меня не интересуют драмы людей, которые не могут запомнить моих предпочтений в металлах.
— Боже мой… — пробормотала соседка. — Но ведь любовь… она же прощает мелочи?
— Любовь — это и есть внимание к мелочам! — торжественно провозгласила Элеонора. — Был еще один. Юноша, атлет, олимпийский чемпион. Красив, как греческий бог, — мышцы, загар, улыбка, от которой плавились ледники. Он грозился покончить с собой прямо под моими окнами, если я не выйду к нему. Он простоял под дождем двенадцать часов, выкрикивая мое имя. Соседи вызвали полицию.
— И вы не вышли? Даже чтобы просто сказать «живи»?
— Я выглянула в окно, — Элеонора брезгливо дернула плечом. — Он был в спортивном костюме. В трикотажных штанах с вытянутыми коленями. Милочка, я не могу связать свою жизнь с человеком, который позволяет себе публичное появление в одежде для тренировок. Это эстетическое преступление. Я задернула шторы и включила запись Вивальди. Утром мне сказали, что его едва откачали в реанимации. Что поделать? Слабый дух в крепком теле.
Она откинулась на спинку пластикового стула, которая противно скрипнула.
— В общем, мой вывод о мужчинах прост: они — существа неотесанные. Либо они пытаются задавить тебя своим статусом, как генерал, либо купить, как Михаил, либо взять на жалость своей примитивной страстью, как тот атлет. Ни один из них не смог предложить мне того, что соответствовало бы моему уровню. Ни один не был безупречен. А я предпочитаю пустое место в паспорте — пятну на репутации моего вкуса. Так я и осталась одна в своем особняке. Гордая, непонятая и совершенно… совершенная.
— Но теперь-то… — женщина в кардигане обвела глазами обшарпанный коридор. — Теперь-то это всё не имеет значения?
Элеонора выпрямила спину.
— Ошибаетесь. Достоинство имеет значение всегда. Даже здесь. Особенно здесь.
В этот момент дверь снова открылась.
— Следующий! — прозвучал голос. Очередь продвинулась еще на два стула. Впереди оставалось совсем немного
Коридор стал ощутимо прохладнее, но Элеонора, казалось, не замечала сырости. Она вошла в раж, её голос — некогда бархатный, а теперь сухой и ломкий — разносился по пустому пространству, отражаясь от выкрашенных масляной краской стен.
— И вот, представьте себе, — продолжала она, — финал этой затянувшейся пьесы. Наводнение. Сначала это казалось досадным недоразумением, вроде плохо выстиранной скатерти в гостях. Но когда вода коснулась моих персидских ковров в гостиной, я поняла: пора откланяться.
Женщина в сером кардигане судорожно вздохнула.
— Ох, я помню… Вода прибывала так быстро! Грязная, холодная, с какими-то ветками и мусором. Ужас, просто ужас!
— Вот именно! — подхватила Элеонора. — Ужас был не в воде, а в организации спасения. Я вышла на террасу второго этажа. Подъезжает машина. Точнее, это трудно было назвать машиной — какой-то муниципальный вездеход, весь в рыжих потеках глины. За рулем сидел человек в брезентовой куртке, от которого за версту разило дешевым табаком и пережаренным луком.
— Он крикнул вам прыгать? — спросила соседка.
— Он крикнул: «Эй, гражданочка, живей в кузов, пока не засосало!». Вы можете себе представить? «Живей в кузов»! Я посмотрела на его забрызганные фары, на этот обшарпанный борт и ответила, что в таком виде я не появлюсь даже на собственных похоронах, не говоря уже о спасении. Я велела ему прислать лимузин или хотя бы чистый седан представительского класса. Он покрутил пальцем у виска и уехал, обдав мои балюстрады фонтаном грязной жижи. Хамство в чистом виде.
Элеонора брезгливо поправила подол, на котором всё же виднелись следы той самой жижи.
— Вода поднялась к моим спальням. Приплыла лодка. Обычная резиновая посудина ядовито-оранжевого цвета. В ней сидели двое в касках. Они протянули мне руку, но я даже не пошевелилась. Оранжевый цвет совершенно не сочетается с моим цветотипом, а запах резины вызывает у меня мигрень. Я сказала, что подожду частный катер с отделкой из тикового дерева. Один из них пробормотал что-то про «сумасшедшую аристократку» и они погребли дальше.
— Но ведь вода уже… она же была повсюду! — женщина в кардигане почти плакала.
— Она была на уровне моих плеч, когда я выбралась на крышу, — невозмутимо продолжала Элеонора. — И вот, наконец, — апофеоз. Грохот, ветер, шум. Прилетел вертолет. С него спустили лебедку с какой-то петлей. Но этот шум, дорогая! Эти лопасти поднимали такие брызги, что моя укладка — плод четырехчасового труда моего стилиста — превратилась бы в мочалку за долю секунды. К тому же, подниматься в петле, как какой-то мешок с углем? На виду у всех соседей? Я крикнула им в мегафон, что не намерена лететь в этом шумном консервном баке без шумоизоляции и нормального трапа.
— И они… улетели?

— Они покружили и скрылись за тучами. А я осталась стоять на коньке крыши. Последнее, что я помню — это как вода коснулась моих губ и стала подниматься выше. Она была чертовски холодная и совершенно не подходила к температуре моего тела. Но зато я ушла красиво. Несгибаемая. Не предавшая ни одного из своих принципов.

В этот момент дверь в конце коридора распахнулась настежь. Никакого света, просто проем.

— Следующий! — громогласно выкрикнул голос.
-- Кажется, Ваша очередь, - подсказала женщина в кардигане.

Элеонора величественно поднялась.
— Заговорилась я… Ну, наконец-то. Надеюсь, там хотя бы приемный покой соответствует ожиданиям. Прощайте, милочка. Желаю вам найти здесь хоть немного приличного мыла.
Она прошествовала к двери, чеканя шаг на своих шпильках по линолеуму.
За дверью не было ни ангелов с арфами, ни облаков. Был лишь массивный дубовый стол, за которым сидел старик. На нем была простая льняная рубаха, а руки его были покрыты мозолями — руки рыбака, а не бюрократа. Это был Петр. Он долго изучал толстую папку, потирая переносицу.
Элеонора стояла перед ним, сложив руки на сумочке.
— Послушайте, уважаемый, — начала она, — прежде чем мы приступим к формальностям, я бы хотела составить протокол по поводу очереди. Эти стулья…
Петр поднял на неё глаза. В них не было гнева. Только бесконечная, выжигающая душу усталость.
— Значит, машина была грязной? — тихо спросил он.
— Омерзительно грязной, — подтвердила Элеонора.
— Лодка не того цвета? А вертолет слишком шумный?
— Совершенно верно. Сервис спасения в вашем ведомстве оставляет желать…
Петр захлопнул папку так, что пыль взлетела до потолка.
— Послушайте меня, женщина. Мы трижды пытались вытащить вас из той лужи. Я лично посылал вам тех людей. Но ваша гордыня переросла в нечто гораздо более опасное. Гордыня — это грех, который можно обсуждать. Но гордыня, помноженная на непроходимую, кристальную глупость — это приговор.
Элеонора открыла рот, чтобы возразить, но Петр указал пальцем в сторону другой двери — невзрачной, обитой железом, от которой тянуло жаром и запахом дешевого угля.
— Вы искали «особого отношения»? Вы его получите. Там нет тикового дерева, нет платины и абсолютно никакого меню. Там всё — «что попало». И вы будете есть это вечно. Потому что человек, который ценит форму больше, чем саму жизнь, не заслуживает ни жизни, ни формы.
Он нажал на кнопку. Пол под Элеонорой не разверзся — это было бы слишком театрально. Просто железная дверь распахнулась, и неведомая сила потащила её туда, в душный, шумный и эстетически безупречно безобразный Ад.
— Следующий! — выдохнул Петр, возвращаясь к своим записям.
27.02. Кирьят-Экрон