Сожжение трусов Ознакомительный фрагмент

На второй день после приезда и обустройства в палаточном лагере ответственный за сборы заведующий военной кафедрой краснолицый полковник произнёс короткую приветственную речь перед общим строем на плацу. Прокашлявшись в мегафон, он внушительно гаркнул напоследок:
– А сейчас, товарищи курсанты, перед вами выступит выпускник нашего мединститута, начальник тутошней медслужбы старший лейтенант эээ… Воронин!
Молодой худощавый старлей с нервным лицом и позолоченной змейкой над чашей с тремя звёздочками на погонах тотчас с готовностью шагнул вперёд. Впрочем, никто кроме него, рядом с полковником на такое представление и не подходил. Расстёгнутая, кое-как заправленная за ремень примятая рубашка офицера выглядела вовсе не по-уставному. Едва тот начал торопливо вбивать в мегафон заготовленные фразы, как всем стало ясно: невзирая на утро, оратор успел хлебнуть для храбрости. А донести голосом, идущим от самой души, он успел следующее:
– Ребятки! Земляки! Астраханцы! Что бы там они вам ни говорили, чем бы ни заманивали – не верьте! Они туфту гонят всегда, всё врут про службу. Клянусь! Мне вот золотые горы сулили, и ни хрена! Гадом буду! Пятый год застрял в этой дыре, лечу только нарывы с поносом, и то иногда. Моя жена окончила пединститут, а теперь торгует водкой в офицерском буфете, другой работы для неё нет, и не предвидится… Короче – не верьте ничему. Мне отсюда на гражданку один путь – через офицерский суд чести! А вам всем я могу сделать освобождение от строевой, от ношения сапог или ещё чего там – только приходите сразу лично ко мне. В любое время! Каждому помогу, зуб даю!… – На этих словах раздосадованному полковнику наконец удалось вырвать мегафон у ершистого начальника медсанчасти.
Заманчивым предложением старлея в следующие дни воспользовалось множество болезных. Точнее, это началось сразу после первого обеда. Дело в том, что вдоль асфальтированного плаца в центральном военном городке, где сделали последнюю остановку перед конечным пунктом назначения, тянулась полоса деревьев с переспелыми абрикосами. Словно одичалая орда, новоиспечённые курсанты сразу с армейских бортовых машин ринулись на их штурм, срывая и отправляя в рот сразу по несколько запылённых и немытых желтобоких плодов, едва успевая тут же выплёвывать бобки. Естественно, не один десяток из них расплатился за такой разгул затянувшимся на несколько дней поносом.
Кроме того, почти все не служившие в армии до института, а такие составляли подавляющее большинство, понятия не имели об искусстве наматывания портянок на босу ногу. Такое им встретилось только здесь, и постигать его пришлось на личном горьком опыте. Потому уже в первые дни немало курсантов успело натереть сапогами кровавые мозоли и спешно поковылять за помощью к старлею-благодетелю.
Полковник воспринял массовую выдачу справок всем без отказа прямым саботажем неподвластного ему здешнего медика. Поскольку строптивец ;непосредственно ему не подчинялся и на старшего по званию попросту «клал с высокой горки», тому пришлось искать управу на него у командования округа. В рапорте он просил немедленно приструнить  неподвластного ему лекаря, стремящегося сорвать военные сборы повальной выдачей «липовых» справок. 
Пока не последовал запрет от своего начальства, сердобольный земляк щедро одаривал успевших обратиться освобождениями от строевой подготовки и армейской обуви. А таких оказалось не меньше половины из двух с лишком сотен будущих медиков.
Так что, пока жалобщик связался со штабом в Ростове-на-Дону и получил ответ, большинство курсантов избавились на время от успевших опостылить портянок и вовсю щеголяли в кедах и плетёнках, а то и попросту в подозрительных шлёпанцах.
Прибывших на сборы сразу разбили на две роты, состоящие из взводов и отделений, во главе которых поставили отмеченных сержантскими лычками уже отслуживших до института. На третий или четвёртый день в расположении курсантов появились незнакомые молодые лейтенанты. Они оказались выпускниками московского командного училища имени Верховного Совета. Их вид отличали в первую очередь бросающиеся в глаза фуражки с лихо заломленной тульей, чего до сих пор не доводилось наблюдать у прочих штатных офицеров. Сразу приходили на ум виденные только в кино эсэсовцы с такими же фуражками чёрного цвета. Держались они независимо и нагло по отношению к здешнему сброду, определённому именно таким по их разумению. Двух из них сделали ротными, остальных распределили командовать взводами. Всё же, половина московских франтов оказалась не при деле, как выяснилось позже, не занятых оставили для ожидаемых ростовских курсантов. Все эти новые командиры вызвали всеобщую неприязнь уже одним только чистеньким видом и вызывающе заломленными фуражками. Всё же, один-два из них показали себя в дальнейшем вроде бы неплохими парнями по отношению к подчинённым.
Несмотря на то, что весь рядовой состав с прошлого года повсеместно переодели в новые кители, курсантам выдали гимнастёрки. Кипы устарелого обмундирования в большом количестве скопились на армейских складах и имели полинялый вид не столько от солнца и носки, сколько от стирок и санобработок. Ежедневно на вороте солдатской рубахи полагалось пришивать чистый белый подворотничок взамен быстро чернеющего от пыли и пота. За несоблюдение правил наказывали внеочередными нарядами на кухню, на чистку туалетов, дополнительной нагрузкой при строевой подготовке. От офицеров кафедры все уже знали, что переход на новую форму вызван участившимся применением империалистами напалма во многих горячих точках. Немало солдат погибло от попадания горящей жидкости на их спины. Прежде, чем сдёрнуть неподатливые гимнастёрки, они успевали сгореть заживо. Тогда как от кителя можно было гораздо быстрее избавиться, хотя бы и ценой отрыва застёгнутых пуговиц с мясом. И это давало много больший шанс на выживание.
Расхристанная толпа в старых выцветших гимнастёрках и неуставной разномастной обуви трижды за день направлялась в столовую вовсе не строевым шагом. От нападок за такой вид их защищал первое время щедрый на справки земляк-старлей. Сначала уже отслужившие однокурсники, получившие сейчас сержантские лычки, а затем все последовавшие их примеру прихватили в столовой алюминиевые ложки. Теперь они поблёскивали на солнце из-под армейских ремней на гимнастёрках, причём, почти на каждой имелась нацарапанная гвоздём или перочинным ножиком корявая надпись: «Ищи сука мясо!». Разумеется, безо всяких запятых.
В отдалении от лагеря на холме за оврагом белела трёхэтажная каменная казарма танковой учебной части, где за полгода из призывников готовили сержантов-танкистов.
Зародившаяся всего несколько лет назад из-за перевода советской армии на двухлетний срок службы дедовщина казалась детским лепетом по сравнению с тем, что творили здесь с подчинёнными сержанты, готовя за полгода себе достойную смену. Получилось так, что отслужившие последний призыв три года до дембеля «деды» неизбежно с большой обидой позавидовали тем, кому предстояло уйти на гражданку уже всего через два года службы. Разумеется, они покуражились, как смогли, над счастливчиками. А потом уже испытавшие такое глумление от старослужащих, сами перед своей демобилизацией постарались полностью отыграться на прибывающих салагах. Так и пошло эстафетой передаваться по следующим призывам.
Но здесь в танковой учебной части сержанты готовили подобную себе смену, которая только и сможет держать в дисциплине массу рядовых разгильдяев. Делали они это с молчаливого одобрения офицеров, принимая на себя вместо них часть воспитательских обязанностей. Когда один из тамошних танкистов уже после состоявшегося знакомства ненароком пожаловался астраханцам, что из них в учебке «звери готовят зверей», его слова показались слишком уж большим преувеличением.
Возле казармы танкистов располагалась открытая площадка с двумя рядами умывальников, в краны которых подавалась чистая артезианская вода из глубокой многометровой скважины. Сюда три раза в день приходили и курсанты-медики в полном составе. Температура воздуха днём нередко доходила до сорока градусов в тени. Побывавшие в армии сетовали, что им придётся носить пилотки, а не панамы, положенные в Туркестанском или Закавказском военных округах. Незащищённые шеи над воротниками у многих постоянно проживавших в городе уже в первые дни покраснели и покрылись волдырями от ожогов, но это быстро прошло. С самого начала курсантам раздали под запись солдатские восьмисотмиллилитровые фляжки. Овальный двояковыпуклый алюминиевый крашеный корпус в брезентовом того же зелёного цвета чехле пристёгивался к поясу. По утрам перед занятиями в них по горлышко заливали ледяную воду с пузырьками газа, остававшуюся прохладной долгое время, особенно, если ещё и чехол намочить для последующего постепенного испарения. Всех строго предупредили, что пить больше стакана воды можно только во время приёмов пищи, а в промежутках между ними, особенно на марше, лучше вообще терпеть и лишь изредка прополаскивать рот и горло, сразу выплёвывая жидкость. В такое пекло разрешалось только смачивать голову и шею. Все быстро сами убедились, что каждый глоток воды в жару тотчас выходит через кожу потом.
Сержанты учебки с пристрастием отлавливали своих подчинённых, запоздавших или отставших от других. Они тут же заставляли их чистить собственными зубными щётками асфальтированную дорожку между рукомойников. Тех, кто отказывался выполнять приказание, нещадно избивали на месте. Особо вопиющий случай произошёл уже  после прибытия астраханцев. Три сержанта-танкиста, поймали возле умывальников двух рядовых, не успевших от них скрыться. Один из несчастных сразу подчинился и принялся усиленно драить своей щёткой мокрый в плевках зубной пасты асфальт. Второй же бросился в казарму и попытался спрятаться наверху. Его догнали у раскрытого окна и, избивая, принялись выталкивать наружу. Упираясь, обезумевший от боли и отчаяния парень вцепился за подоконник и висел, изо всех сил держась за него, пока ему не раздавили пальцы каблуками сапог. Бедняга упал с высоты третьего этажа, и ему ещё повезло: он всего лишь сломал ногу. Конечно, потом прибыла какая-то там комиссия из штаба округа, но всё закончилось тем, что виновных без взыскания перевели в другую часть. Самого же пострадавшего уговорили после госпиталя подписать, что требовалось, и комиссовали на гражданку.
Забитые постоянной муштрой и зверством приставленных сержантов низкорослые танкисты с опаской и завистью наблюдали издалека за недоступной для них свободой толпы прибывших анархистов.
За месяц сборов не один раз зашуганные вконец пацаны из учебки в ужасе прибегали к курсантам-медикам в поисках защиты.  Ловившие беглецов озверелые нетрезвые сержанты с обрезками арматуры в руках, гонялись за ними цепью, словно охотники за дичью. Но, что астраханцы могли сделать? Только укрывали у себя на время по мере возможности, не давая разгорячённым преследователям ворваться в палаточный лагерь для шмона, вот и всего. Зато потом в виде благодарности некоторых спасителей покатали на танках не только по танкодрому, но и по ночному лесу с включёнными фарами, валя деревья направо и налево. Рослым пассажирам приходилось при этом сгибаться в три погибели так, что голова оказывалась почти между колен. Стоит ли поминать многочисленные шишки и синяки, набитые при таких покатушках? Сами танкисты чувствовали себя внутри железной махины вполне привычно, как рыба в воде, и только посмеивались при этом. Зато у испытавших подобное астраханцев на всю жизнь остались незабываемые впечатления!
То ли кто-то из танкистов, то ли прибывшие на военные сборы студенты из Ростовской сельскохозяйственной академии окрестили медиков-курсантов, похожих на кочующих цыган, гремевших ложками по бляхам ремней и издававших пронзительные индейские кличи, «команчами». В ответ волжане назвали донцов «племенем сиу». Не обошлось здесь без поминаний всем знакомых фильмов с крутым югославским индейцем Гойко Митичем.