Дом на окраине

     Бывшая барская усадьба с заброшенным парком, поредевшей липовой аллеей и утопающим в бурьяне ветхим домом с колоннами и флигелями по обеим сторонам, в бытность - ухоженная и красивая, когда-то была на отшибе нашего малозаметного городка. Со временем город раздался вширь и усадьба, не желая того, оказалась при въезде в город, на самой его окраине. Шли годы, дом старел, стал пристанищем бродяг, о нем забыли напрочь, вид его был сиротским: крыша провалилась, колонны осыпались, вместо окон зияли черные дыры... Но однажды, кто-то вспомнил о нем, и дом ожил; обрел достойный вид, стали слышны в нем голоса, и если  кто-нибудь из приезжих интересовался о нем, то местные жители отвечали просто - богадельня. И в этом была доля правды - в нем проживали немощные, больные и просто одинокие старики - был он что-то вроде пансионата, где одна половина дома была мужской, другая женской.
    Жизнь в пансионате протекала обычно тихо, без всплесков радости, поражая своим однообразием, и если приглядеться, то была скучной и тоскливой.
    В одной из комнат мужской половины обитали двое, обоим было далеко за семьдесят. Старожилом комнаты и, пожалуй, всего дома, был сухонький старик с удивительно подвижным лицом и живыми глазами, при ходьбе, опираясь на костыль, он сильно припадал на левую ногу, что вызывало порой нестерпимую боль. Редко кто называл его по имени и, по сложившейся привычке, обращались к нему по-свойски, но с пиететом - Андреич.  Сосед Андреича был некий, Дмитрий Николаевич, роста выше среднего, седой с аккуратно подстриженными усами, приятной наружности и постоянно каким-то задумчивым видом, словно тяготился неотвязными мыслями, но несмотря на хронический недуг, был отзывчивым и рассудительным, внушая этим  уверенность и покой...
    И вот, как-то ранним утром, которое не задалось - на дворе было пасмурно, сыро и сиротливо, - дождь, то словно извиняясь, тихо стучал в окно, то вдруг порывисто и сердито начинал барабанить по стеклу, от чего Андреич проснулся. Ночь была беспокойной, он то и дело просыпался, тихо стонал от боли в ноге (погода давала о себе знать), бессонница изводила воспоминаниями, чаще далекими и грустными. Увидев, что сосед, сидя на кровати задумчиво смотрит в окно, Андреич озабоченно произнес:
- Вы что-то, Дмитрий Николаевич плоховато сегодня выглядите, лицо какое-то помятое.
- Да... почти не спал, опять она приснилась, - сокрушенно отозвался  Дмитрий  Николаевич, и нехотя продолжил, - уже в который раз снится... смотрит, а взгляд тяжелый и грозит мне своим кулачком, дескать: - "Помню, все помню!"- и немного помолчав, добавил, - Говорят, если снится покойница, это значит к себе зовет, - и тяжело вздохнув, словно нараспев сказал, - уже чуть-чуть осталось... на самом донышке.
- Вы это бросьте, глупость все, предрассудки, - сурово, как отрезал, Андреич.
- Глупость, не глупость, а что не говори, осадок-то горький, порой слезы душат, - глухо отозвался Дмитрий Николаевич.
- Да... это вы верно заметили - "чуть-чуть, на самом донышке",- задумчиво произнес Андреич, и несколько загадочно добавил, - Что в осадке-то? - и скрипнув костылем, он опустился на край кровати соседа. - Что осталось, вот вопрос?! - помолчав, спросил вновь, - Что? Возьмите хотя бы меня... Пшик!  Ни-че-го! Холостой выстрел, - заключил Андреич мрачной иронией.
- Всю жизнь пахал, как проклятый. Ночь, за полночь, звонят: - "Андреич аврал!"... Идешь, а куда деваться. Помню как-то звонят рано утром, - "Авария серьезная, никто разобраться не может." Приезжаю, все руками только разводят, никто лезть в пекло не хочет, а там пар выше ста, не видно ни черта. Я тогда главным механиком был... надел на себя все, что только можно было, веревку привязал, чтобы вытащили обратно, если что, полез...
 - Уже потом, когда все разошлись, верите - нет, сижу и рыдаю навзрыд, словно обманутая девица, думаете о жене вспомнил, о детях, да куда там, бормочу про себя: - " Идиот, что ты здесь потерял... разве об этом ты мечтал, не у тебя ли болит душа, не она ли безумно тоскует и не дает по ночам покоя." Все вдруг перемешалось в голове, будто обезумел: тут и отец и мать, их боль и надежда, и какие-то глухие голоса, лица друзей из далекого прошлого, охватил меня дикий ужас, можете представить...
    И тут, вдруг в окно что-то сильно ударилось, то ли птица, не то ветка, форточка распахнулась, и в комнату ворвалась тяжелая, осенняя сырость.
    Было видно, как у Андреича от волнения тряслись руки, он молчал, лицо его побледнело,.. немного успокоившись, тихо продолжил:
 - Я ведь в молодости мечтал быть знаменитым художником. Да-да...однажды директор школы устроил в доме культуры даже выставку моих картин, часто мне повторял: - "Тебе Павел надо в Москву, учиться в Строгановском, у тебя талант, и чем черт не шутит, авось из тебя получится не хуже твоего тёзки, Павла Федотова."- и вдруг Андреич неожиданно и как-то нервно воскликнул: - Господи! - на глаза его навернулись слезы, - Верите, иной раз, ночью, так некстати засвербит в душе об этом, как о самом дорогом и больном, что нет сил, подушка в слезах и бессонница - сплошное мучение.., - и резко махнув рукой, торопливо запричитал, - В Москву!.. мх... какая там Москва... Отец в сорок четвертом был комиссован с тяжелыми ранениями, постоянно головные боли. Помню: жили в бараке, бедно, а когда мне исполнилось десять, родился брат, потом еще сестра... отец рано умер. Стал работать, надо было матери помогать, поднимать на ноги младших, а там и своя семья, появились дети... какая уж тут Москва... Позже, когда немного обжились пытался рисовать, но рука уже не та; какая-то тяжелая, грубая, непослушная, словно чужая...
- Да... - тяжело вздохнул Андреич, - иной раз задумаешься, - до чего же странно устроена жизнь - когда уже хилый и немощный, то начинаешь понимать как надо было жить, заниматься любимым делом, ценить, что дорого, что близко душе...
- Нет, вы не правы, Павел Андреевич, - вдруг оживился Дмитрий Николаевич, - это не жизнь странная, это мы такие... Живем неладно: вечно что-то изображаем из себя, кривляемся, стараемся всем угодить, разыгрываем комедию, а жизнь от этого становится неживой, пустой, словно чужой, - нет искренних ни чувств, ни мыслей, и даже боли за близких.
- Это вы верно заметили, в точку попали... Взять хотя бы меня, я ведь недолюбил ни жену, ни детей, обделил их, недоласкал, за что и виню себя, - тяжело вздохнул Андреич, качая головой. - Я как-то в одной книжке наткнулся на совет; мол надо - "плюнуть и растереть", начать, как бы, все сызнова, но легко сказать, поди-ка плюнь на то, что прикипело намертво... Эх!.. да что там, ладно, что сырость-то разводить, жил так, как жил, сам виноват, нечего теперь скулить...
    Дмитрий Николаевич, живя в пансионате уже почти месяц, приглядываясь к Андреичу, понемногу стал испытывать к нему теплые чувства - за его открытость, откровения до наивности, и какую-то даже сермяжную правду.
- Смотрю я на вас, Павел Андреевич и завидую... Счастливый вы человек, - после недолгого молчания, мягко улыбаясь глазами, сказал Дмитрий Николаевич.
- Счастливый? - вопросительно взглянув на соседа, спросил Андреич, - шутите... нашли чему завидовать...
- Я серьезно - в вас есть что-то глубоко правильное,  чему можно завидовать, - признался Дмитрий Николаевич, - Скажу вам откровенно; мне судьбой была уготована карьера артиста, - мать играла на сцене, отец занимался музыкой, - свое детство я провел за кулисами, и уже в двадцать играл на сцене очень приличного театра. Мнил себя незаурядным талантом и, надо отдать должное; были задатки, но меня страшно пугало, - быть обычным, быть таким, как все, быть никем... Хотелось славы, признания, обожания  поклонниц...
- Знаете, Павел Андреевич меня подкупает в вас - отсутствие  желания быть оригинальным, не похожим на других, я же напротив; избежать этого соблазна не смог и прибавьте ко всему прочему, - закулисный омут пороков, о котором вам лучше не знать. Окунувшись в этот омут целиком, я испытал во всей полноте его "прелести" до пресыщения.
     Дмитрий Николаевич встал, прошелся по комнате, остановился у окна и, глядя в осеннюю мглу, вдруг словно опомнившись, с горячностью заговорил:
- К тридцати пяти, повидав все, - я не был счастлив; ни друзей настоящих, ни любимой женщины, ни радости от успеха... В душе пустота... погоня за успехом, счастьем вымотали ее, словно вытряхнули и вывернули наизнанку, - помолчав, он  продолжил, - И если бы не она, быть мне на самом дне... Она, буквально, вытащила меня из омута. Знаете, я думаю, что ничего случайного не бывает... Она была моложе меня на десять лет, красивая и главное: непохожая ни на одну из прежних; меня поразила ее откровенность, чистота, нежность... Представьте, я впервые полюбил по-настоящему, страстно, глубоко, искренно, не веря своему счастью. Мы прожили пять счастливых лет в гражданском браке, но когда она объявила, что в положении, то началось... Я уговаривал, убеждал ее, что не время, надо подождать, потерпеть, но она была против. В конце концов я настоял, и не позволил ей стать матерью. Отношения наши постепенно становились прохладными, - появились взаимные упреки, зрело очевидное отчуждение. Меня стали раздражать ее уныния, депрессии, а больше всего - тяга к алкоголю... положение стало невыносимым, и я оставил ее... Чувство вины грызло меня постоянно, и уехав в другой город, я надеялся, что избавлюсь от этого чувства, но не тут-то было, так и живу с ним по сей день.
    Дмитрий Николаевич замолчал. Андреич все это время внимательно с интересом слушал соседа и, не выдержав долгой паузы, осторожно с сочувствием, спросил его:
- Что же... вы так о ней ничего и не знаете, и никогда  не виделись больше?
- Ну, как же, конечно, знаю... Приятель писал, что года через два вышла замуж, но что-то не сложилось, детей так и нет, говорил, что как-то встретил ее, была крепко навеселе, да и видок, мол, был тот еще...
- А вы, - не унимался Андреич, - вы женились потом, или нет?
- Нет, жениться я не женился а, года через четыре, что называется, "сошелся" с одной, вполне порядочной, женщиной, стали вместе жить. У нее был взрослый сын пятнадцати лет, но отношения с ним у меня не сложились. Мы прожили без малого тридцать лет, сын ее оказался подлецом и ничтожеством; нигде толком не работал... сидел на шее матери, вот так и жили. Любви, разумеется, особой не было, но вниманием и уважением с моей стороны, она обделена не была...
    Дождь постепенно стих, за окном заметно посветлело, и Дмитрий Николаевич, грустно посмотрев на Андреича, нехотя, продолжил:
- Вы спросили, виделся ли я с ней, - и согласно покачал головой, - Только однажды, за три года до ее смерти. Пришлось заехать по делам в тот город, где когда-то мы были с ней счастливы. И вот, уезжая, я увидел ее на вокзале, узнал сразу... Признаюсь вам, я готов был упасть к ее ногам, но меня смутил ее нетрезвый вид:  больное, припухшее лицо, потухшие глаза и какая-то во всем неряшливость... от былой красоты не осталось и следа. Не знаю, узнала ли она меня, слезы напомнили мне: - "Ведь это я погубил ее" и, не сделав ни единого шага к ней, я поднялся в вагон.
    Дмитрий Николаевич замолчал, и еще долго и  отрешенно глядел в окно, было видно, что он напряженно о чем-то думает.               
- Знаете, Павел Андреевич, - повернувшись, вдруг живо стал говорить,- Я думаю, что Всевышний не напрасно таким грешникам как мы, своей милостью дает способность страдать и оплакивать свои грехи и обиды, причиненные другим людям, за что мы его  благодарим, и я твердо верю, что Он, услышав наши стенания и раскаяния, когда нибудь простит нас.