Golem - апокрифы, ода одиночества

   Опус 1


   День сегодня для меня грустный и одновременно черезвычайно радостный. И не потому вовсе, что моросит дождь, хотя и это имеет значение, а оттого, что я предал земле Меджи...
   ...Эх, Меджи, Меджи...видишь, куда нас завело безрассудное твое упорство...Я никогда не понимал своенравных и упрямых людей, и уж тем паче животных.
   ...На похороны Меджи никто не пришел. Мы были втроем: я, Меджи и то корлявое дерево, на иссохем суку которого несколько днеы назад я повесил Меджи.Должен признанться, что Меджи никогда не была так красива, как сегодня. Никогда...
   Смерть красит некоторых..
Я поцеловал ее глазки, лапки, носик... Засыпал холмик разноцветными листьями, в которых Меджи любила бегать...И удалился... Удалился, унося с собой письма Меджи,котрые она успела написать перед своей смертью...

   Опус 2

   Сейчас я в церкви.
Жду, пока выйдут люди. Когда уйдет последний челевек, которому кажется, будто он пришел к Богу, и в церкви больше не останентся ни души, я задую все горящие свечи и начну читать письма Меджи... Эх, Меджи, Меджи... Зачем тебе было все это?

   Опус 3

   
   В почерке есть что-то собачье. Оно и понятно - ведь писала-то Меджи. " Дорогой"...этэт самый "дорогой" был, наверное, другом Меджи. Господи, как трудно читать письма, одресованные другим! Но у меня нет иного выхода, я вынужден их прочесть.
   " Дорогой, когда ты будешь читать мои письма, меня, вероятно, уже не будет... Но ничего, не печалься и не горюй. Знаешь, порой мне кажется, что возможность делиться с родной душой мыслями, чувствами и впечатлениями о жизни - одно из величайших благ в мире. Быть может, мне это только кажется, поскольку я редко выхожу из дома. Не позволяют.Боятся, что со мной может приключиться что-то нехорошее. Но что плохого может случиться со мной? Знаешь, если со мной произойдет что-то нехорошее, все обезумеют, сойдут с ума..."
   Ах, Меджи, Меджи, только теперь я понимаю, какой чистой, наивной и страдальческой жизьню ты жила. И меня напрасно в грех ввела. Как мне жить-то теперь? Как жить мне теперь?
   " Дорогой, если бы ты знал, как остро я чувствую приближение весны! Сердце тоскует, трепещет, словно ждет чего-то. В ушах постоянно гудит, хотя это, наверное, от того, что вот уже несколько часов я вишу на дереве... В другой раз напишу, почему я вишу на дереве и кто меня повесил. Сейчас не хочу терять на это времени, потому что мне кажется, что жить мне осталось недолг0... Я должна тебе признаться, что кроме тебя уменя имеются и другие поклонники. Ах, знал бы ты, какие чудовища есть среди них!...Я совершенно не уделяю им внимания, потому что всей душой и сердцем я с тобою - ибо я люблю тебя..."

   Опус 4

  Черт побери, читать мне уже невмочь!
Тотчас делается понятно, что писал не человек. Люди никогда не делали бы подобных признаний. Они всячески стараются скрыть свои переживания. Почему - не знаю. Что касается меня, то можно сказать, что вся моя жизнь - нескончаемый ряд неуместных, беспочвенных признаний. Я признаюсь даже в том, о чем и сам не имею понятия. Отчего это так - опять же не знаю. Видимо, оттого, что не вижу причин что-то скрывать. В конечном счете, все рано или поздно всплывает наружу - на свете нет ничего тайного, скрытого. Все мы люди, всего лишь люди. И я не открою великой тайны, если скажу, что любой из нас, каждый в свою меру, может быть злобен, высокомерен, вероломен, малодушен, завистлив.

   Опус 5

   ...Эх, Меджи, Меджи,
ты вынудила меня прослезиться... Господи, ну зачем мне было читать эти письма!...Я пропал, пропал безвозвратно. Что теперь мне делать, как жить дальше? Почему никто не додумался запретить мне убывать Меджи? Почему?... Но, ничего, Бог милостив, особенно к тем людям, с которыми он связывает большие надежды... На которых возложена великая мнссия.

   Опус 6

   ...Проклятый альбатрос, что тебе за дело в церкви? Думаешь, в храме я убоюсь ощипать тебя?...Ошибаешься! Ты не спасешься от меня. Даже в церкви.
   Этот безмозглый альбатрос завидует мне. Наверное, полагает, что тех, кто завидует мне, недостаточно...Сейчас я тебя основательно ощипаю. Завидующих мне, конечно, немало, но это вовсе не означает, что какая-то там птица имеет право завидовать мне. А завидуют оттого, что я посещаю Помазанника и очиняю для него цветные карандаши. Чему тут, спрашивается, завидовать? Я ненавижу завистников, а вернее - куда жольше гнушаюсь их, чем ненавижу. Особенно завистливых альбатросов. К сожалению, ощипать всех за отсутствием времени не успею. Я имею в виду время моей жизни. Так называемая жизнь, мой завистливый дружок, -вещь очень сладкая и скоротечная. И я, в отличие от других людей, не имею права прожить ее без толку. На меня возложена великая мнссия. Да, миссия. Кем? Почем мне знать? Возложена, и все. Ненавижу бессмысленные вопросы. Трудно придумать что-либо более скучное, чем нелепые вопросы и ответы на них... И на что алзбатросу столько перьев - ума не приложу! Ведь егожизнь от эого все равно не становится более осмысленной...
   Удивляюсь, как это некоторым удается жить без толку и без смысла... Это, вероятно, из-за того, что они не догадываются об этом. Живут себе, не ведая зачем. Сердце у меня переполняется и на глазах наворачиваются слезы, кгда я думаю о людях, воодушевленных этой нелепой жизнью... Алзбатросы меня ничуть не волнуют. Меня волнуют люди... Эх, люди, люди, была бы возможность ощипить вас.. Вот как этого. Представляю, как много перьев бы набралось в комнате... Но не беда - я бы поднялся вверх, к Помазаннику. С его балкона открывается чудесный вид...
   ...И перед моими глазами - бескрайние поля, глубокие ущелья, заснеженные горы, облака - белые-пребелые, чистые-пречистые...
   ... А под ногами у меня, а под ногами у меня - туманные озера, отголоски отчаяния, тоска забытая, печаль любовная, стенанья и скорбь... А под ногами у меня, а под ногами у меня - прожитые дни, гонимые ветрами.. Горечь жизни, давно позабытя... И ни молитвы, ни мольбы, ни зова, ни сожаления...
   Ну кто из нас родился для себя, жил счастливо, спокойно, бестревожно? Никто. И никто из нас не умер для себя. Мы ничего не знаем о собственной жизни - смысл жизни подернут мглой в этом мире...

   Опус 7

   Я ничего не знаю о своей душе...
   И ты тоже, и он тоже...
   Но ничего, ничего... Об этом - ни единого слова, ни единого звука, ни единого шепота, ни единого шопоха. Тишина...Тишина...Тишина...
   
   Опус 8

   ... Меня обокрали.
Да, да, обокрали. Отняли у меня истории моей жизни. Кто-то считает своими те события, которые должны были произоыти со мной... Но ничего, ниччего. Об этом - ни единого слова, ни единого звука, ни единого шепотка, ни единого шороха. Тишина...Тишина...Тишина...

   Опус 9

   Дожди прекратились, и поэтому я решил поднятся к Помазаннику. специально пошел пораньше, чтобы никого не встретить. Ползуясь поводом, я очинил все попавшиеся мне под руки цветные карандаши. Странно, карандаши от очинки становятся короче! Почему - не знаю. В нашей жизни много непонятного. Последний карандаш был красного цвета. Я бережно наточил его и выбросил в мусорный бак. Не люблю красный цвет. Он вызывает у меня омерзение. Длжно быть, потому, что имеет неприличный запах...
   Закончив точить карандаши, я решил заняться чтением. Прочел названия всех книг, стоящих в первом и во втором шкафах. Мне доставляют великое удовольствие разноцветные обложки книг и тисненые на них золоченые буквы, особенно если они на чужом, непонятном языке. Чем непонятней, нечитабелней эти буквы, тем лучше. Знание языка мешает воспринимать то, что скрывается по ту сторону слов и букв. Истина, в сущности, заключена не в словах, а за ними - обстоятельство, которое я никак не могу втолковать людям. Эх, люди, люди... Как вы умудряетесь жить, не понимая, что к чему? Можно только поражаться неосведомленности людей...
    Но чтобы быть до конца справедливым, я должен сказать, что Помазанник не такой - он интересуется жизнью и всем, что творится вокруг. Кацдый раз, когда мы видимся, он спрашивает: "Как там на дворе?" Сыро, говорю, невыносимо сыро. Вопросов он больше не задает. Понимает, само собой, что смысла не имеет. Задавать вопросы вообще бессмисленно. Ответов нет. Если и есть, то неверные, ложные. Для понимающего человека, конечно. Словом, чем задавать вопросы, он молча смотрит на меня. И я в его глазах замечаю искри затаенного уважения и любви. Да, он любит меня особенной людовью. И это знают все. Все, и даже я. Подобное обстоятельсво, понятное двло, вызывает у многих зависть и враждебноть. Но что мне могут сделать людская зависть и враждебость? Ничего! Они не могут мне навредить. Вредить мне уже невозможно. Хочу сказать, навредить больше того, что уже навредили. И это знают все. Мне кажется, именно это и настривает людей против меня. Этих жалких людишек бесит моя неуязвимость.
   Всякий раз, когда меня видят входяшим  к Помазаннику, они чуть не лопаются от зависти. Особенно уборшица. Спросил бы ее кто: тебе-то что за дело, старая карга? Подбери разбросанные по полу карандаши и иди себе... Я замечал, что мое существование не только сбивает людей с толку, но и вызывает у них какое-то странное состояние умопомешательства. Я жалею их, но помочь ничем не могу. Помогать людям уже невозможно... Сказать, что я сделался равнодушным к ним, будет неверно. Я их просто не замечаю. Надо крепко постарться, чтобы обнаружить в людях людей. Но кому это нужно! Никто в этом не чувствует надобности - ни я, ни Помазанник и не Бог... Я устал гонятся за грезами. Надо найти в себе силы и оставаться до конца искренним. Хотя бы с самим собой. Не знаю, удастся ли мне хоть такая малость...

   Опус 10

   Сегодня, в час тридцать, случилось нечто такое, что не под силу описать ни одному историку. Даже такому опытному человеку, как я. Сидя на полу, я ощипывал очередного альбатроса, которого с превеликом трудом поймал на одной из городских улиц, на ступенях украшенного небольшими статуями бассейна.  Что делал этот недоумок в центре города - для меня так и осталось загадкой. Меня взбесила не наглось альбатроса, а безразличие и трпимость людей. Не возьму в толк, как можно позволить, чтобы по улицам города разгуливали какие-то там альбатросы и делали, что им в голову взбредет!? Я словно ополоумел. Нехорошо это. Да и опасно. Такой человек, как я, не имеет права терять разум, пусть даже речь идет о таком чудовищном животном, как альбатрос. Одним словом, сижу ощипываю альбатрос, раскладывая на полу перья по цвету и размеру, как вдруг неажиданно открывается дверь и в комнату неслышными, мягкими, мелкими шажками входит Софи. Сначало я не поверил своим глазам, подумал - мираж или очередной сон, которые по ночам не дают мне покоя. Видение или что-то наподобие этого, попытался я убедить себя, не отрывая от него глаз. А оно, это лучезарное создание, прошло по рассыпснным по полу перьям, встало в моем изголовье и спросило: "Отец не здесь?"
   Я не сумел ответить тотчас.
Да, черт побери, язык у меня будто к гортани прилип, в ушах зазвенели знакомые колокольчики, и я почувствовал, что сердце выскочет у меня нз груди, если я разлеплю губы и отвечу на вопрос. А она, этот ангел смерти, опустилась рядом со мной на колени, поскольку я оставался сиднем сидеть на полу, приблизилась на четвереньках ко мне, протянула руку к моему лицу, поглдила мне в лоб и провела поальчиками по моим волосам... "Ты уверен, что отец мой не здесь? - спросила она. "Нисколько..."- прошептал я. О, силы небесные!Какое напряжение воли потребовалось мне, чтобы прошептать это слово! "Возможно, -продолжил я, - возможно, отец ваш прячется в одном из шкафов, или под кроватью, или в обажуре, что мне кажется вероятнее всего". " - Нехорошо"- рассердилась она, - Зачем вы впускаете его к себе, ведь его присуствие мешает нам!"
   Но..но что я могу поделать? Он постоянно следит за мной Я бессилен перед ним.. Я не могу запретить ему следовать за мной, я ничего не могу ему запретить... Понимаете.., не могу. Ведь он Избранный. Помазанник, ведь он мой хозяин, мой Бог... Теперь я затрудняюсь сказать, в какой момент Софи исчезла, но могу заверить вас, что альбатрос исчез вместе с нею. Очень жалею, что я не успел полностью ошипить эту наглую птицу. Ни в коем случае нельзя терпеть, чтобы альбатросы свободно болтались по улицам города. С сегодняшего дня я обьявляю войну всем альбатросм мира.. Можете сообщить им об этом - пусть готовятся. Все равно никто не сумеет спасти их от меня. Яроси моей нет пределов!...Любви и ненависти - тоже! Но..,но.., на что Софи альбатрос?

   Опус 11

   В полдень на меня снова  сошла благодать...Благодарю, Господи, за откровение...
   Я вспомнил Меджи. Хорошо, что вспомнил - я все узнаю от нее, если она, конечно не сдохла от голода. Интересно, где она сейчас? Никогда не думал, что собаки настолько изибретательны - в смысле укрытия, конечно. Меджи...,Меджи...какой резон прятаться, я не буду больше сердиться на тебя, обещаю. В этот раз, поверь, я исполню свое обещание. Клянусь! Вот те крест. Ну выйди, дорогая, обьявись. Сейчас мы одни с тобой, мешать нам никто не будет. Хочешь, мы и дверь запрем, никто не увидит, как мы беседуем с тобой. Я ведь не бог весть чего хочу - расскажи мне все, что ты знаешь о девушке. Поверь, я никому ничего не передам...Меджи, кончай со своим упрямством, я знаю, что собаки знают куда больше, чем люди, что они умнее людей и что они умеют говорить - когда хотят, конечно. Меджи, где ты, негодная, прячешься? Я не люблю предателей, павно как и упрямых собачек. Не вынуждай меня повесить тебе на дереве... На дереве? На дереве?... Черт возьми, неужели я оставил эту дуру висеть на дерев? Тупица, кретинка, видишь, до чего ты довела нас своей упертостью?... Как мне теперь в такой-то дождь в сад идти без плаща? Слышишь, как грохочут тучи? Я очень боюсь грома и молнии. Отчего - не знаю. Боюсь. И всегда боялся. Гром и молнии вызывают у меня ужас. Мне кажется, что начинается Страшный суд, и я ничуть не готов предстать перед Господом Богом. Ведь Он станет рсспрашивать меня о моей жижни, а я о ней ничего не знаю... Я знаю о жизни Помазанника, знаю о жизни знакомых и незнакомых мне людей, часами магу рассказывать о жизни других, описывая все их добрые и злые дела, но что, что я могу сказать Богу о самом себе? Мне нечего рассказывать о себе. А Его, я иею в виду Бога, насколько мне известно, нисколечки не интересуют наши рассзавы о жизни тех или иных людей. Его интересует жизнь того человека, кторого Он видит перед собой.
   И нас не спасут наши свидетельства о безбожных и злых деяниях того или иного человека, ибо каждый из нас должен быть судим по своим делам и пытаться оправдаться своей собственной жизнью... Рассказы и примери о грехах, содеянных другими людьми, не оправдывают нас в его глазах... Странно, но это так. Ты должен оправдаться своей собственной жизнью, по своей же собственной жизни ты должен быть судим...
   Но, но что знает Бог о нас и может ли безошибочно судить сквозь мглу и туман?...

   Опус 12

   Это произошло прошло ночью.
Мне поручили сопроводить Его туда, куда я никогда сам не мог бы пойти. Мы вышли из храма и пустились в дорогу. Нас сопровождала, освещая путь, далекая звезда. Однако недолгое время спустя случилось так, что тучи закрыли нашу звезду, и вокруг сгустилась такая тьма, что мы потеряли друг друга...
   После долгих блужданий я наконец нашел Его. Он стоял в пустыне и молча смотрел на скользящие пески, увлеченый лишь одному Ему известными мыслями.
   - Мы потеряли дорогу, - сказал я, - и вынуждены ждать путеводную звезду.
   - На что нам дорога, - сказал Он, - если нас ждет весь мир?
   И мы снова пустились в путь, пересекая пустинью ночными переходами.
   - Что ты знаешь о Боге, - спросил Он неожиданно, - и как Господь может помочь людям?
   - О...о...,- сказал я, - о-о-о...
  О, если бы человек имел возможность общаться с Богом, как со своим ближним!...Обшаться так, как Он общается с людьми...О..,о, если бы это было возможно!...Но увы, увы...
   Бог спрятался за белыми облаками, и наши мольбы не доходят до Него.

   Опус 13

   Что может знать о нас Бог, и разве возможно безошибочно судить сквозь туман? Удосоился чести подлый фарисей, восхвалился младший сын, благословился разбойник, чести удостоилась даже беспутая женщина - как проматерь всех раскаявшихся... А те, те, которых не был достоин даже целый мир, были вынуждены удалиться из мира, жить в горных впадинах и пустынях.
   - Может ли случиться то, чего не желает Господь? - спросил я Его.
   - Нет-нет!, -ответил Он, - На все Его воля, и вне Его воли ничего быть не может... Слишком дорого заплачено за ваше спасение, не ведите себя словно черви. Очень дорогой ценой вы куплены. Будьте святыми, обо свят ваш Господь Бог.
   - О-о-о..., - сказал я и молчал всю ночь напролет.

   Опус 14

   - Но зачем и у кого мы куплены? - спросил я Его наутро, - Разве найдется хоть кто-то, у кого Он вынужден был нас купить? Против кого Он принужден бороться, что-то доказывать ему? Кому и что Он хочет даказать?
   ...и кроме этого - как?

   Опус 15
   
   ...как? - спросил я Его, проснувшись утром. - Как мы можем быть святыми? Мы такие, какие есть. Кто ж рождается невиновным от виновного?... Никто. Ни один из нас не является на свет по своей воле и не умирает также согласно своей воле. Мы ничего не знаем о своей жизни, ибо смысл жизни покрит мглой. Я ничего не знаю о своей душе, а то, что знаю, не помогает мне жить...

   Опус 16
   
   Я ненавижу дни моей жизни, ненавижу самого себя...
Не понимаю себя... Добрые дела, которые хочу делать, - не делаю, делаю зло, которого избегаю, гнушаюсь... Кто освободит меня от этого? Кто? Никто! Я пытался быть чистым, справедливым, боголюбивым, богобоязенным душой... Я удалился из мира, ушел от людей, но...но все то, чего и боялся и избегал, нашло менвя, сцапало и проглотило... Сожрало!Кто протянет мне руку помощи? Кто?...Никто! Я- это все, и все, что в них есть, -во мне. Кто освободит меня от этого? Никто! Я- та монета, которую зарыли в землю по вине Иуды... Вот кто я! Кто и как сумеет утешить меня?
   К чему мне крылья моей души, если летать невожможно, бессмысленно? Господи, почему Ты борешься со мной, почему беспрерывно ищешь во мне пороки и стремишься обнаружить за мной вину? Почему ненавидишь созданное тобою же творение? Неужели у Тебя челивечьи глаза и Ты видишь точно так, как челивек своими незрячими глазами?
   Оставь меня в покое, забудь меня...
Ведь Ты никогда не вспоминаешь обо мне... Ведь Ты ничего не знаешь обо мне...
   Где ты, мой добрый ангел, на чье попечение передали меня, появись! Закопай меня в рыжих песках и закрой мне лицо непоглядной тьмой... Освободи..
   Освободи меня от созданного Богом мира...
   А Создатель пусть встанет на руинах загубленных душ и спросит людей - тех, кого давно уже нет, и тех, кто скоро умрет, и тех, что еще только должны рождаться...
и все они скажут:
жизнь прошла с надеждой,
с грезами,
с бесстрастной страсьтю....
И все скажут:
каждый день нашей жизни - еще один шаг назад, еще одно поражение, еще одна скорьб, еще одна иллюзия...

   Опус 17

   Сегодня отчаяние настолько доняло меня, что я решил пойти в театр. Но мне повезло - по дороге я забыл об этом и долго гулял по улицам города. Было время, когда я каждый день посещал театр, но вскоре все приняло такой обород, что после каждого спектакля я ощущал необходимость принять душ. А я, по известным причинам, лишен возможности принимать его ежедневно. К сожалению, это большая роскошь даже для такого человека, как я.
   Словом... В одном из городских парков, который в прежние времена бросался в глаза своими аллеями, а теперь - отсутстием оных, мне удалось наточить двадцать два карандаша. Двадцать для Помазанника, два для Софи. Почему вышло столь большая разница - затрудняю сказать. Видимо, оттого, что Помазанника я боюсь, а Софи - люблю. Выходит, страх более продуктивен, нежели любовь. Подумать только! Благодарю, Господи, за это откровение. Благодарю, что Ты открыл мне эту истину. Но как мне обьяснить это Софи, моей бедной Софи?...
   Карандаши положу в левом углу письменного стола Помазанника - на цветную фотографию голой женщины, раскинувшей под стеклом... Да, я так и сделаю. Он сядет за письменный стол и устремит взгляд на фотографию, а та будет прикрыта цветными карандашами. Слов нет, он не проронит ни звука. По своему обыкновению, понято. Этот человек никогда не разговаривает. Постаянно молчит, а в уме, а в уме, я думаю, размышляет обо всем. Ну и голова у него! Хотел бы знать, о чем он думает больше всего? Какие планы вынашивает в своей уродливой голове?
   Хотел бы влезть в его голову и посмотреть вблизи, что в ней творится. Вот чего бы я хотел... Как-то я намекнул ему на это, но до конца разьяснить свою мысль не сумел. В подобные моменты язик мой, не знаю почему, никак не желает мне подчиняться. Он шепчет лишь толко о погоде: " На дворе сегодня холодно" или " Невыносимая жара, в городе, должно быть, лето" Больше ни одной мысли или слова не выходит у меня изо рта. Насмешка судьбы, да и только! А у меня так много вопросов к нему! К примеру, я хотел бы спросить, сколько дверей открывается из его гостиной и куда эти двери ведут. Как меблирована спальная комната, есть ли зеркала в спальне барышни, и если есть, какие рамы у них - позолоченные или простые? Я хотел бы спросить, как разложены в будуаре все те коробочки, флаконы, флакончики, которые нюхает барышня. Я хотел бы вдохнуть аромат цветов, растуших в ее комнате, и больше не выдыхать... Я хотел бы видеть разбросанные у нее на полу наряды и нижнее белье... Хотел бы ощупать их, целовать... ведь все чудеса на свете берут начало от этого белья... Рай, подобно которому нет даже в небесах... О-о-о..., ничего, ничего. Пока ни слова, ни мысли. Тишина...Тишина...Тишина...

   Опус 18
   
   Среди нас много безумцев.
Что-что, а это я хорошо знаю. Я сразу узнаю сумасбродов. Исходя из личного опыта, конечно. Одним словом, я успел наточить всего три карандаша - два синих, одинь желтый, когда Помазанник, неожиданно возникнув рядом, спросил: " Скажика-ка, на миость, чем это ты занят?"
   - "Как юто чем? Как это чем?" - вскричал я и собрался было обьяснить этому избрннику, какое значение имеют в наши дни цветные карандаши, тем более если учесть безутешное положение в отношениях между людьми. Обьяснил бы, не жалея своего времени, но этот недоумок сказал: "Знаете, Софи беременна... Можете себе такое представить?" - "Что? беременна?, - удивился я и, тотчас смекнув, в чем дело, сказал; - Ну и что? С женщинами иногда случаются подобные вещи". - "Знаю, - замялся этот глупец и добавил: - Но как могло случиться такое с моей дочерью? Как? - и, натянув на лицо маску отчаявшегося и обманутого отца, заплакал. Его слеы вывели меня из терпения - не выношу людей, бессмысленно проливающих слезы. Единственный способ помоч таким жалким особям - задать им хорошую трепку. "Почему это не могло случиться с вашей дочерью, глупец, почему она не могла забеременеть, тем более от такого мужчины, как я? - завопил я, тряся его за воротник. - Вот уже два десятилетия, как вам восемьдесят лет, когда же вы наконец набертесь ума, когда?" Я швирнул его на пол и, встав над ним, закричал: "Когда вы поймете, что такое жизнь, когда?... Поглядите-ка на себя, - достав из кармана осколок зеркала, котоый я всегда ношу с собой для подобных случаев, и держа перед его мордой, я потребовал: - Посмотри на себя, кретин, и убедись, кто ты есть на самом деле. Ты - ноль, форменный ноль, пустота, подобно которой мир еще не видел..." Не знаю, не знаю, что этот дурк увидел там, но со мною неожиданно произошло то, чего я всегда избегал. В ушах зазвенели знакомые колокольчики, перед глазами потемнело и тотчас вслед за этим вспыхнул ослепительный свет.... Яркий, непроницаемый...Свет этот заполнил собою все...и я потерял свою тень...
   Дальше все стало невожможным, кошмарным и смешным одновременно.Смешным потому, что я никогда не видел Помазанника с таким искаженным обликом. Казалось, какая-то чудовищная сила вытянула этого идиота и сразу же хорошенько сплюшила... Я понятное дело, прыснул со смеха. Мой смех, не знаю почему, вместо того чтобы отрезвить его, привел в еще большее отчаяние. Человек этот был уже не в состоянии чего-либо воспринимать. Он понемногу сделался синим, язык вывалился изо рта, мышцы свело судорогами...Спустя немного все его тело забилось в жуткой тряске, и бедняга успокоился лишь тогда, когда испусти дух. На лицо его сошло завидное спокойствие, настолько впечатляющее и трогательное, что я невольно даже позавидовал ему...
   Когда Помазанника выносии из моей комнаты, я смотрел на его свесившуюся голову, болтающиеся руки и размышлял о нелепости и изменчивост человеческой жизни. Я размышлял о беспредельном человеческом невежестве, честолюбии, самомнении и завистливости...И на меня сошло откровение: что с того, если человек нанизывает золотые кольца на свои жирные пальцы? Что с того, если кто-то обматывает свои коротенькие запястья золотыми цепочками? Что с того?...
   ...Кто ты ткой, чтобы не прятаться за золотыми украшениями, дорогими вещами и разноцветными банкнотами?
   ...Кто ты такой, если ты не богат, чтобы представлять что-то собою? Кто? Если я стану вовремя принимать душ, носить дорогую одежду, модную обувь и галстуки, ты не будешь тогда достоин даже подметок моей обуви. Но я не люблю все это. Не люблю - вот единственная причина моей беды. Моя вина...

   Опус 19

   Свадьбы не будет. Не будет, и все. Я не позволю, чтобы сбивали с толку неопытную девчушку. Не позволю по той простой причине, что люблю ее. Да, люблю. И не вижу в чтом ничего смешного. Что? Почему люблю? Да почем мне знать! Мы ожем знать, отчего мы ненавидим того или иного человека, но почему любим - никогда. И разве это так сушественно, так важно? Есть невежественные и не знающие жизни люди, которые утверждают, что любовь слепа, что она нечто бесполезное и бессмысленное. И об этом они начинают скулить особенно после того, когда уже не любят, когда любовь покидает их бесплодную душу. На самом деле же, любовь отнюдь не слепа и не бессмыслена - для понимающего человека, конечно. У любви есть глаза, которые открывают перед нами некий иной мир, некую иную реальность, иное восприятие жизни...
   Когда ты у меня, со мною, рядом, на небосклоне души моей восходит солнце...и, не знаю отчего, мне кажется, что в твоих глазах, горяших от любви, я вижу себя. Сердце ликует, гаснут, исчезают мрачные мысли... и я чувствую, как, покинув себя, я сливаюсь с тобой...

   Опус 20

   Под пеплом руин моей жизни дымятся искры глубоких чувств моих... Сегодня душа моя в очередной ра прошла по дням моим почившим... И в тумане, густом и темном, увидела, как я умираю каждый день и,умирая, воскресаю...
   А под ногами у меня, а под ногами у меня - мглистые горы, отголоски отчаянья, тоска позабытая, печаль любовная, стенанья и скорбь...
   А под ногами у меня, а под ногами у меня проходят дни мои прожитые, ветром гонимые...
       и ни молитвы,
       ни мольбы или зов,
       ни сожаленья...
   А под ногами у меня, а под ногами у меня - разнородные люди, разновидные страси, изнуренные и немощные, болезненные, мрачные, гаснущие стоны и крик, порожденный сладострастием очередной мирж.
   А под ногами у меня, а под ногами у меня - пустыня горящая, бури бессмысленные... Мысли безумные, грезы старые, горе какое-то, грусть позабытая и глухой молчаливый обман...
   ...и если это правда, Господь, что грядет тот страшный день, когда солнце остановится на небосводе, а зведды, бледные и неверные, превратятся в пыль безбрежной Вселенной, так пусть это будет в тот миг, когда только-только зараждается моя любовь.

   Опус 21

   С утра размышляю о том, почему я всего лишь точилщик карандаей, а кто-то другой - нет. Не важно, кто этот другой - суть вопроса от этого не меняется, ибо он, вопрос этот, в том, почему это так. Почему я точилщик карандашей, на каком основании я точилщик карандашей? И почему? Кто это сказал, что я всегда должен остаться точильшиком карандашей? Может, моя жизнь имеет какой-то большой смысл для мира и я лишь просто так, между делом занимаюсь заточкой крандашей? Ведь я не знаю, кто я есть на самом деле или кем могу я стать в один из дней. Может, вопрос того, кто я, пазьясннится со временем? Ведь в истории человечества подобных примеров немло. Даже сейчас, в наши дни. Был обычным человеком, жил себе, не имея понятия о делах мира и людей, простолюдином или бесталаным существом, вытесненным из жизни, - и вдруг со временем стал Избрнным или Помазанником...Национальным деятелем или просветителем, адептом Бога или Его воином... Если с этими жалкими людишками, по милост ли судьбы либо случайно, по Божьей ли воле либо вопреки ей, могут случиться подобные метаморфозы, то что уж говорить о таком человеке, как я! Однажды над моей головой неожиданно может засиять лучезарный венец или на плечах моих могут появиться погоны.. И я предстану со звездочками на правом плече, со звездами на левом плече, а на мне - пурпурный плащ...
   ...Ну что, этого вы хотели? Что скажете теперь? К примеру, вы, барышня, которая высокомерно не желала замечать меня, или вы, дорогой отец, который говорил со мной только пальцами? Эх, люди, люди... Господи, разве невозможно было создать что-то более или менее совершенное вместо этих уродов? Но ничего, ничего... Больше ни слова. Тишина...Тишина. Больше ни слова, ни речи,ни звука - тишина.
   Свадьбы не будет, не будет, можете не беспокоиться...

   Опус 22

      ...Благодарю, Господи, Тебя за милость.
   Вновь размышляю о мире...
Ветер, дующий с ледников, обволок меня. И весь я покрылся ледяными кристалликами. Не помогают ни пальто, ни перчатки меховые, ни разноцветные тряпки, обмотанные вокруг шеи... Я совершенно не чувстую свое тело. Но не это беспокоит меня - на что мне тело! Меня тревожит состояние мира и людей. Сердце мое, хоть и заледенелое, щемит, когда я думаю, что мир и люди столь долго оставались без меня. В газетах пишут, что число самозаявленних спасителей растет изо дня в день. Их, конечно, вешают на ближайших деревьях, но я опасаюсь, как бы привычка вешать не пустила корни в людях... Странно, но никому даже в голову не приходит доклдывать мне о происходящих в мире событиях... Я не обязан узнавать обо всем этом из газет.

   Опус 23

   На улицах города - бессчисленое множество виселиц. Я начинаю узнавать свой народ. Нелегко вводить в заблужение. Людям нужен истинный вождь. Мессия, Спаситель-  вот в ком нуждаются они. Но я подожду еще немного. Пусть ищут, пысть мечтают, пусть тоскуют. Я знаю, нх гнев зарождается от тоски. Пусть хорошенько потоскуют, это вернет им разум, и они больше не будут меня сердить. Пусть поймут, что к чему. Человечество должен уметь отличать лож от истины, истинное от ложного. Пусть помечтают обо мне...

   Опус 24

   Сегодня у меня в комнате выпал снег... Сквозные ветры принесли его с дальних гор. Хлопья снега походили на альбатросов. Но я больше не удивляюсь таким вещам. Удивить меня чем-либо уже невозможно. Удивляются другие - люди, которые иногда появляются в моей комнате.
   Утром меня посетила какая-то незнакомая женщина.
Эта женщина утверждала, что мы любим друг друга. К тому же давно. Нелепица, да и только! Как мы могли любить друг друга? И почему? К тому же давно. У меня никогда не было на это права. Тем более - сейчас.
   Когда я сказал, кто я на самом деле, бедная женщина так изумилась, что едва не потерял сознание... Да, утром,когда эта женщина обьявилась у меня и начала городить всякую чушь, я не выдержал, был вынужден признаться, кто я есть на самом деле. Я вынужден был разьяснить ей, что ни одна женщина не может связывать со мной надежд, ибо на меня возложена великая миссия и альтернативы у меня нет... Я должен нести свой крест, тащить его до конца. В этой жизни у каждого свой крест, но об этом в курсе не многие. Вот откуда берут начало все наши беды... Когда эта женщина наконец соизволила понять, кто стоит перед ней, она хлопнула ладонями и ее чуть нехватил удар. Я не понял, от чего - не то от неожиданности, не то от радости. Вытаращив на меня свои симпотичные глазки, бедняжка все повторяла и повторяла: "Господи, как Мессия? как так Спаситель?" Видимо, у бедной женщины в голове даже мысли не мелькало, что когда-нибудь ей выпадет счастье увидеть реального Спасителя, находиться с ним в одной комнате, стоять перед ним. Я, конечно, постарался успокоить ее, уверить милостивыми словами, что я настроен к ней благосклонно и ничуть не сержусь за то, что она во многих вопросах пренебрегала мною, изменяла мне. "Изменяла? Как так изменяла?!- разрыдалась эта женщина, - Как так изменяла. Как я могла тебе изменять, ведь я тебя люблю", - повторяла эта несчастная, опешив от сознания вины передо ной. Я понимаю ее, но ничем уже помочь не могу. Сознание совершенного греха будет преследовать ее всю жизнь - ведь освободиться от сознания совершенных грехов еще не удавалось...

   Опус 25

   Сердце мое исполнено странной и непривычной доброты.
Блаженное, божественное состояние! Я решил воспользоваться поводом и посетить людей Шутки рди, конечно. Шутить иногда имеют право и Спасители. Я дошел до какой-то неказистой площади, где собрались толпы людей, и, пройдя вперед, встал на установленную в центре платформу. Я не был ни вспыльчив, ни любезен. По временам я бываю таким - ни вспыльчивим, ни любезным. Я молча смотрел на собрвшихся сброд и размышлял: "Что бы с ними стало, узнай они, кто стоит перед ниму? Господи, какой бы поднялся переполох, какая суматоха!" Пока я раздумывал, обьявлять ли, кто я такой, или нет, и как мне быть, чтобы напрасно не вызвать переполоха и суматохи, все опрометью бросились кому-то навстречу, оставив меня одного торчать на платформе. Скзать по совести, подобный ход развития событий застал меня врасплох. Независимо от себя на меня хлинули взаимоисключаюшие мысли и чувства, и я, запутавшись в них, начал смеяться... Недолго спустя смех мой перешел в хохот, чему я сам удивился, но через мгновение смекнул, что иначе поступить я и не мог, поскольку меня оскорбили до глубины души - от невежества, конечно, но оскорбили. Я естественно, не двинулся с места, остался стоять на платформе. Лишь чуть-чуть переменил позицию, чтобы видеть, что потом произойдет.

   Опус 26

  Сейчас и не вспомнить, сколько я так простоял, но уже давно стемнело, когда какой-то очкастый коротышка, которого я встречал недано в своем сне, осторожно подошел ко мне и уселся у моих ног в позе, характерной преданным собакам. Я взглянул на его обветренное лицо и почувствовал, как гнев мой испарился напрочь. Независимо от меня, сердце мое исполнилось теплоты, и я прошептал по-отечески:
   - Благословен ты, ибо не испугался, не сошел с ума от вида моего и не умер, увидев меня. Что мне сделать для тебя, скажи, не бойся. Я все сделаю для тебя, ты только попроси.
   Пордолжая испугнно смотреть на меня, он протянул мне какую-то бумагу и, понурив голову, прошептал:
   - Заверьте, пожалуйста.
   - Что написано на этой буаге? - спросил я великодушно. - Если вопрос в вынесении кому-то приговора или это предложение о распятии на кресте, то я не подпишу, обо в настоящий момент нахожусь в таком душевном состоянии, которое не позволяет мне лишить каго-либо жизни. Жизнь - штука хорошая, иногда, правда. Возможно, я заверю, однако через час. Ты не плачь, наши слезы никому не нужны, даже нам самим. Одним словом, так называемая жизнь - жуткая штуковина; инигда, конечно. Заверю, но через час. Сейчас я пойду на Тайную вечерю, меня ждут апостолы. Между нами говоря, когда я вижу этих жалких, ленивых и высокомерных честолюбцев, во мне зарождется какое-то неонятное желание обезглавить их. Но делать подобное сейчас нельзя, ибо без апостолов Тайная вечеря состояться не может. Обычно я бываю вынужден распоряжаться отрубить головы другим, и никакого значения не имеет, виновны они или невиновны. Потом, конечно, я сожалею, осуждаю себя, но, само сабой разумеется, это уже ничем не может помочь обезглавленным. Протягивать руку помоши обезглавленным смысла не имеет, бессмысленно также лить по ним слезы. Меня утешает мысль, что все это придумал не я.. Не я придумал все это. Слышите, не я ! Я не виноват, не виноват! Не виноват и виноват одновременно...
   
   Опус 27

   - Чего ты торчишь на пороге церкви?, - спросил меня утром церковнослужитель, собираясь отпереть дверь церкви, -ты мешаешь добрым верующим входить в храм Божий.
   - Я -вход Души, - сказал я ему, - если хотите войти внутрь, пройдите через меня.
   - Не хотим! - заорал церковнослужитель. - Отойди в сторону, убирайся!...
   Скрывать, кто я, понятное дело, было уже невозможно.
   - Я - вход Души, - закричал я, - и если вы хотите узнать свою душу, вы должни пройти через меня, страдать вместе со мной... Я тот, кого вы всегда тайно призываете...Я тот, кто не может умереть, тот, кто осужден на бессмертие... Тот, кто известен и неизвестен...Я знание и незнание... Я свет и тень его. Я война и тот, без кого никогда не может быть мира...
   ...Преклонитесь передо мной, как я преклоняюсь перед вами. Пусть придут ко мне те, кто знает обо мне. Пусть ко мне придут и те, кто не знает обо мне. Не бойтесь моей страшной силы, но вместе с тем и остерегайтесь меня. Придити ко мне, возьмите истину мою, рожденную из страданий... Меня же возьмите к себе, осознавая великую скорбь мою...Возьмите меня к себе из мест этих проклятыих, низких...И не бросаыте меня во дни тягот моих и печалей...Не будьте ко мне высокомерны и презрительны, ибо, если будете судимы мною, никто не сможет оправдать вас передо мной...
   Слушайте меня, вы, ангелы, и вы, кто послан против меня, и вы, бунтующие души, и ты, кто не дух и не ангел... отныне совесть моя - не распятие и не слозы, проливаемые по распятым...Пусть мертвые сами тащат свой труп, пусть мертвые плачут над мертвыми... Я ничем им помогать не хочу... Не хочу...Слышите, не хочу!
   ...Отныне совесть моя и вера, зло и добро - это меч, протянутый над миром... и доброта моя, челокеколюбие и снисходителность - на кончике этого меча, в его острате...
   ...Скоро, очень скоро вспыхнет страшный и священный Огонь. К небу поднимутся Ветры беспощадные и неистовые... И реки мира, гонимые Священными Ветрами, потекут вспять, к своим оскверненным истокам...И, пройдя через огнено-красные пламена и пылающие поля, воды мира дойдут до гор заледенелых и, смешвшись с густыми и темными облаками омертвелыми, испарятся в огне ледников...И час этот последний, Час Ветров Священных, будет последним Его часом...
   И пусть будет так
   пусть будет так...
   пусть будет..

   Опус 28

   ...Апостолы появились неожиданно,
и я вынужден был пуститься в путь вместе с мими. После долгих моих разьяснений изменилось очень многое. Первый зал, в который мы вошли, был полон лысых и слепых людей. Поведение старшего апостола показалось мне странным и неестественным. С этим человеко мы под руку прошли через какие-то коридоры, а затем через темные и сырые гостинные и залы, и, когда мы дошли до какой-то металической двери, он открыл дверь и, подталкивая меня, закричал:
   - Ты останешься здесь и не посмеешь издать хот единый звук! А если будешь опять именовать себя Спасителем или кем-то наподобие этого, я так тебя вздую, что забудешь даже имя своей матери!
   Бедная моя мать, подумал я, как хорошо, что ты давно покинула этот нелепый мир! Как хорошо, что ты не будешь знать обо всем этом!
   Меджи, ах, Меджи, Меджи...зачем тебе было все это?
   Теперь от меня требуют дать ложные клятвы, требуют, чтобы в преклонился...Но как я могу это сделать?...Как я могу отказаться от самого себя? ...как?...как?...как?
   Не понимаю...Теперь я уже ничего не понимаю...

   Опус 29

   ...Я готов предстать перед Ним.
Перед тем, для кого не существует ни прошлое и ни будущее. Я хочу встать перед Ним, тем, чье насточщее - вечность, беспредельная, бескрайняя...Перд Ним, который каждое мгновение создает миры и все новые жизни... я хочу посмотреть в Его бездонные глаза и спросить Его:
   - В чем бы состояло счастье Твое, слава,смысл Твоей вечности, если бы не было нас, тех, кому Ты подарил жинь?
    ...Благодарю, Господь, за дар Твой.

   Опус 30

  ...Тихо журчащий ручеек, деревья-цветы вперемешку, в небе луна - печальная, голая, в голове у меня - мысли заблудшие, старые грезы, грусть позабытая от горя какого-то и какой-то новый обман...и какой-то новый грех...
   А под ногами у меня, а под ногами у меня - разнородные страсти, бессчетные и немошные, болезненные, мрачные.
   А под ногами у меня, а под ногами у меня - гаснущий стон и крик, рожденный сладострастием очередной обман.
   А под ногами у меня, а под ногами у меня - горящая пустыня, ветры шальные...и прожитые дни - бессмысленные, нелепые. И не помугут ни молита, ни мольба, ни плач...

   Опус 31

   Благодарю, Господь, за откровение...
Душа моя сегодня еще раз прошла по дням моим почившим. Прошла и в дальнем тумане увидела пустые иллюзии прожитых дней, глубокий обман. И узрел того, кто, устремив пылающих взгляд в темноту, охранял меня.
   Я подошел к нему, к моему ангел-хранителю, посмотрел в его бездонные глаза и спросил его:
   - В чем смысл прожитых и непрожитых дней моих?
   Ангел прослезился, но ничего не сказал.
   Благодарю, Господь, за откровение...

   Опус 32

   Благодарю, Господь, за доброту Твою...
   Вновь слушаю журчание ручейка, вздыхаю аромат травы и цветов, ощущаю прерывистость моего гаснущего дыхния...
   Благодарю, Господь, за доброту Твою...

   Опус 33

   Благодарю, Господь, и за то, что я скоро умру...
Что, простившись со своей бессмысленной жизнью, я пройду по небесным дорогам. И, проходя по звездным тропам, я увижу всех тех, кого давно забыл, тех, кого я любил или ненавидел... И тех, кто любил или ненвидел меня... Благодарю, Господь, что я увижу всех - чужих, незнакомых, близких и далеких. Всех тех,которых не знал никогда, о которых никогда не думал. Благодарю, Господь, и за то, что увижу себя... Увижу себя наконец. Благодарю, Господь, и за то, что я скоро умру...

   Опус 34

   ...Жизнь моя - лазурь небесной сини.
   Благодарю, Господь, за этот цвет.

   Опус 35

  Утром меня посетил Великий Инквизитор.
Заблаговременно услышав его шаги, я благоразумно спрятался под стулом. Увидев, что меня нет, он начал звать: " Спаситель! Спаситель!" Я не издал ни звука. Ни писка. Ни шепота. Правда, когда он закричал: " Мессия, Спаситель наш, мы нуждаемся в тебе!", я от жалости чуть не высунул голову из-под стула, но потом подумал: нет, зови сколько хочешь, ной, все равно ты не удостоишься чести увидеть меня. Я не успел обобшить свои мысли, как этот безбожник заметил меня и тростью погнал из-под стула. Проклятая трость, знай только по голове ударяет! Ни понятия о священном, ни представления - даже приблизительно. В этот момент, словно в отместку за мои страдания, на меня внезапно нашло озарение, и я понял, что у каждого человека в жизни, независимо от его желании и воли, есть свой Инквизитор, и это - непременное условие, если ты живешь на свете. Немного спустя я открыл еще одну, более жестокую реальность: несмотря на то, что существование Инквизитора не зависит от нашей воли, мы сами, тем не менее, рождаем его на свет. Мы даем ему жизнь. Когда я понял весь ужас этого открытия, я закрыл ладонями лицо и зашептал молитву... Молитву, слова и смысл которой я никак не мог понять, постичь...

   Опус 36

   Господи, в чем суть наших снов и чей сон мы сами? Когда мы бодрствуем? Когда мы спим? Что это за силы мучают нас, преследует, истязают? Кто победители и чьи мы жертвы?

   Опус 37

   Сил у меня терпеть больше нет...
   И желания тоже.
   Люди вокруг не понимают меня.
   Они не видят меня.
   Убивают, все время убивают.

   Опус 38

   Меня заставляют петь песни, смысла которых я не понимаю.
Меня заставляют преклоять колени перед кумирами и шептать молитвы их святым. Меня заставляют внимать фальшивым пророкам и следовать за ними.
   Я не могу следовать за кем-то.
   Я ни от кого ничего не хочу.
   Я ни от кого ничего не жду.
   Что они хотят от меня?
   Что они хотят от меня?
   Что они хотят от меня?
   Ведь я совершенно не виноват в том, что я иной - Другой.
   Ведь я от этого еще более несчастен, еще более одинок.
   Разве я упрекаю за это кого-то?
   Разве я зову кого-либо за собой?
   Я не хотел убеждать кого-то в чем-то.
   Я хотел рассказать о тех откровениях, что были дарованы мне...
   Теперь я не хочу даже этого.
   Я ничего не хочу.
   Оставьте меня в покое. Забудьте...

   Опус 39

   Сил у меня больше нет - не осталось.
Я больше не могу терпеть унижения, которым здесь подвергаюсь. Я больше не хочу слышать рзнные наставления, которые здесь мне нашептывают.
   Я задыхаюсь от глупых, пошлых идей. От мыслей своих, грез, иллюзий, фантазий. От кошмаров жизни моей.
   ...Теперь я обьят огнем, отдвшись воле горящим языка пламени. Мысли пылют, истлевают... Теперь мне больше нечего отдавать миру - не осталось...
   Теперь я - Ничтожество...
   Ничтожество я теперь.
Пустота, наполненная истлевшими иллюзиями. Безмолвно и молча горю я теперь и, горя, освобождаюсь от смого себя. Возьмите мой пепел отсюда, бросьте ветрам, дующим с гор. И пусть прохладные ветры эти охладят дымящийся огонь моей души... Пусть обледенеют радость, любовь и надежда.. Пусть я обезумею, сойду с ума, помешаюсь - лишь бы освободиться.. Освободиться...
   Уведите меня, уведите далеко от людей, далеко от зла и добра мира, от Создателя... Так далеко, так далеко, чтобы я ничего не слышал. Ничего бы не видел, не чувствовл, не любил, не мечтал, не надеялся... Уведите меня, уведите меня туда, где, кроме чистых облаков, лазурного неба, аромата звед и солнц, нет ничего.
   Меджи, хотя бы ты отведи меня туд... Ты спаси меня...
Посмотри, как я мучаюсь, как страдаю... Ведь ты знаешь, что такое страдание, ведь мы с тобой мечтали об ином... Пожалей меня, освободи - как я освободил тебя от этой нелепой жизни... Пророни слезинку, пророни слезинку на безуную мою голову... Возьми в свои лапки мою сумасбродную, шалую душу...Каплю слезинки...
   теплую и смертаносную. Каплю слезинки, чтобы я утонул в ней...растворился...исчез...Каплю слезинки.