Мой договор с пламенем

Когда я уходил от костра, один из языков огня — самый маленький, едва видный среди слепящей оравы — отделился от горящих веток и метнулся за мной. Я обернулся: он стоял в траве, как рыжий зверёк, и подрагивал. Трава вокруг него не горела — он этого не хотел. Старшие языки пламени забесновались, потянулись вослед, но малое пламя дунуло на них — и они отпрянули. Я поднял его на ладонь. Оно весило меньше, чем стрекозиное крылышко, и было тёплым, как лоб засыпающего ребёнка.
— Тебе нельзя со мной, — сказал я, чувствуя нелепость фразы.
— Нельзя — это слово для тех, кто не горит, — ответило пламя, и голос его был трескучим, как треск можжевельника.

Обратный путь в город превратился в заговор. Пламя пряталось в моём кармане, и карман тлел. На автобусной остановке старуха с авоськой принюхалась и сказала: «Где-то палёным несёт». Я пожал плечами. В автобусе пламя выглянуло в окно, и женщина на соседнем сиденье ахнула, приняв его за светлячка. «Какой крупный», — сказала она и протянула палец. Пламя лизнуло — женщина отдёрнула руку с визгом. Кондуктор подошёл, посмотрел на меня строго: «Что у вас в кармане?» — «Зажигалка», — сказал я. — «Зажигалка не кусается». Он вызвал водителя. Водитель остановил автобус. Меня высадили на окраине, в промышленном районе, где было тоскливо и пахло мазутом. Пламя перебралось мне на плечо и сидело там, пока я шёл пешком, — тёплое и виноватое, как кот, разбивший вазу.
Мы добрались до моей квартиры к полуночи. Квартира была такой, какой я её оставил: тяжёлые шторы, книги, покрытые тонким слоем пыли. Пламя сорвалось с моего плеча — и всё изменилось. Оно скользнуло по корешкам книг, и буквы на них вспыхнули золотом. Тени в углах отступили. Пыль на вещах исчезла — не сгорела, нет: исчезла, словно дурной сон на рассвете. Зеркало в прихожей, годами отражавшее только мою усталость, засияло — и в нём появился кто-то моложе меня, кого я не узнавал и не хотел узнавать, потому что узнать означало бы вспомнить, каким я был.
Дни с пламенем были похожи на музыку, которую невозможно напеть, но которую помнит тело. Оно танцевало на кончиках моих пальцев, когда я писал, — и слова рождались горячие, точные, безошибочные, словно кто-то подсказывал их изнутри вещей. Оно грело мне постель зимой, и простыни пахли так, как пахнет, может быть, самый первый огонь, зажжённый первым человеком, когда он ещё не знал слова «одиночество». Оно свивалось у моих ног кольцами, и в этих кольцах была нежность, которой нет у живых существ, потому что живые существа всегда чего-то боятся, а пламя не боялось ничего — кроме воды.
Воды оно боялось панически. Стоило мне открыть кран, и пламя забивалось под диван. Дождливые дни были адом. Оно становилось тусклым, жалобным, бледно-голубым — и дрожало, как больной ребёнок. Я закрывал все окна, затыкал щели, но влажность просачивалась, и пламя гасло до крохотной искры — синей точки, мерцающей в темноте, как последняя звезда на краю мироздания. Тогда я ложился рядом, дышал на него, и оно оживало — медленно, неохотно, будто сомневаясь, стоит ли мир того, чтобы в нём гореть.

Но были и другие дни. Дни, когда пламя не хотело быть маленьким. Оно разрасталось — не от злобы, а от жажды. Оно пробовало на вкус мои книги. Оно лизнуло штору — и штора вспыхнула белым, ослепительным, невозможным белым светом, таким, каким бывает свет в мифах, когда бог является без предупреждения. Я затаптывал, заливал, задыхался в дыму. Пламя смеялось — и в этом смехе не было жестокости ко мне. Просто оно не понимало, что вещи конечны. Оно не знало, что значит «сгореть до конца». Для него конца не было — оно переходило из формы в форму, из кресла в ковёр, из ковра в воздух, из воздуха в мой крик.
Я пригласил к себе подругу молодости — женщину, с которой мы когда-то говорили о Гераклите и о том, что всё течёт. Она посмотрела на пламя и покачала головой.
— Ты знаешь, чем это кончится, — сказала она.
— Знаю.
— И тебе всё равно?
— А ты, — спросил я, — ты разве не любила то, что тебя однажды сожжёт?
Она ушла, не ответив. Пламя посмотрело ей вслед и тихо затрещало — это был его способ сказать: «Я ревную».

Древние персы верили в чистоту огня. Они не сжигали мёртвых, потому что это осквернило бы пламя; они выставляли тела на башни молчания, под небо, стервятникам. Огонь для них был святыней, не слугой. Я начал понимать эту логику. Пламя не терпело служебной роли. Стоило мне разжечь его ради подогрева еды — оно вспыхивало от обиды и плевалось искрами. Стоило попросить его посветить гостям — оно гасло назло. Зато ночами, когда я не просил ничего, оно разворачивалось перьями жар-птицы, павлиньим хвостом, фреской Джотто, и окна моей квартиры горели так, что соседи звонили пожарным.
Пожарные приезжали четырежды. Дважды составляли протокол. Один раз привезли психиатра. Психиатр, седой человек с усталыми глазами, долго смотрел на пламя, которое в его присутствии превратилось в благопристойную свечу на столе, и сказал: «Вам нужно отдохнуть». Пламя за его спиной показало мне язык.
Соседи начали бояться. Их можно понять: никто не хочет жить рядом с человеком, в чьей квартире по ночам что-то дышит, трещит и светится. Ко мне пришла делегация — три пенсионера и председатель товарищества. Они говорили о нормах пожарной безопасности, об общественном порядке, о здравом смысле. Пламя слушало из-за двери и тихо постреливало, как партизан в засаде.

Я так и не понял, чего оно хотело. Может быть — всего. Может быть — ничего. У огня, как у любви, нет программы; есть только направление, и направление это — вверх, расширение, захват, преображение. Оно не хотело сжечь мой мир — оно хотело стать моим миром. А это — два названия для одного и того же.
Мы прожили так год. Потом ещё один. На третий год я заметил, что вещей в квартире стало меньше. Не потому, что пламя их уничтожило, — оно было осторожнее, чем прежде. Просто вещи стали ненужными. Зачем книги, если пламя нашёптывает истории, которых ни один автор не придумал? Зачем мебель, если можно сидеть на полу, в его тепле, как в кочевническом шатре? Зачем зеркало, если в пламени я и так видел себя — не отражение, а суть, оголённую, без притворства и кожи?
Но к концу третьей зимы я начал мёрзнуть. Это было странно: пламя горело, как прежде, может быть, даже ярче — но тепла я не чувствовал. Я подносил руки — они оставались холодными. Пламя танцевало, однако танец его стал чужим, как речь на языке, который когда-то знал, но забыл. Между нами выросло стекло — невидимое, жаропрочное. Пламя горело по ту сторону, я мёрз по эту. Мы смотрели друг на друга — и не могли коснуться.
Однажды утром я проснулся от тишины. Пламя не танцевало, не трещало, не дышало. На полу, в центре обугленного круга, лежала горстка серого пепла — лёгкая, невесомая, как то стрекозиное крылышко, которое я однажды положил на ладонь.
Я собрал пепел в жестяную коробку из-под чая. Отнёс на рынок. Продал цветочнице. Она высыпала его в горшки с геранью, и герань, говорят, зацвела так яростно, так неистово, что покупатели останавливались и не могли уйти — стояли, смотрели, и в глазах у них было что-то похожее на воспоминание о том, чего с ними никогда не случалось.