Пейзаж со стаффажем

                Глава 1
Сколько себя помнит, Лиза всегда любила рисовать.
 Как только попадалась мало-мальская поверхность, подходящая для того, чтобы на ней оставить след, Лиза не отказывала себе в удовольствии немедленно сделать это.
След мог быть простой и быстрый, а мог быть причудливый и сложный.
На последней странице школьной тетради, куда нипочем не догадается заглянуть учитель. На запотевшем стекле окна. На пыльном овале зеркала. На тыльной стороне руки или на голой коленке.
Новых альбомов для рисования Лиза побаивалась. Чистый лист бумаги пугал ее ответственностью взяться и закончить работу до конца. Заканчивать рисунки она не любила и не умела. Ей хорошо удавались именно фрагменты.
Свое изобразительное мастерство она пыталась оттачивать то в студии при ЖЭКе, то в Доме детского творчества. Тоже удавалось фрагментарно.
Школьный учитель рисования, Борис Валерьевич, у которого Лиза всегда имела пятерку, тем не менее, говаривал ей: « Ты, Крапивина, человек способный, но ленивый. А к мастерству путь долгий, вряд ли из тебя получится художник…Прикладник, возможно, получится…»
Лиза учителя не слушала и втихомолку считала его законченным чудаком и неудачником - чего ж мужчине  делать в школе? Конечно, он неудачник - и все тут!
Себя Лиза представляла в будущем членом Союза художников. Не иначе. Почему так и зачем ей это, объяснить не могла. Да об этом никто и не знал. Это была мечта.
Мама и тетя, мамина младшая сестра, с которыми Лиза жила в одной квартире, относились к ее увлечению рисованием по-разному.
Мама, строгая и не умеющая смеяться, считала, что нужно найти для себя более серьезное занятие.
Тетя, азартная и жизнерадостная, обожала племянницу и во всем ей потакала.
Лиза и похожа-то была больше на тетю, нежели на мать и очень была этим сходством довольна.
У нее были стройные ноги, как у тети Томы, грациозная шея, как у тети Томы, волнистые кудри, как у тети Томы.
Тетя была разведена с мужем, с которым некогда училась на одном факультете, нарядно одевалась и работала секретарем - референтом в крупной англоязычной компании. Тетин босс сильно за нее держался, ублажая, как только мог.
Возможно, именно  поэтому тридцатитрехлетняя красотка Тома не торопилась снова замуж.
Мать это сильно бесило. Она считала Тому свистушкой  и препятствием на пути к домашней гармонии.  Сестры часто ругались.
Лиза, слыша перебранки, закатывала глаза, хлопала дверью и уходила в свою комнату.
Мысленно она всегда была на стороне Томы, считая, как раз, мать виновной  в отсутствии гармонии.
Достичь ее, живя втроем,  им  удавалось редко.
Наверно из-за сурового характера матери отец ушел из семьи. Встретил женщину легкую, смешливую…
К своим шестнадцати Лиза знала, что у нее есть сводный брат.
С отцом и его новой семьей мать общаться не давала. Была категорически против. Ушел, значит ушел. Точка.
А Лизе иногда очень хотелось увидеть и узнать, что там за мальчишка живет с ней в одном городе, носит фамилию Крапивин и, может, тоже с удовольствием рисует в тетрадях  рыцарей и волшебные чертоги.
Любимым досугом Лизы были вылазки на старый Арбат в компании Томы.
«Ну, что, Лизун?- спрашивала хитренько Тома, - Не прогуляться ли нам по Арбату?»
«Томагочи, ты лучшая тетка в мире!» - с восторгом отвечала Лиза.
Эта забавная игра,  в которой они дали друг другу прозвища под воздействием пестрых китайских игрушек, наводнивших постперестроечный рынок, нравилась и Томе, и Лизе.
Они ехали на Арбат и, взявшись под руку, слонялись от витрины к витрине. От музыкантов, поющих на мостовой, к художникам, сидящим на складных стульчиках в окружении своих картин.
Тома любила покупать Лизе всякие безделушки - браслетки, фенечки, талисманы.
Лиза считала себя хиппи. Одевшись в тертые джинсы и свободную рубаху, она унизывала запястья браслетами из деревянных бус, перетягивала волосы кожаной тесьмой или вообще безжалостно прятала непокорные кудри под красную бандану.
Вдвоем они разглядывали уличные портреты и портреты им не нравились. Если художники зазывали их позировать и предлагали за считанные минуты нарисовать портрет, гарантирующий стопроцентное сходство,  Тома всегда с улыбкой качала головой, кивала на Лизу и говорила: «У меня свой художник не хуже!»
В такие минуты Лиза любила Тому больше всего.
Потом они обязательно заходили в какую-нибудь кафешку, благо их вокруг, как грибов после дождя.
По возвращении домой они неизменно выдерживали материнскую сцену ревности.
«Зачем тебе дочь?- удивлялась тогда Тома.-  Ты совершенно не занимаешься ее развитием! Ты дебет с кредитом сводишь. У тебя каждый день - квартальный отчет!»
«Я в твоих советах не нуждаюсь! - огрызалась мать. - Как с детства была попрыгуньей - стрекозой, так и после тридцати все скачешь, не определишься никак! Портишь ты мне Лизу! Забиваешь ей голову легкомыслием! Выходи замуж, рожай своих, с ними и возись! Посмотрим, захочется ли тебе тогда скакать! Тебе кажется, что материнство - это праздник жизни?»
«А ты, по-видимому, считаешь, что это  тяжкий крест?» - парировала  уязвленная в лучших чувствах Тома.
- Я смотрю на вещи трезво. В отличие от тебя! А  у тебя все легко! Захотела - выскочила замуж в девятнадцать лет, захотела - сбежала от мужа в отчий дом!
- Вера! Дочь - не вещь! А ты даже про нее говоришь, как про нечто неодушевленное. Опомнись!
- Ты потому такая умная, что не сидела ночами возле люльки, пеленки не стирала, не знаешь, что такое свинка, диатез и сопли!
- А ты не изображай из себя мать-героиню! Ты на нее ни капельки не похожа! Ты хоть знаешь, что у твоей дочери талант? Ты хоть раз взглянула на ее рисунки? Ты понимаешь, как важно ей учиться?
- Что ты предлагаешь? Она ходит в изостудию! Пусть учится, если это ей так необходимо! В чем проблема?
- В тебе, Вера! Она эту изостудию давно бросила. У нее девятый класс на носу. Экзамены!
- У всех экзамены…И что?
- А то, что она не хочет в девятый! У нее тройки по физике и алгебре… И вообще, девочке нужен частный преподаватель!
-Че-го? Это еще  зачем? Физику подтягивать?
- Который сможет подготовить ее в художественное училище!
- С ума ты сошла! Что она там забыла? Афиши по клубам потом малевать?
- Представь себе, афиши малевать куда приятней, если любишь это занятие! Чем ведомости сверять день за днем, господи, день за днем!
- Это твоя идея - с частным педагогом?
- Ну, а если даже моя, чем она так уж плоха?  Девочке польза…
- А сколько это стоит? Ты узнавала?
- Тебя только это и волнует! Стыдись! Твоя единственная дочь, между прочим! Я сама заплачу за учителя!
Мать психовала и хлопала дверью. Лиза заваливалась на тахту с гитарой, на которой  вполне сносно умела бренчать.
Тома оставалась в кухне, нервно закуривала, стоя у окна и глядя в глубину московского дворика с высоты девятого этажа.
«Зачем мне-то это надо, если все против?» - говорила она себе под нос и тоже уходила в свою комнату.
Как раз, Лиза была вовсе не против. Ей очень нравилась идея, что у нее будет свой, персональный педагог, который только ей будет объяснять законы перспективы и основы композиции, и про культуру цвета расскажет, и про шедевры мировой живописи. Совсем даже не против.
Мать сдалась. Тома в короткий срок купила Лизе коробку с ленинградской акварелью и колонковые кисти с длинными черенками, эскизную папку с плотной  бумагой и прочие вещи, профессиональные и оттого дорогие.
Педагог тоже нашелся быстро и  согласился охотно.
Им оказался толстый, одышливый, бородатый дядька с вечно мокрыми подмышками.
За плечами у него был Суриковский институт и  каталог работ с выставки членов Молодежной секции Союза Художников.
Такие характеристики Тому вполне устраивали и Лиза, захватив свою большую папку и прочие причиндалы в холщовой сумке, стала дважды в неделю ездить к нему заниматься рисунком, живописью и композицией. Словом, спешно учиться всему тому, без чего невозможно поступление в  художественное училище с именем.
Член молодежной секции союза художников  был немолод. Или выглядел немолодо. У него были многочисленные чада с домочадцами - жена, две-три каких- то тетки на одно лицо и  четверо детей с забытыми для современного слуха  именами - Прохор, Клим, Анисим и Анисья.
Сам художник имя носил простецкое - Сан Саныч и похож был на осанистого архиерея.
Жена Сан Саныча была, напротив, худая, безгрудая и плоская, как будто каждые последующие роды отнимали у нее плоть.
Похоже, дети рождались с равными промежутками и, присоединяясь к старшим, сплотили горластую банду, сильно мешающую отцу зарабатывать на жизнь частными уроками.
Они появлялись то вместе, то поочередно, вырастая в дверях комнаты, приспособленной под домашнюю мастерскую и с любопытством глазели на сидящую за мольбертом Лизу, выдумывая разные предлоги, чтобы торчать там, где отец преподавал своей ученице прописные истины художественного ремесла.
Лиза детей не любила. Не детей Сан Саныча, а детей вообще.
Вернее, не понимала, как с ними правильно обращаться и никогда с ними  не сюсюкалась, тоскливо ожидая, когда занятой отец выдворит их  из мастерской.
Иногда они, расшалившись, влезали вчетвером под старый вытертый диван в мастерской и Лизе бывало смешно, когда четыре лохматые вертлявые головы торчали из-под дивана, как птенцы из гнезда ласточки, явно ожидая от нее реакции одобрения.
В квартире было немного вещей, вероятно, только самое необходимое.
 Зато картины были повсюду - в коридоре, в кухне, куда Лиза ходила менять воду после ополаскивания кистей, везде, где находился свободный клочок стены. Лизе это очень нравилось.
Квартира, в которой, кроме картин практически ничего не было, была почти музеем.
Учитель относился к Лизе сурово, так же, как к своей жене и детям.
Встав у нее за спиной, он, сопя,  рассматривал рисунок. Долго молчал и это угнетало Лизу.
«Тэк-с…Ну, что же? - изрекал он наконец, вдоволь наглядевшись на Лизино творчество. - Слепила все в кучу - и рада…Где, я тебя спрашиваю, ощущение простора? Чайник совсем задавил корзинку. Ей тесно, а ведь она - очень важный объект. Она - центр композиции. Формы разваливаются. Цвет вымученный - тени грязные, затертые до дыр.. . Ты хоть понимаешь, какой рельеф создают эти ломаные тени, как они хороши и как нужны?»
Лиза не понимала, как тени могут создавать рельеф. Откуда вообще рельеф в натюрморте? Это же не пейзаж!
Натюрморты трудней всего давались Лизе. Здесь нельзя было  ничего передвинуть для удобства изображения, надо было бесконечно напрягаться, чтоб мысленно видеть и достраивать невидимые глазу части предметов, необходимо было определиться с главным и показать, что все остальное группируется возле него, подчеркивая его значимость.
А больше всего Лиза ненавидела рисовать самовар - это был самый сложный из имеющихся у учителя объектов изображения.
У него была непростая конструкция, много хитрых вычурных деталей, он тускло поблескивал поцарапанными боками, в  которых отражались предметы, что поставлены рядом и все это надо было одновременно видеть, понимать и изображать.
Именно самовар неумолимый  Лизин педагог любил ставить в центр композиции, приводя Лизу в удручение.
Другое дело - пейзаж. Пейзажи нравились Лизе гораздо больше. Тем более, здесь был некий простор фантазии и всегда в изображении можно было придумать что-то свое.
Ей безумно нравились пейзажи Федора Васильева.
Один «Мокрый луг» чего стоил! Это было волшебство слияния пространства и цвета, угла зрения и настроения. Словом, настоящее рукотворное чудо.
Лиза не могла объяснить себе, откуда бралась эта магия восприятия. Очевидно, часть души художника, заключенная в картине его энергия совпадала с ее мировоззрением, давая ей надежду, что когда-либо, в скором времени, она сможет видеть так же прозорливо и верно и непременно сумеет перенести  свое видение в периметр холста или картона.
Неугомонная Тома уже купила Лизе несколько загрунтованных холстов, натянутых на подрамники и обладание этими холстами приятно щекотало Лизино самолюбие.
Скорее, чем хотелось,  подкатило с волнением ожидаемое  время поступления.
Училище было выбрано самое солидное - Памяти 1905 года.
Накануне экзаменов у Лизы с педагогом состоялся такой разговор:
-Ну, вот…То, что мы сделали за эти три месяца не стыдно показать на просмотре. К экзаменам тебя допустят однозначно, а там придется тебе самой карабкаться. Конкурс большой.
- А у меня есть шансы?
- Шансы у тебя есть. Но небольшие. Не жди чудес. Три месяца занятий - поверь, это капля в море. Да и рвения к учебе я у тебя не наблюдал.
- Что вы, я очень хочу поступить!
- Так это абсолютно разные вещи - хотеть поступить и желание получать знания. Тебе интересен результат, а должен быть важен в первую очередь процесс. Тогда и будет толк.
- Так как же мне быть?
- Выбери училище попроще, где конкурс поменьше.
Но отказаться от идеи, которая владела ею последние месяцы, было невозможно.
На экзаменах по рисунку и живописи, где были ненавистные Лизе натюрморты, тоже, кстати, с самоваром, Лиза получила по тройке.
А вот на экзамене по композиции, где можно было сделать иллюстрацию к пушкинским сказкам, Лизе поставили два.
Это явилось таким сокрушительным ударом для Лизы, что она проплакала несколько дней кряду.
Огорченная Тома почем свет кляла экзаменаторов, ходила с Лизой в приемную комиссию училища подавать апелляцию, но ничего не вышло.
«Да ладно, Лизун,  - говорила Тома безутешной Лизе. -Уж я -то знаю, чего ты стоишь! Не горюй! Через год точно поступишь! Найду тебе другого педагога! Этот меня разочаровал…Занимался, деньги брал, а гарантий, оказывается, никаких!
«Я в школу не вернусь! - мотала головой Лиза. - Что угодно, только не школа! Я от физики умру!»
Мать злилась на Тому за ее фантазии, требовала вернуть забранные на время поступления документы обратно в школу и перестать валять дурака.
Но находчивая Тома быстренько нашла компромиссный вариант: документы передать в вечернюю школу, где программу проходят не так строго и плюс к этому идти работать в детскую библиотеку возле дома оформителем.
В библиотеке было много парадных стендов с книжными новинками, с тематическими выставками детских рисунков, которые раз в две недели надо было обновлять и маленький музей русской старины.
Это было далеко не так прекрасно, как перетянув кудри тесьмой и взяв на плечо связку подрамников, каждый день ехать на занятия в художественное училище, но и не так ужасно, как унизительно получать явно натянутые тройки по физике и алгебре.
               
               (Продолжение следует)