Тайны щучьего зуба Гл 7. Извини, тата

Глава 7. Извини, тата

День начинался хорошо, с самого рассвета. Вчерашняя Витькина сказка перед сном о здешнем лешем, стара. С детства с ней знаком. К чему рассказал ее? И не задумывался, а вот во сне, наверное, он и приснился. Грибником кажется.
Показывает, где подосиновики растут, пошел за ними, вместо них поганки. Фу, какая гадость.

Проснулся, горечь во рту. Неужели я все-таки ел те поганки? Хорошо, что во сне. Придавило. Выскочил в лес, сразу же, как из ведра, окатило свежестью. Пот защипал на груди. Скинул с себя куртку, подвесил ее на гвозде, вбитом у двери, и побежал к озеру. А оно в легкой дымке. Ее ветерок, словно метелкой, поднимает как пар с воды, и там растворяет. Здорово, наглядеться на такое явление не могу, замер, открыв рот, даже забыв, зачем сюда бежал сломя голову.

Ветер хорошо подметает, для глаз открывается простор, оказывается и стая уток рядом сидит. Нагнувшись, прячась за ветками кустарника, сделал свое дело, и бегом в избу за ружьем. Так давно не ел шулюма с уток.

Пригоршню патронов рассовал по карманам, ружье зарядил у двери и бегом к озеру. Утки уплыли всей стайкой метров на сто в сторону. Не улетели, это еще дает надежду на удачу. По бережку крадусь к ним. Низом идет еще одна стая, это скорее всего шилохвость. Точно, точно, подсела бы рядом. Они крупнее чирков, к которым я крадусь. Ох, как здорово, шила, как услышала, что я в их адрес комплимент послал, присела вдали от чирков метров на пятьдесят. О-о-о, а здесь и низина хорошая, если по лесу подойти к уткам, то с бугра и обзор лучше, и дробь сыпанет по всей стае, а значит и надежда, что хоть парочку выбью.

По мху идти легко, туман его увлажнил, и теперь громко не хрустит под ногами. У уток слух неплохой.

Проверяю патроны в стволах. Дробь в них крупная, троечка, шилохвость, сидит от меня приблизительно в сорока метрах. В самый раз. Отвожу тихонечко предохранитель в сторону, выбираю цель, три-четыре утки плавающие вместе. Но как назло, только прицелишься, одна, две, сразу же исчезают, ныряют.

Ага, вот то, что надо. Выстрел, за ним, второй, в поднимающуюся с воды стаю. Три из них выбил. Перезаряжаю патроны, спускаюсь к озеру. Все три утки, подранки, уходят вдоль берега вправо от меня. Стрелять не тороплюсь, сгоряча промажу. Бегу за ними, понимая, что глуплю, они меня хорошо видят и могут уйти подальше от берега.

А что делать? Остановишься на секунду для выстрела, а они ныряют, а как появляются на воде, так и ничего не остается, как присвистнуть от неудачи, или выматериться по-хорошему, расстояние увеличилось между мною и ними чуть ли не в два раза.

И снова бегу, бегу…

Сорвавшиеся из-под ног кулики, отвлекли своим писком. Это же бекасы! И жахнул по ним. Оба тут же, как камни, упали в траву. Глаз не отрываю с того места, где лежат. Вот кустарник, за ним его целая поросль. Ага, вот здесь они, красавцы лежат, раздвигаю ветки, а на меня смотрят только редкие ягоды смородины. Где же бекасы?

Погрузившись в кустарник, перебираю руками каждую веточку, рассматривая все до сантиметра вокруг них. Продвигаюсь через ветки дальше. А-а-а, вот вроде и перышко лежит в следующем кустарнике. Обжигаясь о колючки шиповника, (кто же додумался его здесь посадить?), берусь за перо. Ошибся, ошибся, это лист какой-то травы ветерок закинул сюда.

Дальше продвигаюсь, стараясь не задеть колючих веток шиповника, и тут же попадаю на малиновый куст, такой же колючий. Ну, и это не преграда: добыть вальдшнепа – это удача! Повезло бы, найти его.

Но, пока, пусто. Обошел с той стороны (с берега) кусты. Та же история, никого. Почесывая исцарапанную ладонь, щеку, осматриваю прибрежную траву. Она, к сожалению, здесь высокая: иван-чай перемешался с колючкой бодяком.  Глазами, руками, перебираю все, что рядом. Где же вы, вальдшнепы?

А может они на ветках кустарника лежат? Птица то, легкая, как пушинка. И заново со всех сторон обхожу кусты, залезая в них, и снова неудача!

Возвращаюсь к тому месту, откуда стрелял, и смотрю, куда в точности нужно мне двигаться сейчас. Все туда же. Медленно иду к кустарнику, смотря перед собой, ничего, ничего(!).

А может они у той коряги за кустарником лежат? Ну-ка, посмотрим. Здесь их нет, тут тоже, а там(?) и тама-тута нет их. Где же вы мои кулички-бекасы, или как вас там зовут?

А берег озера где? Тю ты, куда же это я ушел-то? Где озеро? Стою и озираюсь по сторонам, кругом беломошный лес. А-а-а, вон там вроде, кустарник. Фу ты, испугался, и чего? Вон кустарник, а значит, за ним озеро.

Бегу к тому месту, а оказывается это вовсе не кустарник, а молодь сосновая на полянке. Обманулся, выходит.

Рукавом обтираю с лица пот, скидываю с себя мокрую от пота рубаху, чтобы хоть на минутку проветрилась, и присаживаюсь на пенек, фу-у-у, чуть не в голос вздыхаю. Вот попался же, а, вот так ситуация. Так, где ты родимое солнышко? Где наш восток. Ага, блин, тучки обложили ту часть неба, к дождю, значится.

Встал, открыв рот, стараюсь надышаться, чтобы остудить кровь, закипевшую внутри меня, а вместе с нею и нервную систему, гудящую как электрические провода, да и все остальное.

Так, куда же мне идти? Кричать? Хм, выдумал, Витька, наверное, еще десятый сон видит, да и дверь в избу закрыл я за собой, хоть как кричи, не услышит Петрович ничего.

Так, что делать? И отметил, что глаза мне сами подсказывают, найти свой след и по нему вернуться в избу. Мох-то сырой, а значит и след можно свой разглядеть. Дел-то.

Надеваю рубаху, словно воду студеную на себя вылил, так быстро она остыла. Осматриваюсь.

А вот следа и не видно, был бы мох снизу зеленым, тогда другой разговор. Стоп, а он-то снизу и зеленоват. О, здорово, так откуда, скажи мне, я сюда по тебе шел? Ну, мох, милый мой, признайся же, я прошу тебя!

Но, сколько не просил его, не признается. Ха, и не надо, вон же, Витька стоит, у вывороченного пня, вот шельмец, а. Мне говорил, если нужно сходить «по малому», или «по большому», так делать это в озеро, вода в нем не стоячая. Русло реки рядом. Все испражнения убирает, а сам, хитрец, этого не делает, не хочет ноги мочить. Ну, Петрович!

Пошел к нему, громко пристыживая:

– Витя, Витя, да ты смотрю, сам свои уставы и не соблюдаешь. Я значит-ца, в озеро должен идти это делать, а тебе, так сказать, можно и не мочиться в нем, да?
Подхожу ближе, а Витьки на этом месте и нет, смылся. Вот хитрец, а.

– Витя, ты где, это?

– Хе-хе, – усмехнулся тот. Ишь какой, спрятался, стыдно, видите ли ему. – Витя, да вылазь, ругаться не буду.

– Ха, нашел дурака…

– Ну, Витя.

– Ха, нашел дурака.

– Виктор, да, блин, хватит издеваться надо мною. Это ж я так, говорю, не со злости. Где ты?

– Ха, нашел дурака.

– Витя, блин, куда ты делся, а?

– Ха, нашел дурака.

Блин, где же ты, а, Петрович? Где же ты? Вроде отсюда ты кричал? Вроде…
Стайка куропаток сорвалась с места, и, перелетев от меня чуть дальше, села на землю.

Фу ты, бывает же, Витьке охоту испортил. Теперь понятно, почему помалкивает.
Притаился и жду, когда Груздев к куропаткам поближе подберется и выстрелит в них, хотя руки чешутся, сделать это самому. Где же ты, Петрович, чего резину тянешь, вот же они сидят в двадцати метрах от меня. Вон, петушок, на пне, молодь, на выворотне. Витя-я!

Сам, не мешкая, прицелился в них, но нажать на курок не тороплюсь, неудобно как-то перед Петровичем. Ну, кто знал, что он тоже на рассвете поохотиться решит?
Молчит Груздев. Ладно, хватит играть в молчанку.

– Витя, – шепчу я. Молчит. – Витя? – Окликаю его чуть громче. Молчит. – Витя! – Вскрикнул я.

И наконец, ответил он:

– Ха, нашел дурака.

– Витя!

– Ха, нашел дурака.

Смотрю в ту сторону, откуда он отвечает, и чуть со смеха не подавился. Вот же, дурак я, подумать только, а! Это же петух-куропач так кричит: «Ха, нашел дурака. Ха, нашел дурака. Ха, нашел дурака».

Блин, так, где же я сейчас нахожусь?

Куропатки, слетев на землю, разбежались в разные стороны. Но мне уже не до них. Блеснувшие лучи солнца, тут же снова исчезли.

Что делать? Куда идти?

Сделав несколько глубоких вдохов в себя воздуха и выпуск его со свистом, встряхнул головой. Начались в сознании образовываться прояснения. Так, уже не в первый раз терялся в лесу, и выходил же из этого положения. Солнце не просматривается, что затрудняет определить, где находится восток, где юг.
Следующий выход, вспомнить географическое расположение острова-полуострова. Он Верблюжка, состоит из двух бугров. Ширина его в этом месте, где нахожусь, полтора-два километра. Расстояние до ближней сопки около трех километров. И все. И все, Ваня! То есть, хоть куда сейчас иди, упрешься или в озеро, или в сопку. Так что, все, как говорится, решаемо. Успокойся.

Главное, направление, по которому сейчас пойду, не менять. Куда сейчас смотрю по прямой линии, туда и иду. Вон дерево, на него и иду, не сворачивая ни на сантиметр в сторону.

До него тридцать семь шагов. Теперь иду к следующему дереву, сколько шагов до него? Двадцать два. До следующего, сорок два шага. А вон то, что чуть левее, вроде бы подальше будет отсюда. Проверим. Да, чуть-чуть, на самую малость, сорок семь. А вон то, что чуть правее, до него метров сто, вернее шагов.

Нет, ошибся, пятьдесят девять. А вот до того, пятьдесят один. Заметил, что количество шагов до дальнего дерева, к которому иду, не превышают шестидесяти. Это значит, настолько метров лес просматривается.

Счет шагов отвлекает от чувства голода. Но через какое-то время, оно не просто начинает напоминать о себе, а требует, кричит, чтобы что-то съел. И в мозгах сразу же появляется вывод: если сейчас чего-то не съем, то, желудочная кислота выйдет за пределы своего «домика» и начнет разъедать печень, селезенку, что там еще. Спасибо, кланяюсь своему осознанию этого и глазам, которые подсказывают, что можно наесться белыми грибами. Жаль, нож с собою не взял, зато можно рукавом кофты обтереть от песка шляпку гриба.

Скрутив с ножки шапку гриба, пробую его на вкус. Камушки, конечно, попадаются на зубах, но по размеру они с микрон, а гриб ничего, съедобный, по вкусу – молодая картошка без крахмала. Лучше выбирать большие грибы, их шляпки легче обтереть. А черви? С ними сытнее…

Три гриба наполнили желудок, привкус во рту остался какой-то не противный. Ну и здорово, теперь можно успокоиться, селезенка с печенью останутся живыми. Так, а куда мне-то, идти, где, то дерево?

Смотрю по сторонам, а они кругом. Так, нужно все начинать сначала. И идти, не считая шаги, а время. Сколько на часах? Оп-па, десять тридцать две. Сколько, сколько? Ёклмн, это ж сколько ж часов я блуждаю то?

Так, определяемся, идем по этому направлению тридцать минут. Сейчас на часах десять тридцать четыре, значит в одиннадцать тридцать четыре… Что я сказал? Да, да, я от границы острова нахожусь минимум три-четыре километра, и часа вполне хватит, чтобы выйти к ней, а там и определюсь, куда идти, влево или вправо.
Вперед. Ружье сняв с правого плеча, перевесил его на левое. Так, не сворачивая, иду по ровной линии. Иду, иду. Чего же Витька не стреляет-то, а? Что не волнуется о моей пропаже?

Затараторил барабанной дробью дятел. Так, только бы не отвлекаться, а то сейчас начну, то правее идти, то левее. Ага, вон до того дерева, за ним – до того, за ним – до того. Сколько времени прошло? Три минуты. Блин, как время медленно тянется, щелкало бы со скоростью ударов дятла своим клювом по дереву. Своим. Как будто он может чужим клювом стукать по дереву? Смехатура. Стоп, к какому дереву я сейчас иду? К тому. К тому, к тому, а может и не к тому, а к вот этому.

Сколько на часах? Во, еще три минуты прошло. Молодец, Иван, иди и не сворачивай.
Раздался гул выстрела, или показалось. Во-от, еще один. Это откуда же он прозвучал?  Блин, откуда? Может ему в ответ дать пару выстрелов? Сколько у меня патронов с собою? Четыре, и в стволах. Стоп, в стволах не пустые ли гильзы?
Рычаг в сторону, стволу опустились вниз, патроны заряженные. А где же те две гильзы, из которых я. Какой две? Я же еще в вальдшнепов палил. Пощупал по всем карманам, не нашел. Вытащил те четыре гильзы и – удержался, они все пустые. Вот так дела-а, я остался всего с двумя дробовыми патронами. И что?
– Витя-я, – закричал я во все горло. – Петрович!!!

– Что кричишь, тута я, – откликнулся Груздев.

– Где ты?

– Тут-то я.

– Где?

– Тут-то я.

– Где?

– Тут-то я.

Кручу головой по всем сторонам, и только до меня сейчас дошло, что это не Виктор отвечает мне, а сломанная ветка сосны. Ветер разгулялся, в кронах деревьев танцует, вот и ветка стучит: тут-то я, тут-то я…

Так, куда я шел? Туда, туда, и снова, стараясь не сбивать с себя с мысли, направился идти дальше. В какую сторону, правильно ли иду, этой мысли старался больше не касаться. Ошибся не ошибся, а идти нужно дальше, а не стоять, а то до берега или бугра не доберешься ни на шаг.

И так, время на часах: одиннадцать ноль четыре….

Иду, иду, уже не иду, а бегу, бегу…

Сорвавшаяся справа от меня птица, по хлопанью крыльев – большая, по частоте, как пулемет. Это глухарь. Остановился и смотрю вправо. Судя по расстоянию его взлета, расстояние большое. Что же его тогда вспугнуло? Ни мишка ли, иль лось? Этого еще не хватало. О, вроде бы даже человек. Или нет? Никого не видно. Хотя стоп, кажется кто-то стоит.

Всматриваюсь в то место. А, точно-точно, человек стоит.

– Витька, ты что ли?

Молчит. О-о, вот он, Витька, смотрит по сторонам. И куртка у него какая-то не та. Хотя, та, темная. У него же их несколько, одна серая, другая черная, плюс облачно, вот та серая куртка и кажется темнее.

– Витька?

– О-о, загулял же ты, – закашлялся.

И куда делась усталость? Об этом уже не думал, бежал к Витьке, в папахах что-то рассказывая, а он, не дожидаясь меня, пошел. Я прибавил шаг, а он, то влево, то вправо за деревья заходит и догнать его не могу. Одышка не дает возможности нормально вздохнуть.

– Витька, – закашливаясь, кричу я… А ему хоть бы хны: туда-сюда, туда-сюда. А вот и совсем исчез.

– Где ты, Витька?

– Здесь я, – показался слева от меня.

– О, а я тебя ищу. Петрович, как ты меня нашел. Да, где ты?

– Здесь я.

Обернулся, он сзади меня стоит в метрах тридцати. Бегу к нему, а это не он, а большая чага на сосне. Нет, не чага, а заросший корой сук. Чага-то на березе растет. Хотя и на сосне без них не обходится, только как-то по-другому называются.

– Витя! Петрович, где ты?

– Здесь я, – появился сзади меня.

Потом с другой стороны, здеськает, потом с другой стороны здеськает.
Запыхался. Сел на старый, трухлявый ствол дерева, отдышаться не могу никак, и сплюнув липкую слюну себе же на щеку, говорю:

– А я здесь. Вымотал ты меня, Витенька. Издеватель.

– Та-та, та-та, та-та, – ответил он.

– Что говоришь, Витя?

– Я та-та, я та-та.

– Не понял? Как тебя зовут?

– Я та-та.

Погоди, не про него ли говорил Витька, про этого, не леший ли?

– Ты та-та, или батька, – и от моих слов, как эхо прошло по лесу: та-та, та-та, та-та. – Батька, ты, что ли?

– Ба-ть-ка-та, ба-ть-ка-та…

Вот меня угораздило потеряться здесь. Где, у самой избы. Качаю головой, плакать хочется. Говорил же позавчера мне Витька, чтобы я положил халвы с изюмом на столе около избы. А я-то, не придав его словам значения, съел ее. Бли-ин, неужели про Лешего не сказка, а сказ? Так, нужно переодеть свою одежду шиворот-навыворот. Так и сделал.

А Лешего и нет.

– Батько, извини меня, что так я, – не понимая, что хотел сказать, говорю. Это, наверное, рот за меня сам говорит. А как сухо в нем, язык к верхнему небу приклеился, дышать невозможно. Зачерпнул в ладони воды со мха и пью ее, пью и напиться не могу.

– 2 –

Прихожу в себя, про воду, что пил со мха, наверное, приснилось, а разбудил меня накрапывающий дождь. Так это во сне, выходит, мне Леший Батька приснился? А где же я сейчас нахожусь? Где же изба, где же Витка?

– А я здесь я.

Смотрю, Витька передо мною стоит.

Поднялся, иду к нему, он рядом со мною идет, не торопясь. Я иду молча, глянул на часы: семнадцать сорок. Загулял я.

Витька не останавливается, и не оборачивается, идет, голову опустил. Можно его, конечно, догнать и рядом с ним идти, но стыдно как-то перед ним. Вот и плетусь молча.

Виктор остановился и что-то рассматривает под ногами. Гляжу, а на траве крылья лежат, крылья того самого орла, которого здесь убила и съела росомаха. Поднимаю глаза, а Виктора и след простыл.

– Витя, ты где?

– А я здесь я.

Смотрю в сторону, он поодаль стоит. Пошел к нему, и он пошел. Снова исчез, осматриваюсь, ища его.

– Витя, ты где?

– А я здесь я.

Теперь он стоит около того самого дерева с дуплом, в котором вчера разыгралась страшная война между пчелами и шершнями.

Поглядев на Виктора, а его снова нет.

И тут вспомнился мне вчерашний его рассказ о здешнем лешем. Он поругал меня, что ту халву, которую просил оставить меня на столе, я этого не сделал, а съел ее. Он, по-тихому, оставил там ягоду. Не хотел об этом говорить мне, чтобы я потом не потешался о его безумностях...  А может это и не безумие?

Полез по сучкам к дуплу, залез в него рукою. Чувство, что моя ладонь натыкается не только на кисель, а и на колючки, не пугает. Сжимаю в ладони мед, вытаскиваю ее, и спрыгиваю с дерева на землю.

И снова мой рот сам по себе говорит:

– Извини меня, Та-та, за то, что пришел сюда и не спросил твоего разрешения. Не я погубил пчел, а шершни. Вот возьми и попробуй их мед, а то пропадет. Извини меня, Та-та. Я больше не буду так поступать.

И вдруг передо мною пень, которого ранее и не видел здесь. Поднес к нему руку, и мед с ладони стираю о его краешек. И, не могу поверить в то, что увидел. Обтираю ладонь не о край пня, а наоборот, ветки-лапки, как руки лешего, очищают кожу руки от меда. А передо мною старичок, с половины меня ростом, нос его ветка, рот – трещинка на пне-голове. Он ветку-руку подносит к трещинке, и она очищается от меда.

– Ладно, Ванька, иди к себе, – и, показывает, в какую сторону.

Иду туда, остановился у обрыва, подо мною бивень мамонта торчит из земли…
Оборачиваюсь к лешему и кланяясь, говорю спасибо. А в ответ, дуновение ветра прохладного и...

– Ванька, что ж это ты так поступаешь, а? – передо мною Витька стоит. – Ушел, хоть бы слово сказал, что за медом пойдешь…