Предположим, из девяностых

Предположим.
Жила-была девушка, звали ее Галочка, а фамилия ее была Русалки-на. И она придерживалась принципов. И самый главный принцип, какого она придерживалась, был принцип движения, развития и прогресса. Работала она преподавателем младших классов и уж так повелось, что сама была Галочкой, да так и любила расставлять галочки за успеваемость, за поведение и за все прочее. «Тебе-то хорошо, тебе-то галочку поставили, - говорила она своему ученику, наверное, в воспитательных целях, поставив ему галочку. – А тебе нет, - говорила она другому и скромно опускала веки». Ученики ее любили и не любили, каждый по-своему.
 Она была активна, много ездила, путешествовала, встречалась с народом. И расставляла свои галочки. Бывало, не в открытую, а так про себя, в своем внутреннем досье. Правда они потом появлялись в ее случайных рассказах среди знакомых и случайных людей. Но что делать, так она боролась за свой принцип прогресса и движения. Что и говорить, у нее была великая цель – сделать мир лучше. И кто ее только научил ставить галочки в классном журнале? Какой добрый человек?
Итак, она много ездила по городу, по стране, по миру неся этот принцип прогресса и восхваляя этот принцип движения. Она вступала в знакомства, собирала единомышленников, потом мысленно расставляла галочки и некоторым единомышленникам, впоследствии приходилось, что называется, выпадать в осадок.
Но как-то раз, предположим, случилось происшествие. Галочка родила двойню ребят. И тут же она задумалась. И как не задуматься, все-таки двойня. Все-таки растить надо. Но больше она задумалась не из-за этого, а из-за своего главного принципа. Ведь, если теперь этот ее принцип будет развиваться и дальше, то ее ребята рано или поздно станут не равны. То есть кто-то обязательно должен опередить другого. Вот что никак не могла решить Галочка Русалкина. Ведь если один будет первым, то другой должен стать вторым, то есть выпасть в осадок. Долго и мучительно она соображала и наконец, ей удалось придумать еще один великолепный принцип. Он показался ей тогда новым, гениальным, простым и даже современным. Этот принцип был принципом равенства и справедливости.
И как она придумала этот принцип, так у нее сразу все стало на свои места. Она успокоилась, а близнецов своих нарекла одинаково, Александрами. По закону такое, в принципе, не запрещено.
      Ребята росли смышленые, рано выучились говорить. Иногда в темноте, слыша их говор, можно было подумать, что кто-то живо беседует сам с собой: - Ведь, правда, Саш? - Конечно, Саш. - А если так, Саш? - Ну, это другое дело, Саш. - Пошли гулять, Саш? - Зачем спрашиваешь, Саш?
      Галочка их практически не различала и по-своему была рада. Единственно, когда в редкие случаи они питались по очереди, к ней закрадывалась мысль, что она кормит одного и того же. Но опасения ее скоро рассеивались, ведь ребята, благодаря чудесной воле провидения, росли быстро и синхронно.
       Учились они почти на одни пятерки. И когда в классе новенький мальчик просил объяснить задачу, все говорили «спроси у Сашки» и кивали на одного из братьев. Но тому, как правило, было некогда, и он отсылал его к брату, говоря буквально то же самое «спроси у Сашки». Тому тоже было некогда, и он отправлял его обратно. Новенький понимал, что над ним насмехаются, и, прежде чем уйти, смиренно ворчал: «сказали бы сразу, спроси у Македонского». Мальчик по фамилии Македонский был очень скромный, и поэтому его всегда было не найти.
       Учителя близнецов часто путали. Только у самых опытных имелась своя метода распознавания, остальные же доверяли нумерации в классном журнале, но кто из братьев выходил к доске, – утверждать не брался никто. Как-то один молодой учитель захотел внести ясность и поставил вопрос ребром:
      - Кто из вас старший?
      Ответа он не дождался. Оказывается, ребята этого не знали сами, так как в целях равенства эта информация Галочкой была скрыта. И самое забавное, что с тех пор они появлялись всегда и везде вместе, за исключением двух случаев, когда получали паспорт и когда призывались в армию.
        - Александр Васильевич Русалкин? – Мило улыбнулась девушка – работница паспортного стола, и подала документ. – Поздравляю.
      Не успела она проститься с первым, как пришел второй.
      За свою короткую житейскую практику она точно уяснила, что не бывает двух одинаковых паспортов, отличающихся только по номе-рам, и двух одинаковых людей, внешне на вид совсем не отличающихся, поэтому сразу же вызвала дежурного. Капитан промурыжил ребят до ночи, рассказывая неправдоподобные случаи паспортной службы, видно, намекая, на то, что братья, никакие не братья, а обычные злоумышленники, раз не подпадают ни под один его случай. Он пристально смотрел в глаза каждому, улыбался, иногда заливался заразительным смехом (меня, мол, не проведешь, ни таких выводил на чистую воду), но, в конце концов, уморившись послед-ним хохотом, он вздохнул, еще раз проверил их новенькие паспорта, и отпустил.
А мамаша тем временем не бросала своего старого занятия, она ездила по городу, по стране, по миру. Теперь только в поисках справедливости, сплоченности, открытого обмена мнениями. И пусть вез-де побеждает дружба. Но нужные связи все равно заводились и личное ее дело шло. И жила, жила все-таки ее любовь к галочкам. Втихаря, про себя, она их все-таки расставляла в свой невидимый никому и не объяснимый журнал. И в конце концов, после общения с ней, кто-то выпадал в осадок. Ну, потому что так нельзя, она же была профессиональный педагог, пусть и младших классов, но все равно это картины не меняет. Люди должны знать о себе правду и место свое в современном обществе. Вот она и расставляла их, то есть людей, в своем сознании.


Тягоруков или соответствие первому принципу.

И вдруг произошел казус. В классе, конечно, есть разные ученики. Есть сильные, слабые, активнее, пассивнее, двоечники, троечники, хорошисты и отличники. Как везде. Конечно, учителю хочется, чтобы все учились на одни пятерки. Да, но как этого добиться? С помощью чего? Или кого? Да и учителя разные, наверное, бывают. Одни сильно уверены в своих знаниях, с ними и дискутировать нельзя. Другие честно признаются, что на пятерку знает только Всевышний, а я только на четыре и поэтому тройка – это хорошая оценка, вот, получили и радуйтесь. Ну что ж, возможно и так.
Но Галочка теперь, вдруг, захотела, чтобы все и во всем мире знали только на пять баллов. А уж в ее классе, так обязательно.
И был в ее классе мальчик. Очень активный. И он самый первый поднимал, даже вытягивал руку. Прям выстреливал ее вверх. Учительница даже еще не завершила вопрос, а он уже потрясал воздух возведенной рукой, показывая, что наверняка знает ответ. Конечно, такой подход к делу учительницу радовал. И она знала, что Миша, который поднимал всегда руку, что-нибудь да ответит. И ему как минимум за активность, за смелость, уже можно поставить на бал больше. И пусть даже и ошибется чуть-чуть – не страшно. Ведь на то и существует пятибалльная шкала, чтобы ставить оценку соответственно знаниям. Но это хорошо, когда урок литературы или истории, или философии, а тогда была математика и вопрос был: сколько будет дважды два? Дети не сильно стремились поднимать руки, потому что уж больно простой вопрос. Если спросят – отвечу, что четыре. Но Миша, естественно, тянул руку. И учительница спросила его.
А он, вдруг, говорит: пять. – Ну может, потому что хотел «пять» и вырвалось у него как-то само. – Молодец, Миша! – вдруг, сказала учительница, - садись, пять. Почему она так сказала?
И на следующий день, когда снова прозвучал этот же вопрос, дети были в замешательстве. В самом деле, что отвечать? В учебнике – четыре, а вчера было – пять. Но Миша снова смело тянул руку и его спросили. Шесть, - говорит Миша. – Молодец садись, - отвечала преподаватель и задумалась. Да, ну если и ошибся, то ни так уж и на много. Все тогда смотрели на Мишу и не понимали, что случилось. Тогда кто-то из детей неожиданно задал вопрос, что в учебнике че-тыре. И учительница попросила принести учебник. После просмотра учебника, она многозначительно кувыркнула его на стол.
На следующий день после того же самого вопроса и того, как Миша вскинул руку и был вызван, прозвучало десять и было ощущение, что класс превращается в торговую биржу.
И все бы ничего, если бы не поползли слухи по школе. Дети честно спрашивали у других детей из параллельных классов: сколько у вас будет дважды два. И все отвечали, что четыре. И Галочка встала перед вопросом, что делать? Или вопрос неожиданно появился перед ней в лице завуча школы. И она действительна впервые задумалась, почему она Тягорукову ставит положительные оценки. Ну, как поче-му? «Потому что активен», —объясняла она себе. - На уроках не спит, а работает. На новый год где-то елку наряженную нашел и принес к в класс! Что еще вспомнить? Космонавтом хочет быть! Вот! Все замечательно! А вы говорите! …Да, но у него дважды два – десять….Почему? А, да, ну, еще папа часто в школу ходит и спрашивает, как там успеваемость моего сына? Ну он же не учиться ходит, а чтобы спросить про успеваемость сына. А папа кто у нас? Директор за-вода.  Ну так это же замечательно! Папа занимает высокий пост, что служит принципу движения и прогресса. И вполне можно поставить его сыну высокую оценку. И Галочка от души обрадовалась, потому что это сразу уложилось в ее сознании, потому что соответствовало первому ее принципу. А завуча мы убедим.
И правда убедили, и вынесли компромиссное решение. Что дважды два пусть так и будет четыре. А Тягорукова спрашивать на уроках математики только в крайнем случае, хоть и отличник.


Справедливость или соответствие второму принципу.

        Зато в армии близнецам обрадовались сразу. Старшина даже похвалил:
        — Вот если бы все так в армию приходили: одного роста, аккуратно остриженные, с одинаковым лицом и документами.
         Правда, потом, как на грех, в полк прислали командира прогрессивных взглядов, и тот приказал эту неуставщину закончить. Старшина долго думал, что делать с братьями и придумал присвоить одному ефрейтора. Он подошел к близнецам и сказал:
- Я тебе дам ефрейтора.
Первый кивнул.
- А тебе не дам.
Второй тоже кивнул.
Старшина с минуту вспоминал, кто кивал первым, потом плюнул и отправил обоих в медсанчасть с глаз долой.
  В медсанчасти братьям обрадовались тоже: хитрый «жучила» зав-складом выдал им на двоих один белый чепец, один халат, одну сумку с медикаментами, одни носилки и захлопнул окошко.
  Братья посовещались и все-таки решили, что халат, чепец и сумку будут носить по очереди, а носилки, так и быть, вместе.
  Однажды на носилках они принесли в медсанчасть толстого хлебореза Мустафу с расцарапанной головой. И потом, когда голову тому залечили зеленкой, он упрямо сидел на кровати, свесив босые ноги, и твердил:
- Эй, отнеси меня обратно на хлеборезку.
  Лейтенант категорически запретил его выносить из здания. Вдруг какая-то инфекция? Но тот, в знак протеста, привязал себя за ногу к кровати и днем лежал, а по ночам, когда лейтенант уходил домой, изо всех сил начинал ее двигать по палате. Видимо, тем самым он хотел доказать, что совершенно здоров и нечего ему тут среди больных делать. Шум стоял внушительный. И как-то надо было разрешить, по справедливости. И после недели ночных бдений, с молча-ливого одобрения других обитателей санчасти, братья все-таки ре-шили вынести непокойного больного.
- Саша, что ты копаешься? – доносился торопливый шепот из палаты.
- Да Саша, узел какой-то мудреной конструкции..., – вторил другой шепот.
- Ты так до товарища лейтенанта будешь копаться, давай от-несем вместе с кроватью. Хоть одну ночь поспим спокойно.
  Кровать не проходила в дверь и ее пришлось повернуть боком. Помогала вся палата. Надо сказать, что хлеборез притих и цепко держался за спинку, в целом изображая физкультурника.
   На следующий день до лейтенанта доползли слухи о зеленой голове, вручающей куски белого хлеба, и он сразу понял, что это дело рук братьев. Потому что видел, чувствовал, что братьями управляет какая-то странная сила или какой-то странный принцип. Он с гневом объявил братьям много нарядов вне очереди.
   И теперь караулили они полковое знамя части. По утрам, приходя на работу и следуя мимо знамени, командир полка иногда становился задумчивым. Как-то в один из понедельников он подошел к Сашке, потрогал его за локоть и спросил:
- Солдат, ты настоящий?
- Так точно, – ответил тот.
- А как зовут?
- Рядовой Александр Русалкин, - отвечал четко и громко солдат днем и ночью, когда его спрашивали.
  Полковник еще более задумался и ушел. А через неделю в часть приехала комиссия из Бундесвера, и полковник долго расхаживал у знамени с указкой, и говорил. Вся его витиеватая речь сводилась к тому, что воевать с нами больше нельзя, потому что вот таких стой-ких солдат – какой стоит у полкового знамени уже четвертую неделю, – нет ни в одной армии мира.
  Надо сказать, что лейтенант медсанчасти, хоть и гневно отослал ребят в караул, но отличался веселым нравом. И поэтому, когда братья, отстояв все наряды, вернулись в санчасть, он их спросил:
- Ну что, воины? Тяжела ли судьба дневального?
Не дождавшись ответа, он повторил:
- Ну что вы молчите, бойцы мои?
   Да, с его легкого благословения близнецы были, то воинами, то бойцами, то рыцарями-ландскнехтами, то еще бог знает кем, даже как-то роялистами-завоевателями. Но чаще он их все же называл воинами.
- Ладно, воины, ступайте на зарядку, - сказал он, и принялся насвистывать бодрую мелодию.
  Братья поправили воротнички, больше похожие на хомутики, раз-вернули сапоги, и задвигали их колодками по кафельному полу. Эх, если бы ни эти колодки… Ведь хорошо, когда на зарядке можно сбросить ремень с тяжелой бляхой, гимнастерку с воротом, и разбежаться, и почувствовать себя хоть на каплю свободней. Но эти ко-лодки. И об асфальт их, и об асфальт. И воздуха уже не хватает, а ты их все об асфальт, об асфальт, и все на одном месте. А мимо Вас, в этот момент, красиво «гарцуют» выспавшиеся «дедушки», кто в кедах, а кто в кроссовках, и советуют как можно выше поднимать ноги.
   Понятно каждому, что качества, заложенные в Вас при рождении, в неприятных условиях, как правило, пробуждаются быстрее. И вот в одну прекрасную ночь чувство справедливости, увы, все-таки проснулось в одном из братьев.
-  Саша! - воскликнул он, тронув близнеца за плечо. – А нам ведь военрук в техникуме говорил, что нет в армии ни каких бойцов, ни воинов, и даже солдат никаких нет. А есть одни только военнослужащие.
-  Точно, - сообразил другой, и тоже проснулся.
  Это был первый оживший колокольчик на просторе их могучей генеалогической почвы.
  Утром братьев отправили в наряд на КПП, и они, не сговариваясь, решили, что не справедливо пропускать всех незнакомых, и даже знакомых, без пропуска. В результате установленного порядка перед воротами КПП образовалась очередь, даже затор, из военнослужащих соседнего стройбата, которые вот уже полгода ходили в сан-часть возводить второй корпус. Командир был у них из гражданских – прораб Егорыч. Он часто называл братьев по-отечески «соколята-ми», и теперь был слегка удивлен, что у него спросили пропуск.
-  Я буду жаловаться вашему лейтенанту. Вы мне срываете важную работу, —сердито объяснял он военнослужащим Русалкиным, и ни-как не мог отыскать нужную бумажку
  Лейтенант как раз подоспел в то время, когда стройбатовцы насобирались в палисаднике яблок и спокойно отдыхали под кронами, а прибывший на прививку мотострелковый батальон уже устал ослаблять левую ногу после неоднократной команды «вольно». Лейтенант еще издали смекнул, что все это напоминает, не иначе, как проверку из округа и тут же повернул за полевой сумкой и противогазом.
  Когда он пришел во второй раз, братья не пустили и его. В чем-то близнецы оказались правы и здесь, – не справедливо военнослужащим опаздывать на работу.
  О том, что Александров наказали, говорить не стоит. Как? – история умалчивает. Ни это, в конце концов, главное. Главное в том, что пробудившееся чувство преследовало их и дальше.

Совмещение принципов.

И все-таки у Галочки Русалкиной так и боролись внутри две противоположности, к абсолютному равенству и к страсти расставлять галочки. Она так и мучилась и мучилась, пока не решила, что будет ездить по свету, бороться за равенство и справедливость, а как ребята ее вернутся из армии она тут же найдет момент и пристроит каждого во главе какой-нибудь из сколоченных ей групп справедливо-сти. А также вручит детям свое тайное досье на всех членов с расставленными галочками, чтобы им легче было ориентироваться в группе, управлять ей и бороться за справедливость. И пусть один сын будет управлять левой группой, а другой – правой. Как было бы здорово!
Но получилось интересней. Как пришли они из армии, то не захотели заниматься политикой, а захотели заниматься музыкой.
  А именно, не сговариваясь, пришли поступать в консерваторию. И там их отвергли. Они долго сидели на домашнем мягком диване. Но потом один из них взял электрогитару, снабдил ее усилителем, от-крыл окна и со словами «Ну я вам сейчас дам», начал перебирать лады. В окрестных дворах стало слышно его напитанную болью музыку, и нашлись там люди, которым давно уже хотелось схватиться за тонкий конец гитары и тоже кое-кому надавать. И эти люди при-шли слушать Сашку. И их становилось все больше и больше, ведь Сашка в каждую песню, все теснее, вкладывал свою справедливость.
  Другой брат так бы и сидел, если бы справедливо ни рассудил, что стоит выучить ноты, которые хоть были и крючки, но в консерватории-то говорили именно про них.
- Напишите, - сказал им тогда пожилой экзаменатор.
- Мы лучше споем, - ответили они оба.
  «Стыд, стыд, - думал Сашка, и учил ноты». И, в конце концов, он их выучил, окончил музыкальное училище, и поступил в консерваторию. А потом играл, играл. Люди преклонного возраста приходи-ли на его концерты и, даже не жалея сил, хлопали.
  И теперь может показаться странным, что они, разведенные по разные стороны музыкального творчества, частенько сиживали на од-ной кухне, и пили чай. И один другому замечал:
-  А ведь, брат мой, позволь мне обратить твое внимание, что соль на своем инструменте ты берешь как-то механически. Не чувствуется жизни. Ведь соль, это, смею тебя уверить, целая жизнь.
-  Жизинь, - со вздохом как бы спрашивал другой. – Ты был во Владивостоке? Ты видел глаза моих ребят? От, а ты говоришь жизинь…
И мамаша, Галочка Русалкина, иногда устраивала им концерты. К тому увлечет группу из двенадцати человек. И к этому такую же группу. И чтобы ни человеком меньше и не больше.
  И все-таки из чувства справедливости, или из какого другого чувства, они вот так собирались вечерком.
И мало того, когда на концертах пожилые люди аплодировали Лауреату международных конкурсов, он скромно опускал глаза и говорил собравшейся публике: да что я, вот мой брат играет, это да. Он такой свет несет простым людям!
А его брат в свою очередь во времена своего триумфа где-то на клубных подмостках, говорил: вот брат у меня есть, это настоящий музыкант! Он там, в высоких сферах…. – И поднимал куда-то ввысь свою правую руку.
И кто из них был лучше?
 А ведь бывает иначе. Бывает, не спит один брат ночь, другую, неделю, месяц. Мучает его что-то, боится он чего-то. Но однажды утром выходит он на крыльцо. А вокруг тишина, туман, никого, даже утра-то еще нет. А мимо калитки, прикрытой зарослями и сумерками, идет другой, почти такой же, и настроение у него такое же, и говорит он себе: - Рефлексы, рефлексы. - Идет и говорит, а потом, вдруг одумывается: «Ой, да что ж это я? Хорошо, что меня никто не слышит»
  А другой сидит на крыльце тихо-тихо, и думает: «как хорошо, что меня никто не видит».