Елизавета

(Из  цикла  "Колесница с одним колесом")


Колесница не поедет на одном колесе.
Так и судьба не везёт,
пока человек сам не начнёт помогать ей.
       Елена Блаватская



                •        ЕЛИЗАВЕТА        •



       Если человек способен полноценно любить,
то он любит и себя;
если он способен любить только других,
он не может любить вообще.
       Эрих  Фромм

       Ты никогда не станешь красивой,
пока не почувствуешь себя красивой.
       Чак Паланик



   Если женщина сама обесценила свою жизнь, скажите, кто другой  даст ей красную цену?
   Если устала от собственной жизни и не помнит, что она —  Женщина, кто же другой  увидит в ней желанную женщину?
   Если она за полвека так и не научилась любить себя и уважать, стоит ли ждать, что кто-то другой станет любить ее, любить больше, чем она сама?

   … Начало 90-х годов. «Разрешено все, что не запрещено». —  Знаменитая фраза  Генсека.
Тысячи семей из бывшего Союза устремились за открывшиеся границы. Германия, Канада, США, Израиль —  у каждого своя мотивация, свой выбор и свои возможности. Большинство тех, кто имел право на выезд, покидали родные места — кто ради будущего детей, кто ради воссоединения с родственниками, кто ради «идеи» или бравады «диссидентства», а кто и ради предполагаемой сытой жизни.

   Семья Лизы была самой обычной семьей среднего достатка. Муж —  рабочий–юстировщик, она —  инженер-конструктор инструментального производства.   
   Девятнадцатилетний сын окончил кулинарный техникум, получил диплом с отличием, но стал безработным (сокращение штатов было повсеместным).
   Дочь —  подросток, училась в престижной спецшколе с углубленным изучением иностранных языков.
   Наступило смутное время бандитских разборок, и как-то неприлично стало думать сначала о Родине, пренебрегая личным. Родина оставила свой народ, и каждый думал, прежде всего,  о собственной семье, о себе — как выжить.

   Начавшаяся приватизация оказалась кстати: они продали квартиру  в центре города (по смешной по тем временам цене). Погрузили свой скарб в китайские клетчатые сумки и, облегченно вздохнув, отправились морем к Земле обетованной.

   Жизнь новых репатриантов оказалась совсем не такой, как им рассказывали в Сохнуте[1].
Главное — отсутствие собственного жилья (доступна лишь его аренда), как  и  у большинства тех, кто сделал алию. Расходы предвиделись немалые, а деньги, привезенные с собой, были, по здешним меркам, незначительной суммой и быстро таяли.
   Они искали работу, сначала по специальности. Но ни рабочий-юстировщик, ни инженер–женщина не требовались. После тщетных поисков Лиза и Влад были рады любой работе, пусть не престижной, пусть тяжелой, но постоянной.
   Так некогда высококвалифицированный рабочий стал мыть посуду в гостиничном ресторане и убирать после его закрытия, а его жена, как и большинство приезжих женщин, впряглась в тяжелый воз  уборщицы —  мыла подъезды, убирала квартиры и офисы, что называется, хватала «и руками, и ртом».
  Сын осваивал язык в ульпане[2] и подрабатывал «по-черному».
 Дочь училась в школе, которая разительно отличалась от ее гимназии. Здесь она неожиданно стала «русией», что ничуть не лучше, чем быть еврейской девочкой в ее старой  школе…

   Безусловно, жилось им нелегко. Новая страна, язык, порядки, обычаи, чуждая ментальность. Но была надежда: трудности —  это временно. Освоят язык, обживутся, привыкнут, дети подрастут, а потом…
«Потом» растянулось на годы. Хотя они уже не были новыми репатриантами, но уровень среднего достатка оставался все таким же недосягаемым.
Менялось только жилье, становясь все меньше по площади. Сын женился, жил с семьей в соседнем доме, изредка звонил по телефону и еще реже навещал родителей. Дочь, отслужив армию, училась на подготовительных курсах в другом городе.

   Родители не видели для себя никакой перспективы подняться по социальной лестнице. Муж успокаивал:
— Мы с тобой — как навоз для поля, на котором вырастут наши дети. Перетерпим — дай Бог, они будут жить лучше нас, пойдут дальше, поднимутся выше.
   Шли годы. Ничего не менялось, прибавлялась только усталость и от работы, и от затянувшегося неуюта в стране, которую они никак не чувствовали своей.
Елизавета Григорьевна по-прежнему занималась тяжелой работой, помогая детям.
По-прежнему их квартира, хотя и съемная, поражал чистотой и порядком. Недосыпая, готовила всегда свежую еду, как любил муж.
Изредка, чуть дольше обычного задержавшись перед зеркалом  не узнавала себя: морщинки соединились в сеточку, покрывая некогда гладкую кожу.
— Купить бы крем ... и духи. — Мечтательно думала она.
Но, получив очередную зарплату, Лиза снова жалела деньги для себя, тратя их на внука, на детей, покупая мужу красивую сорочку или фирменный крем после бритья (сокрушалась — как ему, мужику, трудно пришлось здесь)...

   Влад уставал от ежедневного мытья чужой грязной посуды, от шума и дыма. Все чаще болели суставы и спина. Закрывая глаза перед сном, продолжал видеть горы тарелок. Обычно спокойный и покладистый, он стал раздраженным и вспыльчивым. Взрывался из-за пустяка, кричал, проклиная тот день, когда они решили ехать, злился на жену с ее чистокровными еврейскими корнями…
Хотя в чем, собственно, её вина? Это он быстро сломался, язык учить не захотел, решив сначала заработать хорошие деньги. Но никакой другой работы не искал, хотя постоянно жаловался на работу, ставшую рутиной, на «ненужность» его давней профессии.
   Потом… Потом муж завис в «Одноклассниках», пересекся со своей первой любовью, уехал в гости к матери и … не вернулся назад.

   Елизавета Григорьевна  осталась одна. Все те же уборки, все те же ранние подъемы, и усталость, от которой она просто тупела. Да что там говорить, Лиза давно перестала следить за собой и чувствовать себя женщиной. Стриглась коротко, чтобы не возиться с прической. Кроме брюк и маек, ничего не носила. Ей не было еще и пятидесяти, а выглядела она лет на пятнадцать старше…
— За что это мне? —  часто спрашивала она себя.
Сама сирота с пятнадцати лет, она дорожила семьей, любимым мужем, баловала детей. Забывая о себе, привычно заботилась о них.
— Что я сделала не так и неожиданно осталась одна, никому из них не нужная? — Лиза плакала, не понимая, почему на склоне лет все вдруг оставили ее.

   Мысли текли безрадостные: внук, который вырос на ее руках, теперь оказался недоступен —  невестка, поссорившись, запретила мальчику бывать у бабушки. Сын не заступился, и Лиза молча снесла это…
    Дочь приезжала домой редко, разве что затем, чтобы получить от матери «дотацию», обновки, домашнюю выпечку.
Промурлыкав: «Какая же ты золотая, мамулечка!..»  — снова уезжала на неопределенное время.
А «мамулечка» снова работала с утра до вечера, чтобы дать дочке все, что нужно девушке ее возраста (разве ее дочь хуже других?!).

 * * *
   Болят постоянно спина, голова, руки… Еще тяжелее — болит ее душа.
Одиночество…
 Хоть плачь, хоть кричи, хоть взвой от боли, никто не услышит, не подойдет, не скажет:
— Я с тобой, солнышко… Все будет хорошо.
   Книги, которые она читала, как бы ни уставала, больше не приносили избавления от грустных мыслей. Книга не обернется человеческим теплом — не согреет, не успокоит, но чаще только вернет к тягостным мыслям, к собственной неустроенности.

   … Согнувшись от боли, Лиза сидела, ожидая своей очереди на прием к работнику социальной службы — решался вопрос  о назначении ей пособия в связи с потерей трудоспособности. Бумажная волокита...
   Весной Лизе исполнилось пятьдесят пять, но сухое морщинистое лицо, трясущиеся руки с воспаленными утолщенными суставами старили ее.
Потускневшие серые глаза смотрели  устало на плитки под ногами, машинально считала, сколько их в ряду…

   От социального работника, оказавшейся тактичной, умной женщиной, она вышла с надеждой. Может быть, впервые задумалась: добровольное рабство в семье превратило ее в тень, через которую легко перешагнуть.
— Пока ты сама не почувствуешь себя  женщиной, никто не сделает тебя счастливой, самодостаточной. Вернись к себе, люби себя и балуй. — Наставляла ее соцработник.
   Елизавета Григорьевна не умела этого.
Но можно научиться, если захотеть?
   Узнав о ее самоизоляции, о сложных отношениях с детьми и нежелании общаться с кем-либо, соцработник, сочувствуя посетительнице, посоветовала ей зайти на сайт знакомств и попытаться найти друга, найти так необходимое ей общение.
— Захотите — останетесь, присмотритесь, а нет — уйдете. Попытка — не пытка. Заходите ко мне через месяц. Обязательно.

   Лиза сомневалась в успехе этого предприятия. Намерение — еще не поступок… 
Но, может, стоит поверить в себя, стоит рискнуть?
   Любить себя — не эгоизм, но самоуважение, осознание собственной ценности.

        • Жизнь продолжается!
 

_________________

[1] Сохнут — еврейское агентство, крупнейшая всемирная еврейская организация.
[2] Ульпан — учебное учреждение или школа для интенсивного изучения иврита (государственного языка Израиля).
.