Сожжение трусов

На второй день после приезда и обустройства в палаточном лагере ответственный за сборы заведующий военной кафедрой краснолицый полковник произнёс короткую приветственную речь перед общим строем на плацу. Прокашлявшись в мегафон, он внушительно гаркнул напоследок:
– А сейчас, товарищи курсанты, перед вами выступит выпускник нашего мединститута, начальник тутошней медслужбы старший лейтенант эээ… Воронин!
Молодой худощавый старлей с нервным лицом и позолоченной змейкой над чашей с тремя звёздочками на погонах тотчас с готовностью шагнул вперёд. Впрочем, никто кроме него, рядом с полковником на такое представление и не подходил. Расстёгнутая, кое-как заправленная за ремень примятая рубашка офицера выглядела вовсе не по-уставному. Едва тот начал торопливо вбивать в мегафон заготовленные фразы, как всем стало ясно: невзирая на утро, оратор успел хлебнуть для храбрости. А донести голосом, идущим от самой души, он успел следующее:
– Ребятки! Земляки! Астраханцы! Что бы там они вам ни говорили, чем бы ни заманивали – не верьте! Они туфту гонят всегда, всё врут про службу. Клянусь! Мне вот золотые горы сулили, и ни хрена! Гадом буду! Пятый год застрял в этой дыре, лечу только нарывы с поносом, и то иногда. Моя жена окончила пединститут, а теперь торгует водкой в офицерском буфете, другой работы для неё нет, и не предвидится… Короче – не верьте ничему. Мне отсюда на гражданку один путь – через офицерский суд чести! А вам всем я могу сделать освобождение от строевой, от ношения сапог или ещё чего там – только приходите сразу лично ко мне. В любое время! Каждому помогу, зуб даю!… – На этих словах раздосадованному полковнику наконец удалось вырвать мегафон у ершистого начальника медсанчасти.
Заманчивым предложением старлея в следующие дни воспользовалось множество болезных. Точнее, это началось сразу после первого обеда. Дело в том, что вдоль асфальтированного плаца в центральном военном городке, где сделали последнюю остановку перед конечным пунктом назначения, тянулась полоса деревьев с переспелыми абрикосами. Словно одичалая орда, новоиспечённые курсанты сразу с армейских бортовых машин ринулись на их штурм, срывая и отправляя в рот сразу по несколько запылённых и немытых желтобоких плодов, едва успевая тут же выплёвывать бобки. Естественно, не один десяток из них расплатился за такой разгул затянувшимся на несколько дней поносом.
Кроме того, почти все не служившие в армии до института, а такие составляли подавляющее большинство, понятия не имели об искусстве наматывания портянок на босу ногу. Такое им встретилось только здесь, и постигать его пришлось на личном горьком опыте. Потому уже в первые дни немало курсантов успело натереть сапогами кровавые мозоли и спешно поковылять за помощью к старлею-благодетелю.
Полковник воспринял массовую выдачу справок всем без отказа прямым саботажем неподвластного ему здешнего медика. Поскольку строптивец ;непосредственно ему не подчинялся и на старшего по званию попросту «клал с высокой горки», тому пришлось искать управу на него у командования округа. В рапорте он просил немедленно приструнить  неподвластного ему лекаря, стремящегося сорвать военные сборы повальной выдачей «липовых» справок. 
Пока не последовал запрет от своего начальства, сердобольный земляк щедро одаривал успевших обратиться освобождениями от строевой подготовки и армейской обуви. А таких оказалось не меньше половины из двух с лишком сотен будущих медиков.
Так что, пока жалобщик связался со штабом в Ростове-на-Дону и получил ответ, большинство курсантов избавились на время от успевших опостылить портянок и вовсю щеголяли в кедах и плетёнках, а то и попросту в подозрительных шлёпанцах.
Прибывших на сборы сразу разбили на две роты, состоящие из взводов и отделений, во главе которых поставили отмеченных сержантскими лычками уже отслуживших до института. На третий или четвёртый день в расположении курсантов появились незнакомые молодые лейтенанты. Они оказались выпускниками московского командного училища имени Верховного Совета. Их вид отличали в первую очередь бросающиеся в глаза фуражки с лихо заломленной тульей, чего до сих пор не доводилось наблюдать у прочих штатных офицеров. Сразу приходили на ум виденные только в кино эсэсовцы с такими же фуражками чёрного цвета. Держались они независимо и нагло по отношению к здешнему сброду, определённому именно таким по их разумению. Двух из них сделали ротными, остальных распределили командовать взводами. Всё же, половина московских франтов оказалась не при деле, как выяснилось позже, не занятых оставили для ожидаемых ростовских курсантов. Все эти новые командиры вызвали всеобщую неприязнь уже одним только чистеньким видом и вызывающе заломленными фуражками. Всё же, один-два из них показали себя в дальнейшем вроде бы неплохими парнями по отношению к подчинённым.
Несмотря на то, что весь рядовой состав с прошлого года повсеместно переодели в новые кители, курсантам выдали гимнастёрки. Кипы устарелого обмундирования в большом количестве скопились на армейских складах и имели полинялый вид не столько от солнца и носки, сколько от стирок и санобработок. Ежедневно на вороте солдатской рубахи полагалось пришивать чистый белый подворотничок взамен быстро чернеющего от пыли и пота. За несоблюдение правил наказывали внеочередными нарядами на кухню, на чистку туалетов, дополнительной нагрузкой при строевой подготовке. От офицеров кафедры все уже знали, что переход на новую форму вызван участившимся применением империалистами напалма во многих горячих точках. Немало солдат погибло от попадания горящей жидкости на их спины. Прежде, чем сдёрнуть неподатливые гимнастёрки, они успевали сгореть заживо. Тогда как от кителя можно было гораздо быстрее избавиться, хотя бы и ценой отрыва застёгнутых пуговиц с мясом. И это давало много больший шанс на выживание.
Расхристанная толпа в старых выцветших гимнастёрках и неуставной разномастной обуви трижды за день направлялась в столовую вовсе не строевым шагом. От нападок за такой вид их защищал первое время щедрый на справки земляк-старлей. Сначала уже отслужившие однокурсники, получившие сейчас сержантские лычки, а затем все последовавшие их примеру прихватили в столовой алюминиевые ложки. Теперь они поблёскивали на солнце из-под армейских ремней на гимнастёрках, причём, почти на каждой имелась нацарапанная гвоздём или перочинным ножиком корявая надпись: «Ищи сука мясо!». Разумеется, безо всяких запятых.
В отдалении от лагеря на холме за оврагом белела трёхэтажная каменная казарма танковой учебной части, где за полгода из призывников готовили сержантов-танкистов.
Зародившаяся всего несколько лет назад из-за перевода советской армии на двухлетний срок службы дедовщина казалась детским лепетом по сравнению с тем, что творили здесь с подчинёнными сержанты, готовя за полгода себе достойную смену. Получилось так, что отслужившие последний призыв три года до дембеля «деды» неизбежно с большой обидой позавидовали тем, кому предстояло уйти на гражданку уже всего через два года службы. Разумеется, они покуражились, как смогли, над счастливчиками. А потом уже испытавшие такое глумление от старослужащих, сами перед своей демобилизацией постарались полностью отыграться на прибывающих салагах. Так и пошло эстафетой передаваться по следующим призывам.
Но здесь в танковой учебной части сержанты готовили подобную себе смену, которая только и сможет держать в дисциплине массу рядовых разгильдяев. Делали они это с молчаливого одобрения офицеров, принимая на себя вместо них часть воспитательских обязанностей. Когда один из тамошних танкистов уже после состоявшегося знакомства ненароком пожаловался астраханцам, что из них в учебке «звери готовят зверей», его слова показались слишком уж большим преувеличением.
Возле казармы танкистов располагалась открытая площадка с двумя рядами умывальников, в краны которых подавалась чистая артезианская вода из глубокой многометровой скважины. Сюда три раза в день приходили и курсанты-медики в полном составе. Температура воздуха днём нередко доходила до сорока градусов в тени. Побывавшие в армии сетовали, что им придётся носить пилотки, а не панамы, положенные в Туркестанском или Закавказском военных округах. Незащищённые шеи над воротниками у многих постоянно проживавших в городе уже в первые дни покраснели и покрылись волдырями от ожогов, но это быстро прошло. С самого начала курсантам раздали под запись солдатские восьмисотмиллилитровые фляжки. Овальный двояковыпуклый алюминиевый крашеный корпус в брезентовом того же зелёного цвета чехле пристёгивался к поясу. По утрам перед занятиями в них по горлышко заливали ледяную воду с пузырьками газа, остававшуюся прохладной долгое время, особенно, если ещё и чехол намочить для последующего постепенного испарения. Всех строго предупредили, что пить больше стакана воды можно только во время приёмов пищи, а в промежутках между ними, особенно на марше, лучше вообще терпеть и лишь изредка прополаскивать рот и горло, сразу выплёвывая жидкость. В такое пекло разрешалось только смачивать голову и шею. Все быстро сами убедились, что каждый глоток воды в жару тотчас выходит через кожу потом.
Сержанты учебки с пристрастием отлавливали своих подчинённых, запоздавших или отставших от других. Они тут же заставляли их чистить собственными зубными щётками асфальтированную дорожку между рукомойников. Тех, кто отказывался выполнять приказание, нещадно избивали на месте. Особо вопиющий случай произошёл уже  после прибытия астраханцев. Три сержанта-танкиста, поймали возле умывальников двух рядовых, не успевших от них скрыться. Один из несчастных сразу подчинился и принялся усиленно драить своей щёткой мокрый в плевках зубной пасты асфальт. Второй же бросился в казарму и попытался спрятаться наверху. Его догнали у раскрытого окна и, избивая, принялись выталкивать наружу. Упираясь, обезумевший от боли и отчаяния парень вцепился за подоконник и висел, изо всех сил держась за него, пока ему не раздавили пальцы каблуками сапог. Бедняга упал с высоты третьего этажа, и ему ещё повезло: он всего лишь сломал ногу. Конечно, потом прибыла какая-то там комиссия из штаба округа, но всё закончилось тем, что виновных без взыскания перевели в другую часть. Самого же пострадавшего уговорили после госпиталя подписать, что требовалось, и комиссовали на гражданку.
Забитые постоянной муштрой и зверством приставленных сержантов низкорослые танкисты с опаской и завистью наблюдали издалека за недоступной для них свободой толпы прибывших анархистов.
За месяц сборов не один раз зашуганные вконец пацаны из учебки в ужасе прибегали к курсантам-медикам в поисках защиты.  Ловившие беглецов озверелые нетрезвые сержанты с обрезками арматуры в руках, гонялись за ними цепью, словно охотники за дичью. Но, что астраханцы могли сделать? Только укрывали у себя на время по мере возможности, не давая разгорячённым преследователям ворваться в палаточный лагерь для шмона, вот и всего. Зато потом в виде благодарности некоторых спасителей покатали на танках не только по танкодрому, но и по ночному лесу с включёнными фарами, валя деревья направо и налево. Рослым пассажирам приходилось при этом сгибаться в три погибели так, что голова оказывалась почти между колен. Стоит ли поминать многочисленные шишки и синяки, набитые при таких покатушках? Сами танкисты чувствовали себя внутри железной махины вполне привычно, как рыба в воде, и только посмеивались при этом. Зато у испытавших подобное астраханцев на всю жизнь остались незабываемые впечатления!
То ли кто-то из танкистов, то ли прибывшие на военные сборы студенты из Ростовской сельскохозяйственной академии окрестили медиков-курсантов, похожих на кочующих цыган, гремевших ложками по бляхам ремней и издававших пронзительные индейские кличи, «команчами». В ответ волжане назвали донцов «племенем сиу». Не обошлось здесь без поминаний всем знакомых фильмов с крутым югославским индейцем Гойко Митичем.
Эти самые ростовчане позже появились по соседству, заняв остававшуюся свободной часть палаточного лагеря. Их сразу взяли в оборот свои офицеры кафедры академии. С первого дня сельскохозяйственники ходили только в обязательных сапогах и гимнастёрках, по рядно в коробочках под неизменно с энтузиазмом распеваемые строевые песни. Похоже, по большей части донских казаков, не знакомые до того волжским ушам. Потому они сразу показались довольно странными, даже не развязными по смыслу, а скорее просто похабными. Чего стоила только одна, наиболее часто повторяемая и наверняка самая у них любимая: 
Пошли девки да покупаться,
Пошли девки да покупаться.
Пчёлушка, пчёлушка, чудо, чудо, чудо;вушка,
Так было верно лужка гоп, гоп, гоп.
Поскидали да рубашонки,
Поскидали да рубашонки.
Пчёлушка, пчёлушка, чудо, чудо, чудо;вушка,
Так было верно лужка гоп, гоп, гоп.
…………………………………..
Одна девка да всех смелее
Одна девка да всех смелее
Пчёлушка, пчёлушка, чудо, чудо, чудо;вушка,
Так было верно лужка гоп, гоп, гоп.
За Игнашкою погналася,
За Игнашкою погналася,
Пчёлушка, пчёлушка, чудо, чудо, чудо;вушка,
Так было верно лужка гоп, гоп, гоп.

Да и сами донцы, все плотнотелые, как на подбор, круглощёкие и рослые, на взгляд «команчей» казались совершенно отличными от них. Будто прибыли если не с другой планеты, то из весьма далёкого неведомого края. Сами уроженцы Прикаспийской низменности в массе смотрелись на их фоне представителями совершенно иной этнической группы. Жилистые и поджарые, успевшие почти смоляно посмуглеть под более южным солнцем, почти настоящие индейцы, только без перьев в волосах. Изо дня в день эти две разнородные группировки разглядывали друг друга, дивясь непривычным для каждой стороны видом противоположной. Собранные здесь для одного и того же, а именно: военной подготовки перед получением офицерского звания, они воспринимали друг друга странными чужаками. И то, среди астраханцев оказался лишь один, кому пришлось разрезать голенища сапог, чтобы натянуть их на его толстые икры. Глядя на широколицых упитанных сельскохозяйственников, астраханцы решили, что такая внешность объяснима не столько генетикой, сколько большим и частым поеданием сала, жирного мяса и прочих донских кулинарных излишеств. Сами же они привыкли с детства к другому рациону: к рыбе, арбузам, помидорам и прочим дарам Волжского Понизовья, определённого Москвой Всесоюзным огородом.
Подобранные же по низкому росту рядовые из учебки вообще смотрелись на фоне тех и других довольно забитыми и бесправными. Не удивительно, что действия анархичных пришельцев нередко вызывали у тех чувство зависти, смешанное с восхищением. Так на третий или четвёртый день они с широко раскрытыми глазами наблюдали из-за кустов вокруг кухни устроенную курсантами-медиками бузу.
Столовая представляла собой два ряда длинных столов и лавок из струганных досок под открытым небом безо всякого навеса. В обед приходилось сидеть на самом солнцепёке, и многие, чтобы защитить сзади шею от прямых солнечных лучей, подкладывали на затылок под мокрую от пота пилотку развёрнутый носовой платок. За каждым столом одновременно размещалось по целому отделению едоков. Жареных блюд в здешнем армейском рационе почему-то вообще не предусматривалось. Всякий раз им ожидаемо выставляли миски с одним и тем же, с неприятного вида овсяной кашей, названной кем-то «овсом через лошадь пропущенным». Такое определение показалось точным и привлекательности блюду нисколько не прибавило. Разнообразие в меню вносила только варёная кислая капуста с мерзким запахом, нередко сдобренная кусочками сала со следами щетины неопределённого происхождения. За отсутствием выбора, чтобы не оставаться голодными, подобное приходилось есть и ребятам из мусульман,. Попадавшиеся иногда в таком кушанье скромные следы картошки никак не делали его более аппетитным. На третье обычно полагался стакан непонятного цвета мутного киселя. Прошедшие раньше через армию сразу распустили слух, что в него постоянно добавляют бром, чтобы снять возможную сексуальную озабоченность. Было ли то правдой или солдатской байкой, но большая часть такого угощения обычно оставляли на столах.
Мало того, почему-то день ото дня порции стали заметно уменьшаться с каждой раздачей, курсанты начинали потихоньку роптать. Самый высокий ста девяностосантиметрового с лишним роста казах Бабасов, тоже удостоенный лычек и знавший армейские порядки не понаслышке, первым начал открыто громко возмущаться. Окружающим пояснил, что при его росте ему постоянно положена двойная порция. Расправившись с тем, что едва прикрывало алюминиевое донышко миски, он с грохотом перевернул посудину и принялся молотить ею по столу. Сначала поддержали несколько соседей, затем за другими столами. Моментально все до единого застучали ложками, мисками, кулаками, сопровождая свистом, индейскими криками с топотом ног. В отдалении замелькали испуганные лица дежурных по кухни танкистов, прибежал один из младших  офицеров, но на него не обратили никакого внимания. В конце концов, появился подполковник, заместитель заведующего кафедрой, специалист-токсиколог. Несколько самых бойких сержантов потребовали дачи нормальной по составу и количеству пищи. Подпол попробовал урезонить зачинщиков, но шум, свист и грохот посуды возобновились. Через некоторое время пожелания бузотёров удовлетворили. Дежурные по кухни принялись торопливо раздавать по столам миски, полные варёных макарон с комбижиром, после овса и капусты показавшиеся всем вполне съедобными. Главный зачинщик бунта Бабасов наконец-то получил себе удвоенную порцию.
Кто-то из танкистов, со стороны наблюдавших бучу с самого начала, позже сказал бунтовщикам с нескрываемым восхищением:
– Ну, ребята, вы и дали дрозда!
Один из новоприбывших офицеров, особо заносчивый и надменный, как-то после окончания строевой подготовки подошёл к кучке курсантов, ведших свой разговор.  Среди них выделялся тот самый наиболее упитанный парень, кому единственному пришлось надрезать сапоги, чтобы натянуть на ноги. Родился и проживал он в одном из самых бандитских районов областного центра, и, видимо, по дворовой традиции никогда не расставался с перочинным ножичком. Вот и сейчас он виртуозно вращал между толстых пальцев поблескивающую нержавейкой в лучах заходящего солнца «бабочку» со сдвоенной ручкой.
– А хороший у тебя ножичек, земляк! Не загонишь мне по-свойски? Сколько хочешь за него? – без предисловий фамильярно обратился выпускник командного училища, имея в виду, конечно, намеченную покупку понравившейся вещицы.
– Не-а… – протянул владелец, не переставая манипулировать опасным предметом, давая ясно понять, что никакой он ему не земляк. – Сейчас не пойдёт, а вот будем уезжать – обязательно загоню!
Окружающие сразу оценили двусмысленность ответа и едва удержались, чтобы не заржать в присутствии назначенного им сверху командира. Дальнейший разговор не задался. Тому ничего не осталось, как молча удалиться прочь.
В ночь накануне присяги разразилась невиданная прежде гроза. Зазубренные зигзаги молний били в вершины гор, озаряя местность на километры вокруг яркими фантастическими вспышками. Воздух настолько насыщался электричеством, что не только волосы на головах дружно вставали дыбом, но и мельчайшие волоски на коже рук и ног. Следовавший с опозданием гром рвал воздух и барабанные перепонки курсантов. Струи воды обрушивались на тенты палаток. Казалось, всему этому не будет конца. Величественное пугающее зрелище заставляло убедиться в полной ничтожности человека, провозгласившего себя победителем природы.
А уже утром на ещё не высохшем после дождя плацу все курсанты дали воинскую присягу, только теперь официально вступив  в ряды вооружённых сил. По такому случаю на время церемонии им поимённо раздали автоматы, правда, без боекомплекта. День этот по традиции объявили праздником.
Находясь уже несколько дней в окружении гор, трудно было не захотеть попробовать взобраться хотя бы на одну из них. Будучи жителями равнины, точнее, Прикаспийской низменности многие и горы-то видели впервые. Самая высокая точка в родном крае, хотя и называлась почему-то горой, но имела высоту в пределах всего ста пятидесяти метров и представляла собой веками поднимавшийся по миллиметрам в столетие соляной купол. Как только появилось свободное время после занятий, группа курсантов ринулась на ближнюю невысокую гору, густо поросшую лесом, вернее, частыми деревьями вперемешку с кустарником. Склон оказался довольно крут, приходилось перебираться от ствола к стволу, стараясь удержаться и не загреметь вниз.
Наверняка не у одного из поднимавшихся при этом крутились в голове слова известной песни Высоцкого про альпийских стрелков:
Отставить разговоры!
Вперёд и вверх, а там —
Ведь это наши горы,
Они помогут нам.
Они помогут нам!
По своей неопытности все рассчитывали быстро взобраться вверх и уже оттуда победно осмотреть окрестности. Разумеется, снизу через густые заросли никто не мог увидеть, что там находится, на самой верхотуре. Никто из них даже не подумал, что и вершина горы может оказаться покрыта сплошным лесом, как на склонах. Но это оказалась действительно так. Ничего они оттуда не увидели сквозь частые ветви кучно росших и там деревьев. Потому никакого удовлетворения от зря свершённого подъёма даже не ощутили. Задерживаться резона не было, нужно было поскорее спускаться тем же путём, чтобы успеть вернуться к ужину.
Вот только спуск по столь крутому склону оказался намного труднее подъёма. Наверное, передвигаться назад безопаснее всего было бы «на трёх точках» — рука, нога и седалище. Но так выходило бы намного медленнее,  и они рисковали опоздать не только к ужину, но и к вечерней поверке. Потому все решительно начали спускаться короткими перебежками, если можно было так назвать броски с метаниями от ствола к стволу. Главное при этом — со свистом не пролететь мимо и вовремя схватиться за очередное дерево ниже. Промахнись кто-нибудь разок, и неизвестно, чем для него всё могло закончиться. Несколько раз останавливались передохнуть, выбирая опоры понадёжнее на крутизне склона.
И когда, наконец, вернулись к подножью, откуда начинали подъём, все ощущали уже полную измотанность, и единогласно поклялись никогда в жизни больше не лазить в горы.
У одного из курсантов по имени Арам внезапно появился маленький цыплёнок. Где уж он его или само яйцо, из которого тот вылупился, раздобыл, осталось для всех загадкой. Недели полторы он его холил и лелеял, кормил крошками изо рта прямо в его крохотный клювик, тем же способом поил на глазах у всех, сидя за столом в столовой за завтраком, обедом и ужином. Похоже, он с ним не расставался ни на минуту и всюду носил с собой в расстёгнутом нагрудном кармане гимнастёрки. Прежде никто бы не заподозрил этого чернявого подвижного парня в нежной любви к животным, птицам или в прочих сантиментах. Общительный и никогда не унывающий, он был известен как неисчерпаемый источник поразительного множества анекдотов, в том числе и про армянское радио. Но когда теперь Арам нежно выгружал пернатого подопечного на струганные доски обеденного стола, и тот неумело ковылял  в пределах руки владельца на тоненьких разъезжающихся в стороны ножках, у окружающих при такой картине сразу светлели лица. Хорошо ещё от однокурсниц не требовалось прохождения военных сборов, а то бы, объявись они здесь, беспрерывным охам, ахам и прочим вздохам умиления конца бы не виделось.
Какое-то время эта идиллия между  человеком и крохотным птенцом скрашивала суровые армейские будни для многих вокруг. А потом цыплёнок внезапно исчез, привыкшим ежедневно видеть живой жёлтенький комочек сразу стало его не хватать. Но на бесконечные назойливые вопросы  об участи пернатого воспитанника его хозяин упорно отмалчивался. Совершенно случайно кто-то из живших в одной с ним палатке проболтался, что ара его сожрал. Уточнять, в сыром или приготовленном виде такое произошло, никому не захотелось. Но после этого все стали смотреть на жестокого птицевода совсем другими глазами, как на двуличного преступника, обманувшего их самые светлые надежды. Так вот ты какой, Арамчик, на самом деле! Правда, что они надеялись увидеть потом, останься куриный птенец и дальше живым, непонятно. Как хозяин выгуливает подросшего домашнего петушка или курочку на поводке? Или уже везёт домой со сборов знакомить с родителями, намереваясь жениться на нём? Некоторые живо представляли себе, что поедание цыплёнка, успевшего стать всеобщим любимцем, началось, скорее всего, с головки. Но если подумать, для чего ещё мог выкармливать маленького подопечного приютивший его? Всё остальное и без происшедшего выглядело бы полным издевательством.
Неделей позже во время забега в противогазах по пересечённой местности этот самозванный цыпловод оказался в компании двух других однокурсников. Остальные, сопровождаемые и подгоняемые одним из лейтенантов в эсэсовски заломленной фуражке ушли далеко вперёд. А эти вконец уже задохнулись и не могли бежать дальше, пот катил с них градом, глазные круглые стёкла запотели, не давая сориентироваться в окружающем. К тому же, судя всему, маски им выдали наспех меньшего, чем требовалось размера. Всем трём одновременно пришло в голову одно и то же, чуть ли не синхронно выдрали фильтры из резиновых гофрированных хоботов и полной грудью свободно вдохнули чистого воздуха. И то, никакого учебного отравления газами на местности, разумеется, не было. А эта сволочь из училища Верховного Совета бежал со всеми безо всякого средства защиты, да ещё, похоже, издевался и злорадствовал при этом, подгоняя задыхающихся бегунов, обильно потевших в плотно прилегавших масках. Арам и два хитреца передохнули несколько минут и сделали последний рывок в нужном направлении. Вскоре они догнали остальных, уже обессилено валявшихся на земле и всё ещё жадно ловивших воздух открытыми ртами. Под подозрительным взглядом притомившегося рядом литера, прибывшие демонстративно, как бы из последних сил, сорвали с себя маски со шлангами. Изобразили крайнее изнеможение и рухнули среди товарищей. К счастью, бдительному надсмотрщику не пришло в голову тотчас проверить целость отброшенных приборов.
В этом году всем курсантам повезло: по какой-то технической причине их не стали испытывать в камерах или палатках  с настоящим отравляющим газом, ограничившись только что состоявшимся бегом в намордниках.
Среди однокурсников затерялся один, особо не выделявшийся на общем фоне. С самого начала учёбы поигрывал на лекциях в кинга, если предоставлялась такая возможность, хвостов в экзаменационные сессии практически не имел. Невысокого росточка, нормального телосложения, с открытым, но нередко рассеянным выражением лица. Одна беда: то ли с детства, то ли с отрочества сохранилась в нём склонность к хулиганским выходкам, от которой он не избавился и в институте, словом, оставался вечным любителем пошухарить. То прибор у него взорвётся на лабораторной работе, то собачку для опыта недостаточно усыпит, и всем заново приходилось её ловить. Когда преподаватели ругали его за что-либо совершённое, он смотрел им неотрывно в глаза, всем своим видам показывая раскаяние и готовность немедленно исправиться. Всё постоянно сходило ему с рук, благодаря вмешательствам папы со связями, директора второго по величине кинотеатра в полумиллионном городе. Похоже,  его психическое развития остановилось где-то на уровне малого пацана или подростка. Да и мединститут, скорее всего, выбирал не сам, а поступил туда по воле отца.  Уже в первые дни в сумерках на вечерних поверках он несколько раз незаметно подкрадывался сзади к тем, чью фамилию должны были назвать по очередности. Угадывал момент и резко зажимал только что названному рот ладонью. Набравший воздуха в лёгкие ответчик вместо чёткого отклика издавал какой-то непонятный зверино-утробный вопль или рычанье к смеху окружающих и полному недоумению читающего список. Удивлённый офицер только насторожённо качал головой, но продолжал идти по списку, желая побыстрее закончить с нудной обязанностью. Но такими шутками его шалости здесь далеко не исчерпывались.
Где-то уже на третью или четвёртую ночь оболтус проник на склад в закрытой тентовой палатке и набрал там всего, что подвернулось под руку и смог унести: два-три взрывпакета, несколько сигнальных ракет и полные карманы холостых патронов. Незамедлительно отправился к расположению младшего комсостава, то есть не к офицерам, располагавшимся в далёких коттеджах, а к обычной палатке сержантов, получивших лычки за уже пройденную службу.
В кирпичном основании под каждой палаткой имелись несколько квадратных технических отверстий то ли для крепёжных карабинов, то ли для вентиляции и выхода воды в случае внезапного затопления осадками. В одно из них он и сунул подожжённый взрывпакет. По счастливой случайности внутри с другой стороны оказался собравшийся покурить грузин Баграт, отслуживший своё в музроте. Он принял взрывпакет в руку, не растерялся, успел выскочить наружу и швырнуть гостинец далеко прочь. Взрыв бабахнул на высоте в три-четыре метра, но никто не пострадал. Самопального диверсанта быстро поймали по горячим следам и обнаружили у него весь наворованный запас. Уже на утренней поверке арестованного вывели перед строем, чтобы сообщить всем, что за тип оказался с ними на сборах, и какую диверсию пытался совершить ночью. Курсанты тотчас окрестили его «Пиротехником» и с интересом ждали дальнейшего. Ничего связного в ответ на обвинение в покушении на жизнь младшего комсостава моральный недоросль произнести не сумел. Сына директора кинотеатра с заложенными за спину руками без ремня в сопровождении офицера и двух курсантов тут же отправили на гауптвахту за пределами лагеря. Всё это время он криво ухмылялся, вёл себя несерьёзно, похоже, испытывал даже какую-то странную гордость за содеянное. Больше его в палаточном лагере не видели. К экзамену по военному делу сына директора кинотеатра не допустили, но в дальнейшем ещё недолго встречали на осенних занятиях. Отец использовал свои связи и не дал возбудить против сына уголовное дело. Но из института «Пиротехника» бесповоротно отчислили.
Всё же, несмотря на активную профилактику мозолей, проводимую земляком-старлеем, нашлись серьёзные осложнения от сапогов. У одного из курсантов на большом пальце ноги образовался «карбункул». То есть не то, что называется просто «фурункул» – воспаление луковицы волосяного мешочка, а целый спаянный пакет таких соседствующих фурункулов. Дело оказалось серьёзным – со времён Гиппократа существовал непреложный медицинский закон: «где гной – там разрез». Кто-то из офицеров распорядился, чтобы начальник здешней медикосанитарной службы немедленно на месте решил эту проблему. Тот особо не отказывался, хотя и не горел желанием исполнить такое указание. Но неожиданно вмешался один из сотрудников кафедры, имевший практический опыт нейрохирургии, и настоял, чтобы с курсантом разбирались на другом уровне. Карбункул оказался довольно массивным, в худшем случае могло дойти до ампутации пальца, а то и всей ноги. Благодаря его настойчивости и авторитету, больного этапировали в медсанбат в Грозный. Там ему компанию на койках составили ещё двое однокурсников. Имеющий пару лычек с подозрением на пневмонию и студент из соседней группы с затянувшимися болями в подреберье.
Надо заметить, имелись астраханцы, угодившие прямиком в госпиталь, минуя медико-санитарный батальон. Как выяснилось, условия и кормёжка там почему-то значительно уступали  предоставляемым в медсанбате. Так что владельцу карбункула вдвойне повезло.
Его незамедлительно подвергли нужной операции, вскрытию и очистке от гноя. Но почему-то даже без местного обезболивания. Открытую рану залили йодом, а через несколько минут перед наложением повязки засыпали порошком тиосульфата натрия. На следующий день бинт сняли, вернее, отодрали, поскольку он присох с кровью, снова выскоблили рану, щедро накапали в неё йода, чуть погодя густо добавили белого порошка. И опять безо всякого обезболивания. Так повторялось изо дня в день. Никаких антибиотиков, что удивляло самого больного студента-медика. Много позже, уже работая врачом, этот пострадавший узнал от практикующих хирургов, что именно таким способом лечили раны во время Отечественной войны  в партизанских отрядах на занятых  немцами территориях.
Уйти в «самоволку» в город не представлялось ни малейшей возможности. Но в медсанбате неожиданно нашлась неплохая библиотека. За все пять дней на койке обладатель карбункула успел прочесть несколько книг, одна среди них про бравого солдата Швейка показалась ему самой актуальной.
И кормили там несравнимо лучше, чем на общей с танкистами кухне. В один из вечеров медсанбатовское астраханское землячество в три человека скинулось и уговорило здешнего фельдшера пронести за вознаграждение бутылку местной водки. После первой пробы повторять не захотелось, появилась уверенность, что мерзкая грозненская водка делается из продуктов нефтеперегонки.
Сержант с то ли явной, то ли мнимой пневмонией нашёл подход к хозяйке рентген-кабинета и часами пропадал у неё в затемнённом помещении, благо работа у рентгенолога имелась обычно только с утра. Сам он, низкорослый, неказистый, в очках с толстой роговой оправой, невыразительным лицом и короткими далеко не прямыми ногами никак не выглядел писаным красавцем-соблазнителем. Правда, язык у него оказался неплохо подвешен. Именно потому, видимо, однокурсник нуждался в постоянном самоутверждении подобным образом, забалтывая и покоряя подряд всех попадавшихся на пути лиц женского пола. Даже перед отправкой назад в лагерь возле Шалей, он исхитрился задержаться для прощания с рентгенологом в запертом кабинете на лишние полчаса. На обратном пути им удалось уговорить сопровождавших солдат остановиться возле увиденной бочки, чтобы отведать грозненского пива. И оно по дружному заключению оказалось намного хуже и водянистее своего родного астраханского.
После двух недель строевая подготовка или муштровка закончилась. Теперь у них проводились марш-броски, послеобеденные занятия по тактике, токсикологии, организации армейской медслужбы и прочему вперемешку с обязательными ежедневными политинформациями. Для этого их собирали под тентом огромной палатки с рядами столиков, расставленными как в классе. Места там оказывалось достаточно для одновременного размещения целого взвода.
На уроках по тактике им раздавали крупномасштабные карты земель ФРГ. Прекрасно распечатанные, цветные, чёткие, с большим разрешением. Настолько, что на некоторых различались даже дома и сараи. Требовалось определить, куда лучше и эффективнее нанести удар тактического ядерного заряда небольшой мощности. Многие слушали пояснения вполуха, занимаясь каждый своими делами, некоторые умудрялись даже читать что-то постороннее. И вот одного из таких увлёкшихся читателей офицер-преподаватель кафедры застал врасплох адресованным лично тому вопросом. А спросил он, где конкретно этот курсант немедленно нанесёт свой атомный удар, чтобы нанести неприятелю наибольший урон? Пока читатель беспомощно стоял, не зная, что ответить, нашёлся рядом шутник-доброжелатель, который почти неслышно для других, но настойчиво и убедительно прошептал несколько раз:
– В сарае! В сарае!
Недолго думая, отвечавший использовал спасительную, как ему подумалось, подсказку.
– В сарае…
Офицер оказался совершенно обескуражен. Какое-то время ошеломлённо таращил едва ли не остекленевшие глаза на ответчика, затем последовал выхлоп трёхэтажного армейского мата.
– В сарае?! Нанесёшь атомный удар в сарае?! – уже четырёхэтажный мат с упоминанием радиоактивного пепла, который обязательно насыплется бедняге на мошонку после взрыва. Смех остальных окончательно вывел из себя стратега. Наказанием для всех послужили дополнительные сверхурочные часы теории.
На занятиях по токсикологии, начавшихся с истории применения хлора с ипритом в первую мировую, подробно разбирались свойства и последствия использования современных боевых отравляющих веществ: табуна, зарина, зомана, люизита, Ви-Икс и прочего в арсеналах армий потенциальных противников.
Отдельный час отводился на разбор биологического оружия массового поражения в виде аэрозолей – ботулотоксина, сибирской язвы, туляремии. Подпол, проводивший занятия, заверил напоследок, что тем, кому доведётся служить военными врачами, с большой вероятностью предстоит встреча с чем-то из перечисленного.
Каждый вечер после окончания обязательной поверки по заведённой отслужившими прежде традиции, понравившейся всем и каждому, большинство курсантов выбегали уже полураздетыми из палаток. Всё же, некоторые предпочитали остаться внутри, оттуда поддерживая остальных. Громко по команде сержантов дружно орали что есть мочи в двести с лишним глоток:
– Прошёл ещё один день! Ну, и х… с ним!
И тут же следом:
– До дембеля осталось столько-то дней! – Ни х… себе!
После чего все с удовлетворением отправлялись спать.
Правда, чуть ли не каждый вечер кучка самых заядлых картёжников рассаживалась под фонарём на высоком бетонном столбе неподалёку от будки дневального на краю лагеря. Окружённые несколькими зеваками они ещё час-другой беспрепятственно резались в буру или секу на расстеленной плащ-палатке. Но однажды их занятие резко прервали. Хлопка выстрела сначала не услышали и не сразу поняли, что над ними просвистела пуля, вторая с визгом отрекошетила от бетонного столба. Игроки со зрителями врассыпную бросились к казавшейся такой близкой деревянной сторожке, чтобы укрыться, хотя там и один дежурный едва помещался. Но от нового попадания в эту конуру постового навстречу им полетели щепки. Стало понятно, что стреляют с густо поросшего кустарником холма, отделённого от футбольного поля оврагом. По телефону у дневального быстро сообщили дежурному по танковой учебке и своим офицерами. Вскоре со стороны трёхэтажной казармы к темнеющему холму торопливо двинулись цепи солдат с фонарями и автоматами. Прочесали все окрестности, но никого так и не обнаружили. Один из обстрелянных нашёл у столба сплющенную пульку от мелкашки.
Так и осталось невыясненным: хотели их просто попугать или подстрелить на самом деле? И кто это был? Хулиганствующие малолетки из колонии неподалёку? Но откуда у них оружие? Может, кто-то из местных пожелал отомстить увиденным теперь в астраханцах оккупантам за выселение при Сталине? Но тогда, конечно, логичнее им было бы стрелять в танкистов. Или же неизвестные злоумышленники посчитали, что палить в безоружных безопаснее, а сами они успеют удрать, как и произошло на самом деле?
Автоматы курсантам выдавали под роспись для принятия присяги и несколько раз для стрельб холостыми. А боевые патроны к ним и то всего дважды получили. Причём, не полные рожки, а только по двадцать штук. Всё же многим пострелять показалось в кайф, если бы потом не приходилось тщательно драить шомполами стволы, чтобы при сдаче не вернули для доочистки из-за оставшихся следов копоти. Самые смекалистые и практичные сразу заныкали часть патронов и не стреляли, чистить уже ничего не требовалось. Потом не раз меняли на чеснок у часто приходящих малолетних зеков из ближней колонии. За один патрон пацаны давали три огромные молодые чесночины, то ли произраставшие здесь в горах, то ли украденные с какого-то склада. Такая вот цена обмена. Впрочем, некоторые сохраняли для себя и полные, и пустые гильзы на память о сборах.
Только интересно, зачем они малолетним зекам понадобились? Уже потом кто-то просветил, что это любимое развлечением у малолеток. Заранее подкинуть такие сюрпризики в костёр воспитателям, чтобы потом смотреть со стороны, как те шугаются от взрывающихся и летящих во все стороны смертоносных нежданчиков.
С самого начала сборов ежедневно утром и вечером, а иногда и днём, эти самые малолетки маршировали мимо их лагеря. Дорога проходила за холмом, и самих марширующих за ним обычно не было видно, зато хорошо доносилась их строевая песня. Десятки ломких мальчишеских голосов скандированно выводили одно и то же всякий раз.
Не плачь, девчо-онка,
Пройдут дожди,
Солдат вернё-отся,
Ты только жди!
Пускай далё-око
Твой верный друг,
Любовь на свете
Сильней разлук!
Только это, и почему-то ни одной другой изо дня в день. До одури, до полного отвращения. Очень неплохая и прежде многим нравившаяся песня к концу сборов стала казаться всем курсантам просто невыносимой, опротивела до невозможного. И долго ещё после возвращения к нормальной жизни вызывала тошноту, стоило услышать её по радио или телевизору в исполнении хоть Льва Лещенко, хоть сладкоголосого Эдуарда Хиля..
Ближе к долгожданному дембелю курсанты стали собираться у вечернего костра, разжигаемому прямо в центре травяного футбольного поля. Как-то, несмотря на поздний час, к ним на огонёк заявился местный, шустрый мальчуган шести-семи лет от роду. Для колонии он точно выглядел слишком маловатым. Нисколько не тушуясь, сразу приступил к делу:
– Дяденьки, дяденьки, продайте автомат! Ну, пожалуйста!..
Разумеется, он понятия не имел, что калашей у людей в военной форме, прибывших издалека, на руках постоянно нет и быть не может. А любое оружие вообще на очень строгом учёте. Может, просто рассчитывал, что за деньги любой, кого здесь попросишь, может стащить для него что угодно? 
– А сколько дашь-то за него? – серьёзно поинтересовался тот, к кому обратился малолетка.
– Ну, тысячи две смогу, – не раздумывая, заверил пацан.
– Хорошо, неси. Ровно через неделю, будет тебе акаэм.
Все сидящие у костра прекрасно знали, что к тому времени никого из них тут уже не будет.
– С патронами?
– Ну, да, конечно! Два полных рожка боевых устроит?
– Пока да. А можно пораньше?
– Никак не получится.
– Ладно, обязательно приду. Только не обмани, дяденька!
– А зачем он тебе вообще нужен? – дотошно поинтересовался согласный на криминальную сделку.
– У отца есть свой, у брата, есть, а у меня нету… – сокрушённо пояснил мальчишка перед тем, как исчезнуть в темноте.
 Ближе к концу сборов им дали возможность понаблюдать издалека учения с имитацией ядерного взрыва.  Далеко за равниной танкодрома в чистом небе поднялся внушительный атомный гриб, очень натурально походивший на взрыв тактического ядерного заряда в  кинозаписи на занятиях. Быстро последовавший громоподобный удар весьма чувствительно прошёлся по ушам, доказывая, что такое происходит в реальности. И тут же выжидавшие до того танки с экипажами в защитных костюмах и противогазах рванули прямо в эпицентр взрыва. При этом офицерам полагались плотно облегавшие голову сплошной резиной противогазы «обезьяна», тогда как рядовой состав довольствовался старыми на ремешках, в которых заставили побегать и курсантов. Выглядело всё очень внушительно и натурально, но никто не понимал, зачем надо было сразу лезть в «поражённую» зону, где заведомо не должно остаться ничего живого? Одна только дезактивация побывавшей там техники представляла далеко не простую проблему, о лечении или профилактике здоровья и жизни личного состава и вовсе говорить не приходилось.
Один из подполковников военной кафедры проводил занятия с двумя взводами курсантов для наглядности возле безлюдного ходового танка. На броне над траком спереди башни заранее оказалось нанесено напоминающее нефть или асфальтный гудрон пятно. Подпол обстоятельно напомнил, из-за чего рядовой состав армии перевели с гимнастёрок на кители, не забыл помянуть и зловредных империалистов, повсюду применяющих варварские типы оружия массового поражения даже против мирных жителей. И в заключении торжественно пообещал:
– А вот сейчас вы лично увидите действие напалма в натуре.
Он демонстративно извлёк спичку из коробка, с видом фокусника театрально чиркнул по серному боку и бросил в центр коричневатой лужицы на броне.  Смолянистое пятно тут же ярко и ожидаемо воспламенилось.
– Вот это и есть напалм, товарищи курсанты! Обычными средствами его не потушить! Только если под рукой будет огнетушитель порошкового типа или песком засыпать, пока не разгорелся… – заверил подпол и с довольным видом оглядел зрителей.
Внезапно растолкав с молчаливым интересом смотревших ребят, вперёд торопливо выбрался однокурсник, известный всем, как бывший суворовец. Когда ещё знакомились, он утверждал, что успел проучиться в суворовском училище некоторое время. Но после отчисления оттуда поступил в мединститут, решив связать себя с медициной. Судя по всему, он был в этот момент не вполне адекватен, да только кто бы  мог сейчас это проверить и подтвердить?! Похоже, его сильно приспичило. Бывший суворовец, не обращая никакого внимания ни на офицера-преподавателя, ни на сокурсников, целеустремлённо подскочил прямо к горящей броне и помочился на неё. Странное дело: огонь моментально потух под прицельно направленной струёй. Только масляное пятно ещё подымилось некоторое время. Все просто остолбенели от такой бесстыдно наглядной демонстрации. Кто-то тут же заключил:
– Теперь танк точно заржавеет!
– Мейк лав, нот во!
А бывший суворовец невозмутимо заправился и шагнул за спины товарищей. Больше всех изумился сам подполковник, который только и смог выдавить: 
… Напалм… он же… потушил, мать твою… Как?!
Видимо, его растерянность и удивление безбашенным поступком курсанта оказались столь сильны, что для погасившего напалмовое пламя обошлось безо всяких последствий.            
Выпускники училища Верховного Совета исчезли за несколько дней до конца сборов, впрочем, об их отсутствии никто не пожалел. Все с нетерпением ждали условного «дембеля» со скорым отъездом и возвратом к прежней гражданской жизни.
В предпоследний вечер после вечерней переклички человек шестьдесят собрались посидеть у костра, снова разожжённого прямо на футбольном поле. Смотрели на огонь, негромко пели песни под гитару, бережно хранимую одним из ребят. Обязательная поверка у ростовчан происходила чуть позже. Дисциплина у них явно строилась покруче, да и строевая подготовка по утрам ещё продолжалась. И сейчас они в полном составе стояли перед своими палатками, отгороженными дорожкой от расположения астраханцев. Как положено, откликались на выкрикиваемые офицером фамилии, наверняка завидуя «команчам» у костра, уже открыто плюющим на здешние распорядки. До конца списка, похоже, оставалось довольно далеко.
И тут к сидящим вокруг огня присоединился прибежавший подстрекатель.
– А давайте, напоследок по-быстрому подколем колхозников! Клёво будет!
Предложение сразу нашло отклик, все немедленно загорелись таким. Торопливо несколько раз потихоньку попробовали. Вроде бы получалось неплохо. Затем уже по отсчёту подстрекателя в несколько десятков глоток очень даже синхронно рявкнули условленное, начав с обычной по вечерам матерной речёвки:
– Прошёл ещё один день! Ну и х… с ним! До дембеля остался один день! Ни  х… себе!
И следом почти без паузы:
– Мы завтра уезжаем! Урааа!! Крестьяне остаются, мать их ё!
Получилось так громко и впечатляюще, что из всех палаток повыскакивали уже ушедшие туда сокурсники. Что касается ростовчан, то не услышать астраханцев мог только глухой. Офицер прервал перечень фамилий и чуть ли не трусцой в гневе устремился к костру крикунов. Вблизи на его погонах чётко высветились две звёздочки подпола, а сам он выглядел не менее упитанным, чем его подопечные из академии.
Возможно, у кого-то тут при виде наскока рассерженного командира ростовчан ёкнуло сердце, и возникло желание немедленно дёрнуть отсюда куда подальше, но они сдержали малодушный порыв. Все решили держаться вместе до конца, повязанные своей хулиганской выходкой.
– Это что?! Встать немедленно! Список всех пофамильно! – попытался показать власть незнакомый и совсем не авторитетный для собравшихся подпол.
– Мы вам не подчиняемся! – резонно сообщил хозяин гитары.
– Да как вы смеете! Сейчас же сообщу вашему полковнику… – последовала безбожно перевранная фамилия заведующего кафедрой.
Ни малейшей реакции он не дождался и несолоно хлебавши вернулся к своим завершать прерванное. Вскоре перекличка смолкла, подполковник исчез в неизвестном направлении, донцы разошлись к себе по палаткам. Если подпол и позвонил командирам «команчей», тем было, скорее всего,  не до того, они уже начали отмечать окончание месячной командировки. Так что ребята у костра продолжали спокойно петь песни, даже получили пополнение в составе.
Но речёвки астраханцев, видимо, всё же сильно задели курсантов сельскохозяйственников за живое. Не прошло и получаса после того, как на смежном плацу никого не осталось, и там воцарилась относительная тишина, как внезапно прозвучал свисток, заставивший всех «команчей» у костра разом повернуть головы в ту сторону. Из ближних палаток выскочило не меньше целого взвода раздетых до нижнего белья ростовчан. Это становилось интересным.
Главный перед ними, не выделявшийся худобой, но и совсем не избыточного питания, что-то негромко скомандовал, и ребята чётко выровнялись в коробочку, хотя и не совсем по стойке «смирно». Становилось всё интереснее.
И вот они гаркнули ту же знакомую кричалку, только количество дней  было у них, естественно, своё, соответствующее. А в заключении дружно проорали, наверняка не без репетиции:
– Эскулапы уезжают! Да и х… с ними!!
Услышанное сразу же вызвало бурный восторг «команчей».
– Ура! Молодцы! – заорали все уже по отдельности, сопровождая крики индейскими кличами.
Всем у костра сразу стало ясно, донские ребята эти вовсе не чужие, сделались понятными, почти уже полностью своими. Показалось, будто только что выступивший взвод состоит даже не из столь упитанных ребят, как большинство их земляков. После такого «посвящения» больше половины кричавших ростовчан присоединились к сидящим у костра, их приняли без возражений, подвинулись и дали место присесть. Гитара перешла в руки одного из донцов и под звёздным чеченским небом зазвучали донские казачьи песни, чередуясь с битловскими и антоновскими.
Несмотря на опасения, на завтра вечерний инцидент не имел никаких последствий, если не считать, что теперь все астраханцы знали, что донцы на самом деле оказались очень даже неплохие ребята.
В воздухе уже отчётливо ощущалась предстоящая свобода от армейской жизни. К последнему вечеру сборов нашлись добровольцы-энтузиасты. Разжились у дежуривших по кухне танкистов топором и полупустой канистрой топлива. Натаскали палок, тряпок, проволоки, наломали дощечек от ящиков. К концу четырёхметровой жердины прибили гвоздями поперечную перекладину так, что образовалась внушительная буква Т. Чем-то подобным, конечно, не столь массивным, в их городе иногда ещё гоняли над крышами стаи домашних голубей. А уже потом старательно прикрутили к ней проволокой прочую мелочь, таким образом, что контурами плоское сооружение, пусть и схематично, напомнило медицинскую эмблему – змею, обвившую чашу. Тщательно замотали каркас паклей и тряпками, пропитанными соляркой. И уже в завершении врыли нижний свободный конец жердины глубоко в центре уже выжженного чёрного круга от прежних костров. Теперь странная конструкция высилась над футбольном полем,  отделённым от палаточного лагеря беговыми дорожками, живо напоминая кресты американских куклукскановцев из чёрно-белых кадров кинохроники.
В последний вечер поверка уже не проводилась, да и в привычных криках о прошедшем дне и оставшихся до дембеля то ли уже не было необходимости, то ли их сберегли напоследок. Уже стемнело, все с нетерпением дожидались, когда обязательная перекличка с построением закончится у соседей, и офицеры ростовчан убудут в расположение комсостава. И вот наконец наступил заветный момент, когда астраханцы, отбросив остатки дисциплины, высыпали всем скопом на футбольное поле. Кто уже в гражданке, кто в нижнем белье, кто просто в одних трусах – толпой окружили символическое сооружение, предвкушая неизбежное представление. Один из своих сержантов проорал знакомую матерную речёвку, которую единодушно подхватили, её-то точно не хватало сегодня. Несколько факелов, просто палок с просоляриной паклей на концах зажжены и в устроенной дикарской пляске подносятся к символической змее. Спустившуюся на мгновение тишину разорвали крики:
– Ура!!! Ура!!! Дембель! Дембель! Ура!!!»
 Сооружение моментально вспыхнуло снизу доверху, рассыпая искры и вгрызаясь в окружающую темноту взметнувшимися языками пламени. Только в отдалении у будки дневального привычно и невозмутимо мертвенно светил на ограниченном пространстве фонарь на бетонном журавле. На высоте в несколько метров жахнул припасённый для такого случая взрывпакет. Высоко над горящей змеёй взлетела сигнальная ракета, давая знак дружественным танкистам. Тотчас со стороны учебки началась беспорядочная автоматная стрельба и несколько красно-огненных пунктиров расчертили в разных направлениях чёрное ночное небо. Скромный, но искренний прощальный салют.
Внезапно в свете костра высветилась группа незваных гостей, четверо в белых нательных рубахах навыпуск и один в морской тельняшке. Сразу узнались те самые соседи из дерзко ответившего вчера взвода. Ближние к ним астраханцы отступили с долей остаточной враждебности. И тогда оказавшийся главным рослый, стриженный чернявый парень в тельнике выступил вперёд, поднимая в приветствии правую руку с раскрытой ладонью.
– Хау! Мы приветствуем благородное племя команчей от имени всех сиу! Знайте: мы пришли к вам с миром!
Все вокруг заинтересованно ожидали дальнейшего.
– Мы пришли к вам не с пустыми руками. Но просим извинить, что не  смогли сберечь заготовленной огненной воды. Наш долгий путь проходил по землям презренных бледнолицых и припасов почти не осталось. Но всё же мы пришли к вам, примите же наши скромные дары. Они от чистого сердца и добрых помыслов! Пора положить конец нашей вражде и объединиться! Это говорю вам я, вождь Орлиное Перо! Хау! Я всё сказал!
Один из пришедших расстелил полотенце, на которое положили несколько яблок, круглый хлеб с большим шматом сала и две бутылки пепси-колы.
Среди собравшихся медиков до сих пор как бы не было единоначалия, но обстановка требовала немедленного ответа, и держать его пришлось старосте курса, получившего к тому же здесь три сержантские лычки за службу на Северном флоте. Да и был он одним из старших по возрасту.
– Мы услышали тебя, Орлиное Перо! Это говорю я, Дикий Бизон, вождь команчей. Приветствую доблестный народ сиу среди наших родных вигвамов! Благодарим за ваши щедрые дары и просим принять в ответ наше скромное подношение!
С некоторой заминкой два курсанта из астраханцев добавили на полотенце рядом с уже принесённым несколько больших сушёных воблин, отсвечивающих в свете костра серебристой чешуёй.
– Надеемся на наши добрые отношения в будущем. Нас ждёт совместная борьба с бледнолицыми! Хау! –  завершил, как всем показалось, ответную речь Дикий Бизон.
Но это было ещё не всё. Вождь команчей торжественно поднял руку, требуя тишины и внимания:
– А теперь чтобы скрепить дружбу между нашими племенами сожжём топор Войны!
И заимствованный с кухни жизненно важный инструмент немедленно отправился прямиком в костёр под индейские вопли, не уступавшие громкостью издаваемым в фильмах с Гойко Митичем.
Все разом расслабились и повеселели. По логике действа ожидалось, что Дикий Бизон предложит теперь совместно раскурить Трубку Мира. Но тут внезапно на свободное пространство выскочил юркий низкорослый однокурсник, уроженец Кутаиси, в отсветах огня вполне сошедший за истинно краснокожего. Возможно, на такие действия его подвигли не только энтузиазм и излишняя весёлость, но и что-то иное. Но какое это имело значение? Никто тогда и представить не мог, что перед ними будущий заслуженный врач, основатель и новатор нового направления микрохирургии. С громким криком: «Сожжём трусы войны!» с быстротой и пластичностью, сделавшей бы честь любому профессиональному стриптизёру, он сдёрнул с себя единственный предмет одежды и точным броском отправил в костёр под рассыпавшуюся по частям огненную змею. И опять происходящее озвучили разноголосые индейские кличи.
Голый энтузиаст на этом не успокоился, а начал требовать у пришельцев ответить равноценным жестом доброй воли, хотя его самого пытались оттащить с переднего плана.
– Докажите, свою искренность! Сожгите трусы войны! – не переставал вопить краснокожий энтузиаст.
Представители казавшегося враждебным прежде племенем, опешили от такого напора. Вождь Орлиное Перо начал оправдываться, что все трусы у них казённые и на строгом учёте. Налаживание дружественных отношений двух племён оказалось вдруг под угрозой. Но пока шли пререкания, один из астраханцев успел обернуться до палаток и принёс свои запасные плавки, вручив их в руки Орлиного Пера. Тому пришлось для сохранения армейского инвентаря сначала переодеться в принесённый подарок. Но едва он спустил казённые трусы, заправленная в них тельняшка развернулась почти до колен, что вызвало возгласы негодования. Вождю сиу пришлось избавиться на время от полосатой робы, дав её подержать одному из своих. Он торопливо натянул принесённые астраханские плавки и только тогда с громким криком, повторившим недавно слышанное всеми: «Сожжём трусы войны!», отправил несчастный предмет одежды прямиком в огонь. Положение оказалось спасено, напряжение разом спало. Змея к этому времени почти полностью прогорела, но в костёр подкинули припасённые ветки, и огонь с праздником возобновились с новой силой. Не обошлось без выкуривания Трубки Мира вождями племён с торжественным совместным сидением у костра. Правда, вместо трубки по кругу пошла какая-то подозрительная самокрутка, но ритуал оказался исполнен. Потом началась неофициальная часть. Представители сиу пошептались и исполнили с задором «Четыре татарина, четыре татарина, четыре татарина и один армян» к полному восторгу собравшихся. Кто-то попросил гостей  спеть их коронную строевую: «Пчёлушка, пчёлушка, чудо, чудо, чудо;вушка!». Но, похоже, она им и самим порядком надоела за время сборов.
 Астраханцы же ответили неизвестными донцам дворовыми песнями. Потом с обеих сторон начался обмен анекдотами, прерываемый взрывами смеха. Словом, веселье продолжалось. Долго ещё не расходились, поддерживая костёр и появившееся чувство братства.
На следующее утро переодетых в гражданское команчей, погрузили в открытые кузова армейских кразов. Сообщили, что всех отправят домой с железнодорожного вокзала Гудермеса.  Побелённая трёхэтажка учебки танкистов давно скрылась из вида, когда на грунтовой дороге за лагерем колонна начала обгонять бодро шагавший взвод солдат. Свёртки сменного белья под мышкой у каждого показали, что у тех сегодня банный день, и они следуют на санобработку с помывкой в знакомое всем заведение. В них признали тех самых «сиу», с которыми накануне сожгли топор и «трусы войны».
Мигом сговорившись,  слаженно гаркнули с кузовов:
– Дембель! Ура! Дембель! Мы уезжаем – крестьяне остаются!
Ответ последовал незамедлительно. Курсанты сельхозакадемии разом выдернули из свёртков чёрные армейские трусы и энергично завертели ими над головами:
– Эскулапы едут! Ура! Счастливого пути! До-сви-да-нья!
Следом от быстро уменьшающихся позади солдатских фигурок громко донеслась неисполненная вчера заявка:
Пошли девки да покупаться,
Пошли девки да покупаться!
– А ведь нормальные ребята эти ростовские! На самом деле свои, нашенские оказались! – зашелестело по рядам сидящих на откидных сиденьях в кузовах.
Взвод донцов уже остался неразличимым далеко позади. А потом, сбросив скорость, колонна долго и нудно ползла по изогнутым пустым улочкам Шалей вдоль бесконечных глинобитных стен без окон, за которыми скрывалась зелень и таинственная здешняя жизнь. Ничего примечательного не попадалось. Иногда за единым общим забором виднелись по два, а то и по три дома. Кто-то пояснил: сколько домов за одной оградой, столько жён у хозяина, но в пределах четырёх. У мусульман так полагается по своим законам, разумеется, не все это могут себе позволить. От учившихся с ними ребят из Грозного стало известно: что Шали второе в мире село по размеру. А первое место занимает превосходящее здешнее по протяжённости в недостижимо далёкой Бразилии.
Уже в Гудермесе скупив на последние, припрятанные на дорогу деньги запасы дешёвого алжирского вина в магазинах поблизости от привокзальной площади, все собрались у бездействующего фонтана перед вокзалом. Расположившись всем скопом вокруг его одинокой вазы, на разные голоса долго и вдохновенно выводили под единственную уцелевшую после сборов гитару: «О, Мамми! О, Мамми-Мамми блю, о Мамми блю!». И другие популярные на гражданке песни. Разумеется, фонтан не смог такого выдержать. Когда, наконец, их повели на посадку в поезд, разбитая на осколки каменная чаша осталась позади, убедительно свидетельствуя, что в ближайшее время водяных струй из неё ждать не приходится.
На этот раз их завели в два наглухо запертых плацкартных вагона, чтобы никто не бродил по поезду в поисках дальнейших приключений. Бутылки вина с вытянутым горлышком громоздились почти на всех столиках, пиршество продолжалось, пока последние припасы не закончились. А уже утром состав прибыл на конечную станцию. Вагоны отперли, но перед тем, как распустить всех по домам, офицеры кафедры в последний раз построили высыпавших на перрон у высокой остеклённой стены вокзала. Военные сборы для новых лейтенантов медицинской службы к их бурной радости тут же и окончились.