Скучные лица

СКУЧНЫЕ ЛИЦА
(Провинциальная пьеса)


Действующие лица:

РОХЛЯ, колумнист провинциальной газеты
МИША, коллега Рохли
МАША, супруга Михаила
САША, одноклассник Рохли и Маши
АТЕШ, мясник
ПОЛИЦЕЙСКИЙ, сержант полиции

Действие происходит в районном центре Малые Волошки, время действия – 2011 и 1998 годы


КАРТИНА ПЕРВАЯ

2011 год. Осенняя непогода. Гулкий ветер. Дождь и ветви садовых деревьев стучат по стеклу окна. На сцене темно. Свет вырывает из темноты часть интерьера старого частного дома. В какой-то момент становится понятно, что в дом стучат не только дождь и ветви. На постели ворочается Рохля. Он не сразу просыпается и не сразу понимает, что в дверь стучат, а когда окончательно просыпается, неохотно идёт открывать.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. (панибратски) Извини, ты нам нужен в качестве понятого.
РОХЛЯ. (без особой надежды) А нельзя ли кого-нибудь другого?
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Нет. Одевайся.
РОХЛЯ. (Пока одевается, говорит в зал) Здесь трудно обмануть или скрыть малейшее событие, потому что весь город состоит из людей, имеющих общих знакомых, родственников или друзей. Школьный друг моего отца — наш городской мясник, мой бывший одноклассник — местный полицейский, отец другого одноклассника — "смотрящий" по городу, моя первая любовь — бывшая актриса областного театра. И так со всеми.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. (заносит в протокол) Был незаметным, серым и скучным ребёнком. Успехи в школе никем не замечены,
РОХЛЯ. Потому что и не было никаких успехов.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Не был ни красавцем, ни уродом; ни самым высоким, ни самым низким; ни самым худым, ни самым толстым; ни сколько-нибудь харизматичным или просто интересным. На физкультуре с трудом выполнял необходимые нормы. Поведение было достаточно прилежным. Когда прогуливал школу...
РОХЛЯ. Что случалось редко.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. ...Никто не замечал его отсутствия. Внешность невозможно описать: нос не курнос, не длинен и не широк; лоб как лоб — ни высок, ни низок; глаза бледно-серого цвета и расставленные на почти идеальном расстоянии один от другого; цвет лица не слишком бледный и не слишком смуглый; волосы средней длины и обыкновенного русого цвета, не слишком густые и не слишком жидкие; рост — средний по стране; телосложение не атлетическое и не болезненно худое. Не горбат, не лопоух, нет заметного родимого пятна, когда улыбается, в уголках губ не появляются ямочки.
РОХЛЯ. В общем, я — ад карикатуриста, ибо зацепиться глазу совершенно не за что.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. После окончания школы поступил в институт культуры на филологический факультет. Сделал это почти бессознательно.
РОХЛЯ. Потому что ничем не интересовался кроме литературы 
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Жизнь миллионника быстро захватила, но меньше, чем через год вернулся назад к родителям.
РОХЛЯ. Помешала любовная драма. Вернувшись сюда после моего неудачного петербургского опыта, я некоторое время жил у них. Они меня не беспокоили, поскольку очень любили, к тому же чувствовали, что моя любовная травма требует лечения временем. 
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Через какое-то время получил работу в местном кляузнике.
РОХЛЯ. За мелкие статейки я мог рассчитывать на то самое унизительное жалование, на которое только и способен наш городишко.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Спустя шесть лет досталась от близких родственников маленькая однокомнатная квартирка в районе городского парка.
РОХЛЯ. Квартиры я презирал и всегда хотел жить в собственном доме. Поэтому, как только мне досталась эта квартирка я, пусть и не сразу, но нашёл хозяина одного запущенного домика в отдалённой части города (если только в нашем городе вообще есть отдалённые части), он согласился обменять полуразвалившийся дом с небольшим участком на мою маленькую, но уютную квартиру.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Получил небольшую доплату, которую тут же отложил на чёрный день.
РОХЛЯ. Будто у нас бывают какие-то другие дни, кроме серых.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Стал внештатным сотрудником областной газеты, и теперь доход вырос втрое.
РОХЛЯ. При этом всё равно оставаясь ничтожным. Но человек я неприхотливый и нуждаюсь лишь в самом необходимом. В общем, такая жизнь меня вполне устраивает.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Формуляр заполнен. Иди за мной.

Выходят на улицу


КАРТИНА ВТОРАЯ

2011 год. Тот же дом, но уже не комната, а светлая веранда. Солнечный свет пробивается через цветной витраж. Жарко. На высоком столе три пивные бутылки, две из них пусты. Миша активно ходит по веранде, иногда прикладываясь к бутылке. Этот человек широк и крепок, лыс и невысок, с головой, похожей на грейпфрут: такой же гладкой и розово-жёлтой. На нём осенняя куртка, периодически он вытирает пот со лба, он вспотел.

МИША. Мне, правда, жалко, что я мало читал и поздно начал интересоваться серьёзными вещами. Ты прав, винить в этом можно только себя. Сейчас, заполняя эти пробелы, я чувствую, что был обманут. Но не только я, а всё моё поколение и ещё больше поколение, которое следует за моим. У нас хотя бы интернета не было. Я очень хочу "мира во всём мире", но меня тошнит от этого выражения. Мира во всём мире не было никогда, со времён его сотворения: птичка ела букашку, кошка птичку и т.д. Но человек — это венец, и хотелось бы верить, что он может эволюционировать так, чтобы самого себя не уничтожить. Не важно к Богу ли он обратится, их много у него, или к Канту, где "звёзды над нами и нравственный закон внутри нас"... Надо идти по пути эволюции, а мы хотим революции, думая, что этим ускорим процесс попадания в рай на земле. Не хочется думать, что я умничаю, ибо я сам этого не люблю. Слова "Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые" не утешают. Сто лет назад Есенину, Маяковскому и Цветаевой было ещё сложнее, и они не выдержали. Ты можешь сказать, что я умничаю или считаю, что только я и прав. Возможно. Но надо во что-то верить. Или нас раздерут на части...
РОХЛЯ. Зачем тебе куртка?
МИША. (сбит с толку) Так пятое сентября.
РОХЛЯ. На улице тридцать градусов жары.
МИША. Ну пятое сентября!
РОХЛЯ. Извини. О чём ты говорил?
МИША. (начинает с другого места) Если я не прав, тогда и он не прав. Зачем он пишет это о федеральных каналах? Все знают, что на федеральных каналах без президента и его компании ничего не происходит. Все знают, что этот канал получает финансирование от государства в три миллиарда в год! А чьи это деньги? Это деньги налогоплательщиков, то есть и наши с тобой, дорогой мой! И вот на эти плюс ещё спонсорские и рекламные деньги народу показывают говно. Дескать, пусть русский народ жрёт все эти фекалии. Если было бы иначе, власть бы давно прекратила всё это. А народ сморит, ему нравится. На него срут, а он доволен.
РОХЛЯ. (равнодушно) Почему тебя это беспокоит?
МИША. Потому что это моя активная гражданская позиция!
РОХЛЯ. Зачем она тебе здесь?
МИША. Что значит зачем? Я вижу, что происходит в моей стране и реагирую на всё то, что разлагает моё Отечество! Реагирую остро, горячо, ибо по-другому не могу, поскольку я гражданин и журналист!
РОХЛЯ. Ты театрально-концертный обозреватель, Миша. Это несколько другое.
МИША. И что? Что это меняет? У меня не может быть активной гражданской позиции?
РОХЛЯ. (скучая) Прости меня, но здесь, в нашем мухосранске, ты со своей активной позицией смешон.
МИША. Вот из-за таких людей, как ты — вялых и инфантильных, провинциальные города и превращаются в мухосрански! Потому что тебе плевать! Ты сидишь в своём маленьком домике на краю земли и пишешь в зачуханные газетки статейки, обозревающие никому не нужные книги! Ещё и раздуваешь ноздри от важности. И нет тебе дела до всего того, что происходит в мире. А между прочим, мы живём в интересное время, очень интересное время, скажу я тебе. На планете происходит очень много важных процессов, которые ты, уткнувшись в свою библиотеку, не видишь, или, что ещё хуже, не хочешь видеть и замечать! А это уже трусость, извини меня! Отсутствие позиции и убеждений в таких вопросах говорит о том, что ты трус и приспособленец!..
РОХЛЯ. (умоляюще) Прости, Миш, но у меня болит голова от тебя. Ты уже целый час кричишь.
МИША. Я не на тебя. Просто меня возмущают происходящее вокруг и твоё  безразличие ко всему. Скажи тебе, что на дворе революция, что завтра гражданская война, что администрацию подожгли, а главу повесили на площади, что орда китайцев захватила Москву — ты и ухом не поведёшь.
РОХЛЯ. Возможно.
МИША. Конечно. Что тебе Гекуба? Завидую я тебе. Хотя нет, не завидую. Так скучно жить.

Миша берёт со стола бутылку жигулёвского и залпом выпивает оставшееся. Наступает короткая тишина.

РОХЛЯ. (после паузы) Давай сменим тему или разойдёмся.
МИША. Маше завтра тридцать лет. Юбилей.
РОХЛЯ. (сухо) Что ж, поздравь её от меня.
МИША. Нет уж, старик, ты это сделаешь сам.
РОХЛЯ. Уволь меня от этого...
МИША. Нет, нет... И не подумаю. Ты знаешь её дольше всех, к тому же ты приглашён, и это будет свинством с твоей стороны, если ты завтра не придёшь. Поздравь её от меня — это перекладывание. Я этого не люблю. И потом, — это личная просьба Маши.
РОХЛЯ. Значит, тебе всё равно? 
МИША.(парирует) Нет, и если ты не придёшь, то обидишь и меня! Если хочешь убить сразу двух зайцев — валяй.
РОХЛЯ. Ты умеешь не оставить вариантов...
МИША. (уходя) Сбор гостей в шесть часов!
РОХЛЯ. (один) Как непостоянно сердце человеческое. А ведь Маша была первым существом, которое я по-настоящему любил. Я любил её так, как может любить только подросток, не достигший пубертата, то есть сладко мучиться и посвящать своей зазнобе глупые и восторженные стихи. Но, удивительное дело, как только наступило то самое цветение пола, её образ, который я придумал и трепетно хранил в своём воображении, превратился в талую воду...


КАРТИНА ТРЕТЬЯ

2011 год. Комната с накрытым столом. С левой стороны почти примыкает к столу детская двухъярусная кровать. В комнате ещё каким-то чудом помещается письменный стол, заваленный макулатурой, и одна прикроватная тумбочка. Коридор и крохотная кухня. На полу ковёр. Звонок в дверь, Маша идёт открывать.

МАША.(открывая дверь, кричит себе за спину) Это Рохля! А мы спорили, придёшь ты или нет. Миша говорил, что обязательно придёшь, а я стояла на том, что ты выдумаешь какую-нибудь смешную штуку, лишь бы не прийти.
РОХЛЯ. Почему смешную? 
МАША. (принимая конфеты) Ой! Спасибо, Рохлечка.
РОХЛЯ. Поздравляю.  Я очень рад, что ты совсем не меняешься. Время отказалось над тобой работать.
МАША. Ты тоже совсем не меняешься. Проходи в комнату, Мишаня уже немножко выпил.
 
Рохля проходил в комнату, там его встречает уже подвыпивший Миша.

МИША. Здорово, коллега! Жена осмелилась предположить, что ты не придёшь. Я защищал тебя до конца и, как видишь, победил!
МАША. (внося тарелку с закуской) Лиза сегодня останется у бабушки. Семейный праздник будет в субботу, а сегодня только друзья.
МИША. Точнее, друг! В единственном экземпляре.
РОХЛЯ. (глядя на сервировку) А кто четвёртый? 
МИША. Веришь ли, коллега, и сам не знаю. У Маши с некоторых пор существуют тайны от меня, но я её не пытаю. У молодых и красивых женщин должны быть тайны от мужей. Хе-хе!
МАША. (немного смутясь) Нет никаких тайн. Это мой старый друг, которого я не видела сто лет. Совершенно случайно наткнулась на него в городе. Он сам вспомнил, что скоро мне тридцать лет, и я не могла не пригласить его.
МИША. Так в чём же дело? Открой нам эту таинственную личность, напоминающую даме о её возрасте. Хе-хе. Кто этот инкогнито?
МАША. А вот мне интересно, узнает ли его Рохлечка, когда он придёт.
РОХЛЯ. Кто такой?
МАША. Говорю же, мне хочется, чтобы ты сам его узнал. А теперь я хочу, чтобы ты сказал тост!
МИША. Отличное предложение!
РОХЛЯ. Что, так сразу?
МИША. Ладно, ладно... Хе-хе... Без ложной скромности. Тебе всегда есть, что сказать. Но сегодня только хорошее!
РОХЛЯ: Вот так всегда, когда надеешься подобрать нужные слова в процессе общего застолья, тебя обязательно огорошат требованием первого тоста и непременно в тот момент, когда в твоей голове совершенно стерильно.

На помощь приходит звук дверного звонка.

МИША. А это, должно быть, наш инкогнито! Наверняка он в чёрной шляпе с большими полями и сером плаще. Хе-хе...

Маша телепортируется в коридор, а Миша выпивает свою стопку и тут же наполняет её снова, возвращая натюрморту прежний вид.

ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ. Рохля! Вот так сюрприз, блин!


КАРТИНА ЧЕТВЁРТАЯ

Лето 1996 года. Уличный базар. Мясной прилавок.

РОХЛЯ. (в зал) Это было в конце жаркого и сухого, что редко бывает в наших краях, лета. Школьные каникулы, после которых я должен был перейти в последний класс, были уже на исходе. Я только что вернулся из летнего лагеря, где ежегодно проводил по две смены подряд и переживал вероломно напавшую на меня любовь. Я шёл по улице, примыкающей к центральному рынку, и взращивал в себе чувства, связанные с этой любовью, мучившие мою обнажённую подростковую душу. Я обожал чувственные страдания и в этом отношении был родным братом гётевского Вертера, с той только разницей, что, в отличие от немецкого юноши, всегда любил жизнь. Рынок у нас называют базаром, а четверг и субботу – базарными днями. Сегодня был четверг и вокруг толпился разномастный народ: одни, стоя босыми ногами на потрёпанных картонках, примеривали спортивные штаны или джинсы, другие отгоняли от фруктов и ягод назойливых ос, третьи громко торговались и смачно плевали в землю, когда приходилось уступать в цене. Простенькую одежду, дешёвую бижутерию, плёночные аудиокассеты и всякий остальной хлам продавали отчаявшиеся горожане. Мясом, рыбой и, конечно, фруктами с овощами торговала местная многочисленная азербайджанская семья. Этот клан был на хорошем счету у наших жителей, потому что работал много и честно: они держали половину рынка, кормили приличным шашлыком в своей забегаловке почти в самом центре города, имели пекарню, где всегда можно было купить свежий хлеб и жирные, а потому вкусные беляши. Естественно, своей честностью они оскорбляли «работу и труд» местной криминальной группировки. Противостояние наших маленьких, но очень гордых бандитов и честной трудолюбивой азербайджанской семьи было главным противостоянием в незаметном, хоть и беспокойном в то время городке.
АТЕШ. Здравствуй, дорогой! Сегодня очень поздно, я уж думал, что не придёшь!
РОХЛЯ. Здравствуйте! Папа сказал, что сегодня у вас баранина.
АТЕШ. (улыбаясь) Эээ, обижаешь, у нас всегда есть баранина, свинина, говядина, птица — что хошь. На любую диету!
РОХЛЯ. Я не то хотел сказать…
АТЕШ. Да я знаю, дорогой мой! Я шучу. Устал, видишь ли. Сегодня ты пришёл поздно, через полчаса уже застал бы закрытые лавки. И тогда прощай твоя баранина, а папка, небось, хорошенько бы тебя вздрючил. Ну, да я опять шучу. Держи, сынок, и передавай отцу привет. Скажи ему, что в следующий раз барашек будет только в четверг.
РОХЛЯ. (в зал) Я взял пакет с мясом барана, пообещал передать всё сказанное отцу и уже отошёл метров на тридцать от лавки, как неожиданно увидел в общей толпе Сашу. Мы учились в параллельных классах, и я наблюдал его, а он меня никогда не замечал, чем делал мою жизнь много спокойнее жизни тех, кому он уделял своё внимание. Было о чем беспокоиться, когда к тебе испытывает интерес сын периферийного крёстного отца. Саша был сыном «смотрящего» по городу. Он тоже заметил меня и, видимо, узнал, потому что сделал мне знак рукой.
САША. (волнуясь) Слушай, Рохля, ты умеешь водить?
РОХЛЯ. Да. Папа учил меня на «копейке»
САША. Это, блин, тебе не «копейка». Видишь тачку справа от входа?
РОХЛЯ.  Да.
САША. Вот ключи! Если увидишь, что дело зашло далеко и тачку могут повредить черномазые, отгони её к универсаму. Понял? Да не ссы ты, Рохля! Это на случай крайней ситуации. Просто будь здесь, пока я не заберу у тебя ключи. Ты понял? Алё?
РОХЛЯ. Понял… (в зал) Какое-то время ничего не происходило, пока я выполнял данное мне задание молча стоять с ключами от иномарки и пакетом баранины. Я молился только об одном — чтобы не случилось той крайней ситуации, о которой говорил взволнованный Саша. Потом я почти одновременно с этим увидел какую-то возню впереди себя и услышал крики. Через секунду толпа разбежалась в стороны, и я увидел троих крепких молодчиков, крушащих лавки с овощами и фруктами и избивающих двух взрослых азербайджанцев, не ожидавших внезапного нападения. Боковым зрением я увидел, как один из бандитов перепрыгнул через мясную лавку и одной рукой обвил шею Атеша, а другой крепко схватил его правую руку и силой прижал её к прилавку. В это же время третий взял со стола широкий мясной нож, которым мне отрезали кусок мяса, и одним резким движением отрубил Атешу кисть правой руки...
САША. Ключи!
РОХЛЯ. (в зал) Через секунду несколько человек прыгнули в чёрную машину и пропали в ней, оставив после себя облако бежевой пыли. Я остался стоять на месте, чувствуя, как общий шум и паника бьются о меня большими воздушными шарами. Когда началась учёба, я был сильно удивлён тому обстоятельству, что никогда не обращавший на меня внимание Саша стал здороваться со мной в коридорах школы. Меня это пугало, но вместе с тем я чувствовал какое-то приятное волнение, природу которого никак не мог объяснить.


КАРТИНА ПЯТАЯ

2011 год. Снова квартира и комната с накрытым столом. Входит новый гость.

САША. Рохля! Вот так сюрприз, блин! Вот так встреча! Маха сказала мне, что будет общий знакомый, но скрывала кто именно. Блин, приятно видеть, что это ты.
МАША. Что ты молчишь, Рохлечка? Узнал?
РОХЛЯ. Конечно. Здравствуй,Саша. (в зал) В нём изменилось всё, кроме взгляда и ещё какой-то, только ему присущей манеры держаться среди людей так, как будто все они — лишь декорация его настоящей жизни. Он выглядел старше меня: такой же крепкий и в меру красивый, как и в школе, но только тогда он был подростком, а теперь передо мной стоял брутальный мужчина. За прошедшую чёртову дюжину лет что-то едва уловимое изменилось в нём резко и безвозвратно, и это что-то было мне безотчётно неприятно. Он улыбался широко и обаятельно, но мне казалось, что неискренне.
САША. Маха сказала, что ты теперь литературник. Круто, блин, поздравляю.
МАША. Литератор.
МИША. Колумнист провинциальной газеты. Хе-хе!
МАША. Рохлечка пишет прекрасные стихи, мы его попросим сегодня прочесть что-нибудь.
МИША: Михаил. Супруг этой удивительной женщины. А вы, простите?
САША. Александр. Друг детства этой прекрасной женщины.
МАША. Ты пришёл вовремя, Рохлечка как раз собирался сказать тост.
САША. Неужели? В школе ты был не очень-то разговорчивым.
МИША. Его заставили. Хе-хе.
МАША. Мишаня, не говори глупостей и налей мне вина! Мы тебя слушаем.
САША. Бомби! 
РОХЛЯ. Как ты понял, Миша, мы из одного школьного помёта...
МИША. Не к столу будет сказано. Хе-хе. 
МАША. Мишаня, не перебивай! Продолжай, Рохлечка.
РОХЛЯ. С Машей мы сидели за одной партой, а Саша, Саша...
САША. А Саша всегда был рядом!
РОХЛЯ. Пожалуй. Саша учился в параллельном классе.
МИША. И ему было параллельно до вас!
МАША. Да что же это такое? Миша! Ты можешь не комментировать? К тому же, так глупо!
РОХЛЯ. Один раз я уже имел смелость признаться Маше в любви. Тогда она была другим человеком, да и я не имел никакого отношения к себе нынешнему. С тех пор, как говорят, много воды утекло, и вспоминать юность стыдно, поскольку осознавать свою глупость всегда неприятно. Но всё же каждый раз, когда я её вижу, эти школьные воспоминания отзываются во мне не только стыдливым смущением, но и каким-то приятным теплом, которое становится ещё теплее по мере увеличения расстояния. В общем, скажу банальность, но я хочу одного — чтобы ты, Маша, была счастлива…
МИША. А сейчас она несчастна?
МАША. Да, Мишаня, сейчас я несчастна, и если ты не прекратишь эту свою дурацкую манеру, то испортишь мне праздник!
МИША. Ну, прости, прости... Я больше не буду.
МАША. Спасибо, Рохлечка! Давайте выпьем!
САША. С днём рождения! 

Все встают и чокаются.

МАША. (смущаясь) Закусывайте, пожалуйста, мальчики…
МИША. (через паузу) А чем же вы занимаетесь и почему мы вас раньше не видели?
МАША. Мишаня, ну что за допрос?
САША. Михаил, можно на «ты»?  А то у меня чувство, что я говорю с учителем.
МИША. Хе-хе... Вас это смущает?
САША. Да.
МИША. (расслабленно) Ну, хорошо, чем ты занимаешься? Как говорят в Одессе, ты ещё работаешь или уже устроился?
САША. Да так. Кручусь-верчусь. Здесь немножко, там немножко.
МИША. Там, это где?
САША. (почему-то весело) За границей. Я занимаюсь недвижимостью и гостиничным бизнесом. А сюда приехал буквально на три дня, похоронить бабушку.
МИША. Сочувствую. И сколько лет было… бабушке?
МАША. Мишаня, в самом деле, прекрати допрашивать человека. Это некрасиво.
МИША. (не совсем членораздельно) Ну, хорошо, хорошо, Машенька. Сегодня всё для тебя!
САША. (бесцеремонно) А обычно не для неё?
МИША. Хе-хе... Я не то сказал. Впрочем, я не мастер говорить. Поэтому предоставляю право тоста нашему новому красноречивому другу. Хе-хе...

Саша послушно берёт полную рюмку и говорит так сразу, как будто знал заранее, что и как будет произносить.

САША. Маша, ты стала ещё красивее, чем в школе, а я очень хорошо помню какой красивой ты была.
МИША. (в стол) Оригинально!
САША. Ты красивая и у тебя должна быть красивая жизнь! Я догадываюсь, каково тебе здесь, в этом недостойном тебя городе. У тебя должны быть вечеринки, театры и рестораны. Блин, здесь даже закусочной нет. Мне негде было поесть, потому что на месте нашего единственного бара "Охотник" я нашёл заколоченный магазин "Рыболовные снасти". Гуляя вчера по городу, я чуть не умер от тоски и воспоминаний. От всего этого стыдно и больно. На трёх углах мы впервые курили сигареты "Космос", а в питомнике, блин, напились дешёвым пивом "Золото скифов". А в центре по-прежнему стоит базар, только уже без кассет "Сектора Газы" и "Красной плесени". И он, блин, всё также работает по четвергам и субботам. Кооп-центр, где я купил себе костюм на выпускной, воняет мочой, а от нашей школы тянет сыростью. От всего, что я вчера увидел, тянет болотом и гниением. Здесь всё умерло, всё поросло крапивой. Уезжай отсюда, ещё не поздно начать всё заново. Блин, неужели ты хочешь подохнуть здесь, Маша?!
МИША. (уже совсем пьяный) Достойно. Хе-хе... Кратко и по делу!
САША. Пойми, Маша, если ты не уедешь сейчас, то уже не уедешь никогда и будешь тонуть вместе городом, пока, блин, не захлебнёшься и тебя не похоронят на кладбище Малых Волошков… Я пью за твоё будущее!

Маша осушает свой бокал вслед за Сашей.

МАША. Хочу музыки! 

Звучит какая-то попса.

МАША. Рохлечка, помоги мне, пожалуйста, на кухне! А Саша останется здесь и ещё выпьет с Мишаней.
МИША. Хе-хе! Отличное предложение!..


КАРТИНА ШЕСТАЯ

Весна 1997 года. Загородная дорога.

РОХЛЯ. (в зал) Стояла поздняя и сладкая весна, обещавшая праздное лето. Время шло к выпускным экзаменам. А пока стояли солнечные, но в меру прохладные майские праздники с их лёгкими и необязательными днями. Я любил одинокие пешие прогулки и перспектива двух или трёхчасового моциона меня никогда не пугала. В этот раз я ходил в соседнюю деревню и не успел вернутся домой до темна. Путь, соединяющий два населённых пункта, был практически прямым, исключая один крутой поворот, именуемый у нас "пятивёрсткой". До белых ночей ещё было далеко, поэтому меня со всех сторон плотно обступала кромешная тьма. В целях экономии наша администрация в ночное время на два часа выключала дорожное освещение во всём районе. В темноте чувствовалось дыхание диких тополей и берёз. Всё время кричал одинокий коростель. Иногда я слышал звуки, похожие на осторожные звериные шорохи и каждый раз ждал, что сейчас из кустов выскочит кабан или рысь. Но дорогу перелетали только потревоженные сычи и ещё какие-то ночные птицы. Когда появлялся редкий свет автомобильных фар, к ним стремились два вида каких-то ночных мотыльков, а как только машина проезжала мимо, свет исчезал вместе с мотыльками. Нетрудно догадаться из названия, что "пятивёрстка" находится в пяти верстах от въезда в город. Как раз в то время, когда мне казалось, что я подхожу к вышеозначенному месту, я заметил бьющий мне в спину свет и отошёл на обочину, чтобы пропустить приближающийся автомобиль. Но как только машина с шумом промчалась мимо меня, я тут же услышал свист покрышек, затем увидел, как в задних фарах зажегся белый свет, и машина, которую я уже успел разглядеть и узнать, задним ходом вернулась ко мне. Дверь открылась, и из неё показалась голова моего одноклассника. Он всегда крутился вокруг Саши, хотя его отец был начальником МВД, а отец Саши, напомню, главным бандитом города. Интересно, что в будущем этот мой одноклассник станет сержантом полиции – пойдёт по пути наименьшего сопротивления. Перекрикивая сельский панк-рок, он проорал мне прямо в лицо:
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Рохля, садись в тачку, довезём!
МАША. С ветерком! 
РОХЛЯ. (в зал) Я стал отказываться, потому что терпеть не могу пьяных одноклассников. К тому же, меня всё время укачивает, и мне вовсе не хотелось заблевать машину и всех находящихся в ней. Но меня силой затолкали в салон, где я оказался придавлен Машей, которая к тому времени мне уже не нравилась. В салоне сильно пахло пивом и сигаретами. Ногой я всё время откатывал от себя порожнюю бутылку и проклинал моих сверстников за то, что они испортили такой чудный вечер.
САША. Здорово, Рохля! Ты что, сбежал из дома?

Маша истерично и визгливо смеётся, её подхватывают остальные.

РОХЛЯ. Нет, просто гуляю.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Жалко. Это бы был поступок!

Снова общий смех
 
САША. Ладно, держись крепче! Мы тебя до города подкинем!
МАША. Еехууу! Покатай меня, большая черепаха!!
РОХЛЯ. (в зал) Жигулёнок быстро набирал скорость. Стрелка спидометра, пыхтя и дрожа, медленно подходила к цифре восемьдесят. Вот она достигла её, но не остановилась, а лишь зажмурившись от страха, продолжила своё движение к какой-то другой заветной цифре. Я тоже зажмурился.
МАША. Фокус! Фокус! Хочу фокус!
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Да! Покажем Рохле фокус!
САША.  Легко!
РОХЛЯ. Какой ещё фокус?!
МАША. Исчезновение!
РОХЛЯ. Исчезновение чего?
МАША. Машины!
РОХЛЯ. Что??
САША. (торжественно) Друзья! Сейчас вы увидите смертельный номер. "Исчезновение машины"! Маха, барабанная дробь!
МАША. Выключай!
САША. Вуаля!

Сцена погружается в темноту.

РОХЛЯ. (в зал) Этого не может быть — подумал я, — у меня лопнули глаза или произошло что-то другое, менее страшное, чем машина, полная нетрезвых старшеклассников, летящая на полном ходу в космической темноте неизвестно куда? Но жигулёнок, трясясь и подпрыгивая на неровной дороге, действительно летел в зияющую пустоту. У меня закружилась голова. Всё вокруг хохотало, визжало, ополоумело от пьяного восторга. Я почувствовал, как холодное пиво вылилось мне на штаны и, неожиданно для себя, закричал так громко, что все в машине, кроме меня, замолчали. Саша включил свет, и мы увидели, что наш автомобиль вылетел на "пятивёрстку", осветив прямо перед нами крутой поворот влево.

Включается свет.

РОХЛЯ. Я услышал высокий визг Маши, и в тот же миг меня вместе с ней швырнуло вправо, потом влево, и затем ещё раз, но уже гораздо сильнее, вправо, после чего резкий толчок прижал меня к полу, и мне почудилось, что машина обрела невесомость. Я чувствовал, что теряю сознание и, наверное, действительно на какое-то время потерял его, потому что очнулся от перепуганного, но весёлого и громкого смеха Саши. Я открыл глаза и увидел перед собой ровную дорогу и приближающийся город.
МАША. Рохля обоссался!

Общий гомерический смех.


КАРТИНА СЕДЬМАЯ

2011 год. Снова квартира, но теперь акцент на маленькой кухни. Входят Маша и Рохля.

МАША. (красиво садясь на стул) Вот что мне теперь делать?
РОХЛЯ. (безразлично) Я тебе нужен был для этого?
МАША. Ох, Рохлечка, я не знаю. Я запуталась...
РОХЛЯ. Маша, давай без театра.
МАША. Посмотри на него!
РОХЛЯ. На кого именно?
МАША. На Мишу. А лучше на обоих и сравни их.
РОХЛЯ. Саша младше, сильнее, красивее и глупее. Его прошлое не вызывает у меня уважения, чем он живёт в настоящем, не знаю. Я за Мишу. (в зал) Маша глубоко вздохнула и закрыла лицо руками, будто прямо сейчас собиралась разрыдаться, но потом как бы взяла себя в руки и гордо посмотрела перед собой. Точно так же она делала в "Трёх сёстрах", когда уезжал Вершинин.
МАША. Такая жизнь не для меня... Изо дня в день одно и то же. Признания в любви, дурацкие статейки, пиво, грязный ребёнок и терпение лишений в тесной однушке. И так будет всегда. До скончания дней моих. Ничего не изменится. Длинная череда серых скучных дней! Здесь по-другому быть не может. Я вернулась сюда в надежде, что здесь, с Мишей, я смогу забыть о театре, о городе… Но как же я обманулась… Не нужно было сдаваться, Рохля! Ведь я ещё молода! Я ещё могла бы пожить по-другому. Могла бы уехать в Питер или в Москву. За границу. Хотя бы попробовать! Понимаешь, Рохлечка? Попробовать! Лиза останется здесь, с Мишей, он не сможет жить без дочки. А я попробую... Может быть, жизнь с новым человеком будет опасной, пугающей или ещё какой-то, но точно не скучнее этой! А главное — новой! Неужели я, скажи мне, не заслуживаю счастья? Ты же слышал Сашу, он же абсолютно прав…

Всё-таки разревелась.

РОХЛЯ. (сухо) Несолёные слёзы, Маша.
МАША. (с обидой) Да что ты знаешь? Ты всегда один. Тебе ничего не нужно, кроме твоих книжек. Тебе плевать на живых людей, на живые чувства. Ты всегда был бесчувственным и сухим. Если бы тогда ты повёл себя чуть смелее, то был бы сейчас со мной. Но ты же – Рохля, ты никогда не совершаешь поступков, тебе проще наблюдать за тем, как это делают другие.
РОХЛЯ. Я знаю тебя и вижу, что всё уже решено, и я вряд ли смогу повлиять на это решение. Меня позвали сюда лишь для того, чтобы красиво произнести этот кухонный монолог.
МАША. Думаешь, мне не жалко Мишаню? Он хороший человек, он прекрасный человек, но… Всему своё время. Всё прошло. Ну так, наверное, бывает… Он настоял на двухъярусной кровати, надеясь на второго ребёнка… Блин, я понимаю, что это его убьёт... Но, что мне делать, Рохлечка, если я его больше не люблю? Да, я ему признательна, но разве можно жить с человеком и рожать ему детей только из признательности? А тут ещё и Саша! Как снег на голову!..
РОХЛЯ. (в зал) Она говорила долго и эмоционально, с перерывами, чтобы попить воды и посушить слёзы. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что сочувствую ей, но потом понял, что это другое чувство. Я не сочувствовал ей, а лишь понимал её. А понимание человека и ситуации, в которую он попал, не всегда предполагает сочувствие. Скорее, наоборот, я радовался тому, что одинок и никогда не попаду в такое глупое положение, из которого нет благородного выхода.
МАША. Прости, что я вылила всё это на тебя. Но кому ещё я могу поплакаться в нашем городе? Ты один и остался. А теперь давай вернёмся в комнату, и я постараюсь быть весёлой…

Маша и Рохля возвращаются в комнату, где Саша уже окончательно споил Мишу.
 
РОХЛЯ. Прошу прощения, но мне пора. Маша, ещё раз с днём рождения и спасибо за приглашение…
МАША. Нет, нет, Рохлечка! Не пущу! Ещё торта не было.
РОХЛЯ. Я не ем сладкого.
МАША. Ты ещё не читал нам своих стихов!
РОХЛЯ. Кому это интересно, Маша?
САША. Мне! Давай, прочти! Прочтёшь, выпьем на посошок и отправим тебя домой или куда там тебе надо. Я хочу послушать живого Пушкина, блин!
РОХЛЯ. (в зал) Надо было с этим заканчивать. Миша уснул на детской кровати, его жена взволнованно смотрела на Сашу, а тот готовился к какому-то подвигу. Наблюдать за ними было интересно и в то же время противно. Я понимал, что чем раньше уйду, тем скорее наступит финал этого фарса. Очевидно, что никому мои стишки не нужны, и читать их сейчас — себя не уважать. Но делать нечего, придётся удовлетворить их интерес и этим заполучить желанную свободу. Я обратился к своей памяти и начал читать первое, что пришло на ум:

Укройте, кривые ракиты,
Под шапками листьев густых
От этой мирской волокиты
И слов бесполезно-пустых.

Не я ли, кто здесь же когда-то,
Пока ещё лыжи вострил,
Бахвалился, дескать, уж я-то
Насильно ей сделаюсь мил.

Но сам себя понял превратно
Когда, уезжая к другой,
Поклялся себе, что обратно
Сюда ни ногой, ни рукой.

Быть может, и было бы лучше
Остаться в любимой глуши;
Отдаться какой-нибудь клуше
И жить с ней на гроши-шиши.

Спокойно смотреть телевизор,
У моря погоды не ждать,
Воспитывать трёх спиногрызов
И нежно их за уши драть.

Но четырёхкамерный орган
Не ёкнул, когда я в вагон
Вошёл и с наивным восторгом
Отвесил прощальный поклон.

САША. Круто! (через паузу) Но я ничего не понял.
МАША. А мне понравилось про спиногрызов. Но Рохля прочёл не самое лучшее. У него есть лучше. Он стесняется и строит из себя умника.
САША. Давайте выпьем за поэта! Рохля, ты всегда был умным! Молодец, блин. Так держать...

Чокаются и выпивают. Свет меняется. Возникает тёмная улица.

РОХЛЯ. (в зал) Через пять минут я уже вдыхал прохладный воздух и видел впереди, над растущими вдоль улицы и ещё зелёными берёзами, пояс Ориона. Возвращаясь домой, я впервые в нашем городе услышал треск цикады и подумал, что мир сошёл с ума. Зачем это равнокрылое существо обмануло себя и прилетело так далеко на север? Завтра же оно замёрзнет и умрёт на этой берёзе, такой же непривычной для бедного насекомого, как для нас финиковая пальма. Быть может, эта цикада только сейчас осознала, что случилось, и поэтому так отчаянно кричала в тёмное пространство сентябрьской ночи. Я ощутил осеннюю влажную прохладу и предчувствие дождя, висевшее в воздухе. Значит, всё — лето кончилось. Температура воздуха упала градусов на десять, и я подумал, что теперь Миша в своей сезонной куртке не выглядел бы так глупо, как вчера. Но сейчас этот добрый человек сладко спал на нижнем ярусе детской кроватки, и даже чёрно-белые сны вряд ли тревожили его спокойный и счастливый сон.


КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Лето 1998 года. Школьный двор. Слышна дурацкая музыка и отдельные крики.

РОХЛЯ. (в зал) Настал тот самый день, когда человек впервые становится свободным и дальше сам начинает управлять своим будущим, если такое вообще возможно. Все по-разному относятся к школьному выпускному. Для меня это не являлось серьёзным или сколько-нибудь важным событием. Единственное, чему я был рад, так это тому, что мне больше не придётся видеть каждый день эти скучные лица. Тогда я не предполагал, что одни скучные лица сменят другие скучные лица, а постоянная смена этих скучных лиц и станет моей скупой на события жизнью. 
Наш выпускной вечер соединил в себе все параллельные классы. Не буду вдаваться в подробности тех безобразий, без которых не обходится ни один выпускной и которые делают все выпускные похожими друг на друга. Было тепло, несмотря на первый час белой ночи, а на траве и деревянных скамейках уже ощущались признаки зарождения росы. Я сидел на одной из таких протёртых лавок и вместе с удивлёнными воробьями слушал долетающие до меня крики, визги и другие звуки безмозглой попсы. Ставшие родными за десять лет клёны школьного двора сочувственно смотрели на меня, а я думал о том, почему эти деревья не смогли мне наскучить так же, как люди. Да, они менялись в зависимости от погоды и сезона: сейчас на их широких пятипалых листьях угадывался будущий блеск росы, днём на них снова ляжет городская пыль, потом они пожелтеют, часть листьев оторвёт осенний ветер, часть упадёт от тяжести дождевой воды, часть тихо опустится сама на мягкую землю и сгниёт в её груди, а часть свернётся в трубочку и останется висеть до весны. Но ведь и люди меняются в зависимости от возраста и обстоятельств. Или нет? Пожалуй, нет, люди не меняются и они скучнее деревьев.
САША. От Машки прячешься?
РОХЛЯ. Нет. Там шумно... И скучно.
САША. Понимаю тебя, чувак.

Саша садится рядом с Рохлей. Какое-то время они молчат.

РОХЛЯ. Почему ты не пьёшь?
САША. Надоело, блин. 
РОХЛЯ. (в зал) Я чувствовал, что Саша чем-то озабочен. Как ни странно, этот человек был единственным нескучным лицом во всей школе и, если бы он не занимался такими отвратительными вещами, я бы хотел с ним дружить.
САША.  Почему ты ни с кем не дружишь, Рохля?
РОХЛЯ. Не знаю, наверное, просто не с кем.
САША. Скучные?
РОХЛЯ. (в зал) Я промолчал.
САША. Даже я?
РОХЛЯ. Нет.
САША. Тогда почему ты не дружишь со мной? Презираешь меня?
РОХЛЯ. Нет, нет... Я бы никогда... С чего ты так подумал?
САША. Просто подумал, блин, и всё.
РОХЛЯ. Ты ошибаешься.
САША. То есть ты бы хотел со мной дружить?
РОХЛЯ. Я...я...нет. То есть, да... Но я не...
САША. (резко) Послушай, Рохля, я знаю, что ты обо мне думаешь, но мне, блин, плевать. Плевать на твоё и чьё-либо ещё мнение.
РОХЛЯ. Я же не спорю...
САША. Ты никогда ни с кем не споришь, Рохля.
РОХЛЯ. А разве надо? (в зал) Он внимательно посмотрел на меня и не ответил на мой вопрос.
САША. Удачи в Питере. 
РОХЛЯ. (в зал) Саша, встал со скамейки и пошёл в противоположную от школы сторону, но через несколько шагов остановился, и, обернувшись ко мне, спросил.
САША. Как ты думаешь, Рохля, мы когда-нибудь вернёмся сюда, чтобы сдохнуть в родных краях?
РОХЛЯ. (в зал) Я смотрел на него и не понимал, шутит он или нет, но даже если бы он говорил серьёзно, то я не смог бы ответить на его вопрос. Кажется, он это понял и, не дожидаясь моего ответа, пропал на чёртову дюжину лет.


КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

2011 год. Осенняя непогода.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Извини, ты нам нужен в качестве понятого.
РОХЛЯ. А нельзя ли кого-нибудь другого?
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Нет. Одевайся.

Возникает уличное освещение. Городской парк. На скамейке Атеш. Он прикован наручниками к металлической спинке. На земле труп. Рядом группа полицейских и Маша.   

РОХЛЯ. (в зал) У входа в парк стояла группа полицейских, а на высокой скамейке сидел Атеш, пристёгнутый наручниками к прутьям железной спинки. Струи воды текли по складкам его дерматиновой куртки и по коже небритого лица, его левую руку туго сжимали “браслеты”, а правая была привычно спрятана в карман. Он не взглянул на меня, хотя и ощущал моё сочувственное присутствие. Рыжий свет фонарей красиво подсвечивал косой стеклярус ночного дождя, а ветер играл берёзовыми листьями так, что их потревоженные тени суетилась на разбитом асфальте. Саша лежал лицом в луже, я узнал сначала футболку-поло, а потом и его фигуру, выглядевшую тяжелее, чем когда он был живым. Растерянная и пьяная Маша, икая и всхлипывая, что-то рассказывала нашему однокласснику и какому-то человеку, похожему на частного детектива, хотя искать и расследовать было нечего. Всё выглядело слишком очевидным, однако я прилежно ответил на все вопросы.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. (абсолютно формально) С убитым знаком?
РОХЛЯ. Да.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ: С подозреваемым?
РОХЛЯ. Знаком. И с Машей знаком.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Рохля, не паясничай.
РОХЛЯ. Да мне мокро и холодно.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. А мне тепло и уютно. Что делал вечером?
РОХЛЯ. Пил.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Где?
РОХЛЯ. У Маши. Мог бы поздравить, кстати. Забыл?
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Никогда и не знал.
РОХЛЯ. А конфеты, которые она в школу приносила ел.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Если остаток ночи хочешь провести в отделении, продолжай в том же душе. Конфликт был?
РОХЛЯ. С кем?
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Между вами?
РОХЛЯ. Между нами была любовь. Если ты про Машу.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Между убитым был конфликт?
РОХЛЯ. У меня не было.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. А у кого был.
РОХЛЯ. Слушай, ты издеваешься? Ну вот же человек без руки сидит.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Ладно. Иди. Далеко не уезжай.
РОХЛЯ. А то я Фёдор Конюхов.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Кто?

Гаснет свет. Дождь усиливается. Потом постепенно смолкает и начинает пробиваться сценическое солнце.

РОХЛЯ. (в зал) Не помню у кого из наших великих писателей, кажется, у Льва Николаевича я наткнулся на выражение "воробьиная ночь". Или это просто прямая ассоциация с его арзамасским ужасом. Не столь важно. Я хотел сказать, что вчера была воробьиная ночь, переходящая в тревожное утро. Но какое-то странное воодушевление я чувствую теперь. И это чувство проходит по границе с радостью. Ещё чуть-чуть и я начну улыбаться. Что это такое? Подобного рода события не должны вызывать, чёрт подери, приятных чувств. Что со мной не так? Когда я увидел всю эту картину, меня охватил воздушный трепет, и я подумал, что сейчас, несмотря на плотный и тяжёлый дождь, меня оторвёт от земли и я повисну где-то на уровне макушек соседних берёз. Что-то похожее я испытываю, когда летаю во сне. Но это был не сон. Вот он — неживой Саша, а вот несчастный Атеш, который даже не думал скрываться с места своего отмщения, а вот Маша — напуганная и растерянная, она впервые ничего не играла и поэтому была прекрасна. И правоохранительные люди, неловко делающие свою неожиданную работу, и сонные врачи, констатирующие очевидное, и этот косой оранжевый дождь с преломлённым светом уличного фонаря — всё было прекрасно.
 Но чего-то ещё недоставало, какой-то незаметной, но важной детали, которая могла бы сделать происшествие ещё более совершенным с точки зрения его художественной целостности. Да-да, я придаю убийству творческую и художественную оценку. А почему бы нет? Слишком многое сошлось в этот вечер, чтобы сделать его похожим на художественное произведение: на музыку Вагнера, картину Гольбейна или сцену из романа Достоевского. Где та упущенная мной деталь, которая смогла бы дополнить картину и сделать её полноценным произведением? Маша сыграла свою роль на отлично, Миша тоже был на месте, Саша привнёс основное событие, чтобы Атеш сделал его главным. Дело было во мне...


КАРТИНА ОДИННАДЦАТАЯ

Сентябрь 2011 года. Старая хрущёвка.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Рохля? Тебе чего? Мало ночных приключений?
РОХЛЯ. Прости, что беспокою. Хотел посоветоваться.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Ладно, проходи...
РОХЛЯ. (входя в квартиру и обращаясь в зал) Когда я вошёл, то сразу поймал себя на мысли, что в этой квартире время остановилось лет пятнадцать назад. Я был здесь всего однажды (приносил ему учебник), но с тех пор в обстановке квартиры ничего не изменилось. Проходя мимо комнаты, я увидел тот же самый ковёр на стене, а потом те же самые вертикальные бусы, разделяющие кухню и коридор, скользнули по моим плечам.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. (формально, а не из гостеприимства) Кофе бушь?
РОХЛЯ. Нет, спасибо. Мне нужен твой совет, хотя, наверное, это не совсем входит в круг твоих обязанностей.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. (закуривая и садясь на табуретку) Рохля, блин, говори сразу, чего припёрся?
РОХЛЯ. (в зал) С минуту я раздумывал над тем, как мне поступить: сказать ему что-то формальное, касательно того, что произошло сегодня ночью, или объявить то, ради чего я и решил побеспокоить его. Мое решение прийти сюда было твёрдым, но только до того момента пока я не зашёл в эту кухню и не упёрся взглядом в своё прошлое. Кухня тоже напоминала музей моей юности. Газовая плита с четырьмя ржавыми конфорками, на таких же конфорках мои родители грели кирпичи, отдававшие ночью свое тепло и согревающие нас в холодные зимние дни; дешёвые фотообои с алой клубникой напротив плиты; деревянный кухонный стол с эмалевым покрытием и коричневыми разводами в виде подков, оставленные крепким гранулированным чаем; низкие табуретки с крутящимися на резьбе ножками, которые, как их ни крути, всегда будут разной высоты; тусклый плафон с чёрными трупами домашних мух, висевший над столом. Что-то тоскливое и щемящее сдавило мою грудь. (Полицейскому) Я тоже там был...
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Где?
РОХЛЯ. Ну, на рынке, когда Атешу отрубили руку.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Ёпто... И чего?
РОХЛЯ. Я соучастник.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. В смысле?
РОХЛЯ. Саша дал мне ключи от машины, на которой они приехали, потому что боялся, что с ней могут что-то сделать. Я должен был отогнать её, если бы что-то пошло не так. В общем, я ждал пока они закончат погром и потом отдал Саше ключи, чтобы они могли скрыться. Я — соучастник...

Пауза. Полицейский снова закуривает.

РОХЛЯ. (в зал) Мой одноклассник ничего не сказал и закурил вторую сигарету. На меня нашло чувство какого-то облегчения сродни греческому катарсису. Я стал описывать ему подробности тех событий на рынке, потом в красках рассказал о своих переживаниях на этот счёт, зачем-то вспомнил зимний случай на пустыре и выпускной, признал правоту Атеша, назвал его главной жертвой, а себя — таким же преступником, как и Саша. В финале своей исповеди я попросил арестовать меня и судить за соучастие. Полицейский молча выслушал моё признание, выдержал паузу и, глубоко вздохнув, произнёс...
ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Иди ты на хрен, Рохля...

Полицейский пропадает. Возникает уличное освещение.

РОХЛЯ. (в зал) Я вышел из подъезда и вдохнул свежий воздух так полно, что у меня закружилась голова. До обеда было ещё далеко, но с ночи столько всего произошло, что, кажется, я не ел целые сутки. У меня разыгрался аппетит, и я впервые пожалел, что в нашем городе нет ресторана. Сейчас бы я пригласил на обед  вчерашнюю именинницу и её мужа, мы бы сели за удобный столик в каком-нибудь уютном заведении, нам бы принесли запотевший графин и простой закуски: солений или селёдки с варёной картошкой и свежим луком, а, может быть, и русский холодец с домашним хреном, а потом — горячее: волховский судак, припущенный шампанским или местная медвежатина в клюквенном соусе. И всё это под бесконечный Мишин монолог и пустые фразы в паузе от Маши. Какая прелесть. В этих мыслях я дошёл до своей обители и с радостью отметил, что облака рассеялись, лужи высохли, за исключением только самых глубоких, а воздух посвежел и стал слаще на вкус.

Городской парк. Появляется Маша.

МАША.  Витя...
РОХЛЯ. (в зал) Она второй раз в жизни назвала меня по имени.
МАША. Ты понимаешь, что произошло? Понимаешь? Я чуть не сломала себе жизнь... Спасибо тебе...
РОХЛЯ. За что? Не я же его убил... Благодари Атеша...
МАША. Господи, даже здесь ты остаёшься бесчувственным и бессердечным.
РОХЛЯ. Бесчувственно и бессердечно ты вела себя вчера на кухне, а я лишь констатирую правду. Атеш, исполняя свою вендетту, случайно спас твою семью.

Пауза

РОХЛЯ. (в зал) Маша очень долго смотрела на меня, но, не придумав ответа, спрятала подбородок в шарф и отвернулась к мокрой и плешивой ёлке. На секунду я подумал, что переборщил, но только на секунду. Правда была в том, что я совершенно не был огорчён этим происшествием, даже наоборот, в тайне я радовался случившимся событиям. Наконец-то что-то произошло, что-то случилось, выходящее из ряда будничных, нескончаемых серых дней. Пусть это убийство — ужаснейшее из преступлений и самое плохое из того, что может себе позволить человек, но как это раскрашивает бесцветные дни глубокой провинции.
МАШС. Это ужасно!
РОХЛЯ. (в зал) Мы провели с ней в парке два часа. Когда главная тема нас отпустила, она снова жаловалась на действительность: ругала мужа, однообразный семейный быт, вспоминала театр и рисовала себе картины какой-то другой жизни, которой у неё никогда не будет.


КАРТИНА ДВЕНАДЦАТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ

Сентябрь 2011 года. Дом Рохли. Миша снова пьёт пиво на веранде.

МИША. (с похмелья) Нет, ну надо же! Удивительно! И этот дождь как нарочно, чтобы никого не было в парке. Я, кстати, совершено не помню, как он ушёл. А Маша? Бедная Маша... Она всегда чересчур гостеприимна, буквально влюбляется в каждого гостя. Могла бы не провожать... Постой, ты же раньше всех покинул праздник? Ты вообще  пил? Я ничего не помню... Матерь божья! Столько жить с этим и осуществить задуманное на второй же день после его появления в городе. Вот так Атеш! Даром, что мясник...

Миша уходит в тень, на авансцене остаётся только Рохля

РОХЛЯ. (в зал) Миша ходил по скрипучему полу моей  веранды, допивая уже четвёртую бутылку жигулёвского, и разводил руками от непонимания. Попутно он называл Сашу загадочным, а его убийцу — хорошим человеком, Машу — невольной жертвой ужасных событий, меня — безразличным эгоистом, а себя — пьяницей, которому нужно меньше пить. За окном, благодаря свету крылечной лампочки, блестели капли воды, дрожащие на ещё зелёных, но уже уставших листьях сливы. Я всматривался в это дрожание и радовался тому, что Миша говорит не о политике.

Занавес