Глава 1. «Нулевой километр»
Запись из дневника:
«Холод здесь другой. В Омске на остановке у „Кристалла“ он просто кусает за лицо, заставляя быстрее перебирать ногами. Здесь же холод живет внутри тебя. Он ввинчивается в суставы, как ржавый саморез, и не отпускает до самого развода. Одеяло — тонкая ветошь, пахнущая сырой шерстью и чужим отчаянием.
Норма сегодня — сорок пять кубов бетона. Если успеем принять всё до полуночи, бригадир обещал лишний час сна. Один час тишины в обмен на разрыв аорты. Мы месим эту серую жижу, пока руки не превращаются в непослушные клешни. Время здесь — единственная валюта, которую мы крадем у собственного здоровья. Пальцы сводит, грифель едва царапает бумагу. Здесь асфальт пахнет не дорогой, а чужим потом. Если я не вернусь, пусть этот блокнот станет моей тенью».
Андрей открыл глаза за четыре минуты до будильника. В спальне стоял тот особенный серый полумрак, который бывает в Омске только в октябре: смесь промышленного смога, затянутого тучами неба и пыли, осевшей на старых оконных рамах. В квартире было прохладно — отопительный сезон начался, но старые чугунные батареи лишь едва теплились, издавая натужное бульканье.
Первое, что он увидел — её.
Трещина на потолке начиналась у правого угла и, прихотливо изгибаясь, тянулась к центру комнаты. За последние полгода она «обросла» новыми притоками, став похожей на дельту какой-то грязной, высохшей реки. Или на карту дорог, по которым ему никогда не суждено проехать.
— Заделаю, — прошептал Андрей в пустоту спальни. — С первой же нормальной зарплаты. Перетру, зашпаклюю, выровняю в зеркало.
Он повторял это как мантру каждое утро. Это был его личный обряд инициации перед входом в реальность. Но реальность напомнила о себе привычным виброзвонком. Андрей потянулся к тумбочке, надеясь, что это просто будильник, но экран смартфона уже светился ледяным синим светом.
«Платёж по кредитному договору №... Списание завтра. Сумма: 34 800 руб. Убедитесь, что средств на счету достаточно».
На счету было триста двенадцать рублей. Достаточно, чтобы купить пачку дешёвых макарон и два билета на автобус.
Андрей осторожно, стараясь не тревожить спящую Татьяну, поднялся. Но кровать предательски скрипнула — старые пружины давно изжили свой срок. Жена не пошевелилась, но он по её изменившемуся дыханию понял: она тоже не спит. Уже давно. Просто ждёт, когда он уйдёт, чтобы не начинать этот разговор снова.
На кухне было не лучше. Форточка была приоткрыта, и в воздухе висел едва уловимый запах серы от нефтезавода — верный спутник омского утра. Татьяна уже стояла у плиты. Её домашний халат, когда-то ярко-синий, выцвел на локтях до белизны. Она молча поставила перед ним тарелку с овсянкой на воде и два тонких ломтика хлеба. Масло закончилось ещё в среду.
— Лиза ещё спит? — спросил он, просто чтобы нарушить эту звенящую тишину. Тишина в этом доме стала опасной, в ней скапливалось слишком много невысказанного. — Спит, — коротко ответила Татьяна, не оборачиваясь. Она сосредоточенно разглядывала дно чайника. — Кроссовки у неё развалились, Андрей. Совсем. Вчера заклеивала моментом, но надолго не хватит. Подошва отошла.
Андрей почувствовал, как внутри что-то туго затянулось. Это была не злость, а какая-то парализующая беспомощность.
— Я знаю. Потерпите немного. На этой неделе должны закрыть акт в бюро. — Ты это говорил в прошлый понедельник. И в позапрошлый.
Она обернулась. В её глазах не было ярости — только бесконечная, выматывающая усталость. Она посмотрела на него в упор, ожидая прямого ответа.
— Андрей, они выплатили задолженность? Хоть часть?
Андрей медленно опустил голову, сосредоточившись на сером комке каши. Он чувствовал её взгляд кожей, но так и не смог заставить себя поднять глаза. Вместо этого он начал внимательно изучать узор на старой клеёнке, который за годы вытерся до состояния неразличимых пятен.
— Обещали в среду, — выдавил он, и эта ложь на вкус была точно такой же, как овсянка без соли. — Сказали, деньги в казначействе застряли. Всё будет, Тань. Обязательно будет.
Он быстро запихнул в себя остатки завтрака, встал и начал собираться. Ему нужно было уйти до того, как проснётся Лиза. Ему не хотелось видеть, как она будет пытаться незаметно втиснуть ногу в рваные кроссовки.
Выходя из квартиры, он мельком глянул в зеркало в прихожей. На него смотрел тридцативосьмилетний инженер-строитель с залёгшими тенями под глазами и лицом человека, который заблудился в собственном лесу.
Трещина на потолке в спальне, казалось, стала ещё на пару миллиметров длиннее.
Омск встречал Андрея привычным кашлем автомобильных моторов и серой взвесью, которая в этом городе заменяла воздух. Он шел к остановке мимо бесконечных гаражных кооперативов и серых пятиэтажек, чьи фасады казались облезлой кожей старого зверя. Город задыхался в кольце заводов, и сегодня ветер дул со стороны нефтезавода — приторно-химический привкус оседал на языке, вызывая легкую тошноту.
До проектного бюро «СибСтройПроект» нужно было ехать сорок минут на дребезжащем ПАЗике. Внутри автобуса пахло соляркой и мокрой одеждой. Андрей стоял, вцепившись в облупленный поручень, и смотрел в окно. Город проплывал мимо — рекламные щиты с обещаниями дешевых кредитов, недостроенные скелеты торговых центров, застывшие краны. Как инженер, он видел не здания, а ошибки: трещины в фундаментах, нарушение теплоизоляции, экономию на бетоне. Весь мир вокруг казался ему одной большой аварийной конструкцией.
В бюро было тихо. Слишком тихо для организации, которая должна проектировать будущее.
— Михалыч у себя? — спросил Андрей у секретарши Леночки. Та даже не подняла глаз от телефона; на её столе стояла пустая кружка с засохшим ободком от кофе. — У себя. Только денег нет, Андрей Викторович. Можете даже не заходить.
Андрей всё равно вошел. Кабинет директора напоминал музей девяностых: массивный стол, выцветшие грамоты и запах старой бумаги. Геннадий Михайлович, мужчина с лицом цвета несвежего творога, даже не стал вставать.
— Андрюша, ну ты же сам всё видишь, — начал он жалобным тоном, который Андрей ненавидел больше всего. — Заказчик не подписал акты. Говорят, бюджет города пересмотрели, дороги важнее наших мостов. Я бы и рад, честное слово…
Андрей сжал зубы. Он знал, что бюджет не просто «пересмотрели». Полгода назад он отказался подписывать акт приемки на одном из объектов, увидев, что марка бетона не соответствует проекту. Тогда его отстранили, а мост достроил кто-то другой, более покладистый. Ему было больно не только за пустой карман, но и за то, что его знания здесь были лишними, как логарифмическая линейка в эпоху калькуляторов.
— Михалыч, у меня ипотека, — голос Андрея прозвучал глухо, будто из колодца. — У меня дочь в рваной обуви в школу ходит. Вы три месяца кормите нас завтраками.
Директор вздохнул и полез в ящик стола. Он достал пять тысяч рублей — две смятые бумажки по две тысячи и одну тысячу — и небрежно бросил их на край стола.
— Это из личных. Больше нет. Расписку потом напишешь. Иди, Андрюша. И не смотри на меня так, я не казначейство.
Андрей взял деньги. Они казались грязными, почти липкими. Пять тысяч. Этого не хватит даже на половину платежа, не говоря уже о кроссовках для Лизы.
Он вышел из здания бюро на залитую холодным солнцем улицу. Внутри горел холодный огонь ярости, который быстро сменился ледяным оцепенением. Он просто шел, не разбирая дороги, пока не уперся в остановку у «Сибзавода».
Ветер сорвал край старого объявления на доске, и тот ритмично хлопал, как пульс. Андрей хотел было пройти мимо, но взгляд зацепился за крупный, типографский шрифт. Это было не объявление, напечатанное на домашнем принтере, а дорогой глянец.
«ВАХТА. ОБЪЕКТ ФЕДЕРАЛЬНОГО ЗНАЧЕНИЯ. ТРАССА „ВОСТОК”».
Ниже — фотография: новенький каток укатывает идеально черный асфальт в густом хвойном лесу. Картинка была такой яркой, такой «не омской», что казалась порталом в другой мир.
«Зарплата: от 150 000 рублей. Проживание, питание, спецодежда — за счет работодателя. Инженеры-строители приветствуются особо».
Сто пятьдесят тысяч. Пятьдесят дней его нынешней жизни. Четыре платежа по ипотеке за один месяц. Свобода от трещины на потолке.
Андрей достал телефон. Руки слегка дрожали. Он не стал срывать объявление — побоялся, что спугнет удачу. Он просто сфотографировал номер телефона. В этот момент из-за туч вышло солнце, и глянец объявления ослепительно блеснул, на мгновение стерев с сетчатки глаз серые контуры Омска.
Он стоял на остановке, сжимая в кармане никчемные пять тысяч, и смотрел на экран смартфона. Свет в конце тоннеля оказался обычным номером телефона с федеральным кодом.
Вечер в квартире Карповых пахнул сыростью и старым деревом. Дождь, начавшийся еще днем, превратился в липкую изморось, которая замазывала окна серым гримом. Андрей вошел в комнату дочери тихо, стараясь не скрипеть паркетом.
Лиза сидела за столом, сгорбившись под светом старой настольной лампы. В ее двенадцать лет она обладала удивительным терпением: кончик языка прикушен, в руке — остро заточенный карандаш. Андрей заглянул через плечо и замер.
На листе ватмана из серой омской мглы вырастала другая реальность. Футуристические иглы из стекла и стали, переплетения эстакад, зеркальные грани небоскребов «Москва-Сити». Лиза вырисовывала блики на стекле с такой тщательностью, будто от этого зависела ее жизнь.
— Красиво, — негромко сказал Андрей. Лиза вздрогнула и обернулась. Глаза у нее были усталые, но в них горел тот самый огонек, который Андрей так боялся потерять. — Пап, а в Москве правда небо по ночам сиреневое от огней? — спросила она. — Учительница в художке сказала, что там даже воздух другой. Что там можно просто выйти на улицу и рисовать, и никто не толкнет тебя плечом. — Сиреневое, Лиз. И золотое.
Андрей присел на край кровати. Его огромные ладони, привыкшие к бетону и арматуре, казались здесь чужеродными. — Ты правда думаешь, что я смогу там учиться? В той школе при академии? — она смотрела на него с надеждой, которая жгла сильнее любого упрека. — Скоро мы уедем отсюда, — голос Андрея прозвучал неожиданно твердо. — Обещаю. Мы купим тебе самые лучшие краски. И мольберт из бука. Просто… нужно еще немного подождать.
Он вышел из комнаты, чувствуя, как обещание тяжелым свинцом оседает в желудке. На кухне его ждала Татьяна. Она стояла у окна, а на столе перед ней лежал тот самый глянцевый листок. Андрей похолодел: он забыл, что машинально сунул сорванное объявление в карман куртки.
— Вахта? — голос жены был бесцветным. — Андрей, ты серьезно? — Тань, посмотри на цифры. Это закроет ипотеку за полгода. Мы выдохнем. Мы сможем отправить Лизу в Москву, как она мечтает. — Ты видел новости? — она резко повернулась, и в свете тусклой лампочки он увидел слезы в ее глазах. — Люди уезжают на такие «стройки века» и исчезают. Или возвращаются калеками без копейки в кармане. Это опасно, Андрей! Это ловушка для таких, как мы, — отчаявшихся!
— А что нам остается? — он сорвался на крик, но тут же понизил голос до яростного шепота. — Гнить здесь за пять тысяч в месяц? Ждать, когда приставы опишут эту чертову квартиру? Смотреть, как наша дочь рисует свою мечту на дешевенькой бумаге, потому что на нормальный ватман нет денег? Это наш единственный выход, Таня. Другого не будет.
Татьяна закрыла лицо руками. Плечи ее задрожали от беззвучного плача. Андрей подошел, хотел обнять, но она отстранилась. В этой маленькой кухне, заставленной старой мебелью, они казались друг другу чужими людьми, запертыми в тонущей клетке.
Андрей поднял голову. В проеме двери он увидел кусок потолка в коридоре. Трещина, которую он так долго игнорировал, в неверном свете лампы показалась ему огромным разломом. Ему почудилось, что она стала шире, что дом медленно раскалывается надвое, и если он не сделает этот шаг сейчас, их всех просто раздавит обломками их собственной жизни.
— Я завтра позвоню им, — сказал он в спину жене. Она не ответила, лишь сильнее сжала край стола побелевшими пальцами.
Воскресенье выдалось на редкость тихим. Окраина Омска, где Иртыш делает ленивый поворот, подставляя бока под блеклое октябрьское солнце, казалась сегодня почти идиллической. Здесь, вдали от труб нефтезавода, воздух пах сухой травой и речной тишиной.
Андрей возился с мангалом — старым, прогоревшим, который он купил еще в первый год их жизни в «панельке». Сизый дымок от углей щекотал ноздри. Татьяна сидела на разложенном пледе, подставив лицо скудному теплу. Впервые за долгое время морщинка между её бровями разгладилась, а в уголках губ затаилась тень той прежней, легкой Тани, в которую Андрей влюбился на третьем курсе.
— Папа, смотри! Он летит! — звонкий крик Лизы разрезал тишину.
Она бежала по высокому берегу, вскинув руки. Яркий бумажный змей — аляповатое пятно на фоне прозрачного неба — метался из стороны в сторону, ловя восходящие потоки. Тонкая леска в её пальцах была единственной связью между землей и этой маленькой свободной птицей.
Андрей замер, сжимая в руке шампур. В этот момент, глядя на смеющуюся дочь и умиротворенную жену, он почти поверил, что всё обойдется. Что трещина на потолке — это просто гипс, а не предвестник катастрофы. Что пять тысяч в кармане — это не конец, а просто временное затруднение. На мгновение липкий страх перед завтрашним списанием по ипотеке отступил, растворившись в запахе жареного мяса и детском смехе.
Мир был правильным. Мир был надежным.
Вибрация в кармане джинсов отозвалась резким, болезненным толчком под ребрами. Андрей вздрогнул. Он хотел проигнорировать звонок, не пускать «внешний мир» в этот стерильный пузырь воскресного покоя, но экран уже светился незнакомым номером.
Он отошел к самой кромке обрыва, туда, где река лизала желтый песок.
— Алло, — тихо произнес он. — Андрей Викторович? — Голос в трубке был безупречен. В нем слышались уверенность, дорогой парфюм и звон больших денег. — Это Дмитрий, компания «Магистраль-Север». Мы получили ваш отклик.
Андрей почувствовал, как ладони мгновенно стали влажными. Он оглянулся на Таню. Она всё еще сидела с закрытыми глазами, не подозревая, что их мир только что дал первую необратимую трещину.
— Да, я слушаю, — Андрей понизил голос до шепота. — У нас форс-мажор, Андрей Викторович. Ведущий инженер объекта выбыл по состоянию здоровья. Нам нужен человек вашего профиля вчера. Группа отправляется во вторник утром. Зарплата на испытательный срок — сто пятьдесят, со второго месяца — двести. Билеты за наш счет. — Во вторник? — Андрей сглотнул. — Это слишком быстро. Мне нужно обсудить… — Понимаю, — мягко перебил Дмитрий. В его тоне не было давления, только дружеское сочувствие. — Но поймите и вы: объект федеральный. Места уходят за часы. У меня на линии еще двое из Новосибирска. Но ваш опыт инженера-мостовика нам подходит идеально. Решайте сегодня. Если «да» — через час жду скан паспорта для оформления пропуска.
Андрей посмотрел на Лизу. Змей запутался в порыве ветра и начал стремительно падать, судорожно дергаясь на своей тонкой нитке. Девочка расстроенно вскрикнула, пытаясь удержать его, но яркая бумага уже пикировала вниз, к холодной воде Иртыша.
Он перевел взгляд на Татьяну. Она открыла глаза и смотрела прямо на него. В её взгляде уже не было покоя — только нарастающая тревога. Она всё поняла по его позе, по тому, как он прижимал трубку к уху.
— Андрей? — позвала она, и её голос дрогнул.
В этот момент Андрей увидел всё сразу: неоплаченные счета на кухонном столе, рваные кроссовки дочери, серые будни в проектном бюро, где его ценят меньше, чем старый ксерокс. И эту трассу в тайге — сверкающую, как путь к спасению.
— Я согласен, — выдохнул он в трубку. — Я буду во вторник.
— Отличный выбор, коллега. Жду документы.
Связь оборвалась. Андрей медленно опустил руку.
Солнце, еще минуту назад греющее спину, внезапно скрылось за плотной грядой туч. На берег навалился резкий, ледяной порыв ветра — типичный омский «хиус», от которого не спасает никакая куртка. Лиза стояла у воды, глядя на обрывок лески в своих руках. Змей исчез, унесенный течением.
— Пап, он уплыл, — тихо сказала она.
Татьяна поднялась с пледа, обхватив себя руками за плечи. Она не спрашивала «кто звонил». Она просто смотрела на мужа, и в её глазах отражалось то же самое свинцовое небо, что и в реке.
Андрей посмотрел на Иртыш. Могучая река текла на север, в неизвестность, в холодную пустоту. Он стоял на её берегу и понимал: всё, что было «до», закончилось здесь и сейчас. Это был его нулевой километр. Точка отсчета, от которой дорога ведет либо к триумфу, либо в пропасть.
Ему стало очень холодно.
Квартира погрузилась в тяжелый, липкий сон. В три часа ночи тишина в панельном доме становится осязаемой — слышно, как гудят провода в стенах и как капает вода у соседей сверху. Андрей стоял посреди комнаты перед старой спортивной сумкой с обтрепанными углами. Вещей было немного: пара сменного белья, теплый свитер, связанный матерью, и походная бритва.
В боковой кармашек он бережно втиснул чистый блокнот в грубом кожаном переплете — подарок Лизы на прошлый день рождения. Тогда он показался ему бесполезным, а теперь Андрей чувствовал: ему нужно будет на чем-то фиксировать реальность, чтобы не сойти с ума в бесконечных лесах.
Он выпрямился и в последний раз поднял взгляд на потолок. В слабом свете уличного фонаря трещина над кроватью больше не выглядела просто строительным браком. Теперь это был темный, бездонный разлом, расколовший его жизнь на «до» и «после». Андрей вдруг понял: он не собирается заделывать эту трещину. Он уже стоит внутри неё, и этот пролом ведет в пустоту, из которой нет обратного пути.
Он застегнул молнию сумки. Звук прозвучал как выстрел.
Глава 2. «Контракт»
Запись из дневника:
«Обход — каждые сорок минут. Стук тяжелых ботинок по дощатому настилу между бараками напоминает работу поршня. Три человека в смене. У них нет имен, только функционал. В руках — резиновые дубинки ПР-73, на поясах — кобуры и наручники. Они не смотрят в глаза, они сканируют периметр.
При приеме «на объект» процедура была отлажена: личный досмотр, часов и ножей. Телефон оставляют – здесь, без электрической зарядки и, хотя бы небольшого намека на сотовую сеть, это бесполезные кирпичи. Паспорта ушли в сейф администрации «для регистрации в погранзоне». Теперь я — это номер в ведомости и объем выработки.
Вспоминаю офис в Омске. Дмитрий пах кожей и успехом. Здесь пахнет только мокрой псиной от ищеек и пролитой соляркой. Ирония в том, что кожаные папки вербовщика и ремни охранников сделаны из одного и того же материала. Просто один должен ласкать руку, а другой — сечь по спине. Система едина, меняются только инструменты».
Бизнес-центр на окраине центрального района Омска когда-то был советским НИИ. От него в наследство остались бесконечные коридоры с выщербленным линолеумом и тяжелые двери, обитые дерматином. Андрей поднялся на четвертый этаж. Таблички на дверях пестрели названиями: «Юридические услуги», «Массаж», «Бухгалтерия плюс». Нужная ему дверь — 402 — была абсолютно голой. Ни названия фирмы, ни графика работы. Только приклеенный скотчем клочок бумаги с цифрой «402».
Андрей коротко постучал и, не дожидаясь ответа, нажал на ручку.
Контраст между обшарпанным коридором и внутренним пространством кабинета ударил по органам чувств. Первым был запах — агрессивный, дорогой, бьющий в нос смесью свежемолотого кофе из капсульной машины и тяжелого мужского парфюма с нотками амбры. Так пахнет в автосалонах премиум-класса, где воздух кажется слишком плотным для обычного человека.
В кабинете царила стерильная, почти хирургическая пустота. Здесь не было ни горшков с цветами, ни папок на полках, ни личных фотографий на столе. Один стол из белого ламината, один ультратонкий ноутбук и два кресла. Одно — дешевое, для посетителей. Другое — огромное, обтянутое черной кожей, похожее на трон.
— Андрей Викторович! Ну наконец-то! — Дмитрий поднялся навстречу, сияя голливудской улыбкой.
Он выглядел как ожившая реклама успеха: идеально выглаженная сорочка, запонки, которые стоили больше, чем вся мебель в этом здании, и взгляд — открытый, дружелюбный, почти братский. Дмитрий не просто пожал Андрею руку — он накрыл его ладонь своей второй рукой, создавая иллюзию глубокого доверия.
— Присаживайтесь. Кофе? Арабика, спецзаказ. Нам нужно быть в тонусе, впереди великие дела.
Дмитрий щелкнул кнопкой кофемашины. Андрей сел. Окно за спиной Дмитрия выходило на внутренний двор-колодец. В полуметре от стекла стояла глухая кирпичная стена соседнего здания, покрытая плесенью и следами копоти. Естественного света не было совсем, зато настольная лампа на столе — футуристический стержень из матового алюминия — была развернута так, что била Андрею прямо в глаза. Он щурился, чувствуя себя как на допросе, хотя голос Дмитрия продолжал литься мягким медом.
— Вы инженер, Андрей Викторович, — Дмитрий развернул ноутбук экраном к гостю. — Вы оцените масштаб. Это не просто дорога. Это хребет новой экономики.
На экране вспыхнули 3D-рендеры. Трасса «Восток» выглядела как черная лента, идеально вписанная в изумрудную тайгу. Развязки напоминали математические формулы, мосты — струны гигансткой арфы. Все было отрисовано с пугающим совершенством. Никакой грязи, никаких бараков, никакой солярки. Только прогресс.
— Ваша задача — контроль бетонных работ на четырнадцатом участке, — Дмитрий постучал пальцем по экрану. — Там сложные грунты, нужен ваш глаз. Мы платим за мозги, Андрей Викторович. За ваш диплом и за ваше умение держать дисциплину.
Андрей смотрел на чертежи, и инженер внутри него невольно откликался на этот зов. Масштаб действительно впечатлял. Это было то самое «созидание», ради которого он когда-то пошел в профессию, а не бесконечные переделки чужих гаражей и расчеты фундаментов для частных бань.
— Нам нужны профи, — продолжал Дмитрий, прихлебывая кофе. — Люди, которые не боятся трудностей. Там сурово, не буду врать. Тайга, гнус, мужики бывают разные. Но и вознаграждение соответствующее. Для Омска это космос, сами понимаете. Вы подписываете контракт — и со следующей недели вы уже не должник, вы — элита стройки.
Дмитрий замолчал, давая Андрею возможность насладиться картинкой на экране. В этой тишине отчетливо слышалось, как за окном капает вода по ржавому карнизу. Глухая кирпичная стена напротив казалась надгробной плитой, но ослепительный свет лампы и сверкающая на мониторе Москва-Сити заставляли Андрея верить: выход именно здесь, в этом стерильном кабинете, пахнущем кожей и успехом.
Дмитрий извлек из ящика стола пухлую папку из черного винила. Он положил её перед Андреем и раскрыл с таким видом, будто презентовал редкое издание Библии. Внутри — стопка безупречно белых листов, пахнущих свежим тонером и типографской краской.
— Юридические формальности, — Дмитрий небрежно махнул рукой, пододвигая к Андрею тяжелую перьевую ручку из матового металла. — Контракт типовой, но вычитанный нашими юристами до запятой. Всё прозрачно.
Андрей взял верхний лист. Бумага была плотной, дорогой. Он попытался сосредоточиться на пункте 1.2 «Обязанности сторон», но буквы начали слегка плыть под агрессивным светом настольной лампы.
— Кстати, о бонусах, — вкрадчиво начал Дмитрий, не давая тишине затянуться. — Мы ввели систему квартальных премий. Если ваш участок идет с опережением графика хотя бы на три процента, к базовой ставке падает еще тридцать. Вы инженер опытный, для вас это семечки. Плюс полный соцпакет: трехразовое горячее питание, медицинская страховка…
Андрей кивнул, перелистывая страницу. Его взгляд зацепился за абзац в самом низу, набранный шрифтом на пару кеглей меньше основного.
— «Для обеспечения сохранности личных документов и предотвращения их порчи в условиях дикой местности, паспорт и трудовая книжка передаются на ответственное хранение в отдел кадров объекта на весь срок действия контракта»… — вслух прочитал Андрей. Он поднял глаза. — Зачем это? Я могу сам за своим паспортом присмотреть.
Дмитрий не смутился ни на секунду. Он лишь сочувственно улыбнулся, подавшись вперед.
— Андрей Викторович, вы когда-нибудь были в настоящей тайге? Там не просто «дикая местность». Там влажность такая, что бумага превращается в тряпку за неделю. А медведи? А пожары? Это режимный объект, погранзона. Потеряете паспорт — и вы застрянете там на годы, пока консульство будет подтверждать вашу личность. Мы бережем вашу свободу, понимаете? Чтобы вы не думали о бумажках, а думали о бетоне. Сейфовое хранение — это стандарт для таких проектов. Это гарантия вашего спокойного возвращения.
Дмитрий говорил так убедительно, что сомнения Андрея показались ему самому какой-то мелочной, старческой подозрительностью. В самом деле, что он вцепился в этот паспорт? Главное — работа. Главное — деньги.
— И вот здесь еще, — Дмитрий быстро перелистнул на седьмую страницу, ткнув пальцем в графу «Прочие условия». — Проживание в закрытом городке. Опять же, техника безопасности. Объект федеральный, лишние глаза нам не нужны.
— Закрытый городок? — переспросил Андрей. — Ну, — Дмитрий рассмеялся, — это звучит страшно, а на деле — уютные модульные домики. Просто за периметр без пропуска не выйти. Но зачем вам выходить? Вокруг на триста километров только сосны и волки. Всё необходимое есть на месте. Магазин, баня, даже спутниковый интернет в кают-компании. Отдохнете от городской суеты, заработаете на мечту дочери и вернетесь героем.
Дмитрий положил руку на плечо Андрею. Рука была теплой, тяжелой, властной.
— Подписывайте, Андрей. Не тратьте наше время на крючкотворство. — Поезд на восток уходит через два дня, — Дмитрий мягко, но настойчиво подтолкнул Андрея к выходу, сложив подписанный контракт в папку. — Вагон СВ, всё оплачено. Вы с нами?
Андрей лишь кивнул. Слово «поезд» отозвалось в голове глухим стуком колес.
Андрей посмотрел на пустую графу внизу листа. Где-то там, в другой части города, Татьяна сейчас, наверное, считала копейки на кассе, а Лиза рисовала свои недосягаемые небоскребы.
Он взял ручку. Она была необычно тяжелой, холодной и какой-то неумолимой. Андрей прижал перо к бумаге. Чернильный след лег жирно, густо, словно впитываясь не в волокна целлюлозы, а в саму кожу его ладони. В этот момент ему показалось, что он не просто подписывает трудовой договор, а наносит на себя невидимое клеймо. Механизм пришел в движение.
— Вот и отлично! — Дмитрий мгновенно выхватил контракт, будто боялся, что Андрей передумает. — С почином, коллега. Во вторник в восемь утра на вокзале. Начнем новую жизнь.
Андрей встал. Лампа всё так же слепила глаза, а за окном по-прежнему стояла немая кирпичная стена, но теперь она казалась ему частью декораций, которые он только что официально согласился покинуть.
На кухне Карповых стоял густой запах жареного лука и запеченного в фольге мяса. Этот аромат всегда ассоциировался у Андрея с праздником, но сегодня он казался неуместным, почти поминальным. Татьяна двигалась по тесному пространству кухни с пугающей скоростью, словно боялась остановиться и столкнуться с тишиной.
— Тань, ну куда столько? — Андрей кивнул на гору свертков на столе. — Там вагон-ресторан, питание на объекте. Я же не в блокадный Ленинград еду. — Ешь, что дают, — отрезала она, не оборачиваясь. Её голос звучал глухо, как из-под подушки. — Рестораны у него… Знаем мы эти рестораны. Соль возьми, я в спичечный коробок насыпала. Мало ли.
Андрей попытался улыбнуться, подошел сзади, хотел положить руки ей на плечи, но Татьяна резко дернулась в сторону, открывая шкаф. Контакт не состоялся. Воздух между ними был наэлектризован так, что, казалось, поднеси спичку — и всё взлетит на воздух.
— Вот увидишь, приеду через полгода — закатим пир в «Глобусе», — бодро произнес он, пытаясь пробить эту стену отчуждения. — Будем заказывать всё самое дорогое. Официанта на «вы» называть.
— Полгода, — тихо повторила она, наконец остановившись. — Ты хоть понимаешь, сколько это? Ты дольше чем на неделю нас никогда не оставлял.
В этот момент в дверях появилась Лиза. Она выглядела совсем маленькой в своей растянутой домашней футболке. Андрей почувствовал, как сердце предательски сжалось. Он жестом подозвал её к себе.
— Подойди-ка сюда, художник.
Лиза подошла, и Андрей взял её ладони в свои. Пальцы у неё были холодными, перепачканными в графите.
— Послушай меня внимательно, — он старался, чтобы его голос звучал как голос человека, у которого всё под контролем. — Это не просто командировка. Это наша большая стройка. И когда я вернусь, мы первым делом идем в магазин. Не за кроссовками, не за продуктами. Мы берем тот самый ноутбук. Помнишь, ты показывала? Самый мощный, с огромным экраном. Чтобы ты могла свои небоскребы не карандашом мучить, а в 3D крутить. Понимаешь? Это будет твой рабочий инструмент. Ты у меня в Москву не просто девочкой из Омска поедешь, а профи.
Лиза смотрела на него снизу вверх. В её глазах не было радостного предвкушения. В них застыла какая-то странная, совсем не детская тревога — будто она знала что-то, чего не знал он. Она не вырывала рук, но и не сжимала его ладони в ответ.
— Я верю, пап, — прошептала она. — Только… не потеряйся там.
Она полезла в карман и протянула ему маленькую, странную фигурку. Это был кот, вырезанный из старой винной пробки, с глазами-бусинками и неровными ушами.
— Это от сглаза. Учительница говорила, такие вещи путь охраняют. Спрячь его.
Андрей взял корявого кота и медленно опустил его в нагрудный карман куртки, висевшей на спинке стула. Прямо под контракт с «Магистралью».
— Теперь точно не потеряюсь, — сказал он, сглатывая ком в горле.
Он посмотрел вверх. Трещина на потолке в желтом свете старой люстры казалась глубоким шрамом. В эту минуту ему почудилось, что дом тихонько стонет под напором ветра, а стены начинают медленно, неощутимо расходиться в стороны.
Рассвет над железнодорожными путями был цветом сырой стали. Омский вокзал, окутанный сизым паром от уходящих составов, жил своей привычной, суетливой жизнью, но для Андрея мир сузился до размеров платформы. Воздух был колючим, пропитанным запахом мазута, пережаренных пирожков и близкой зимы.
У тринадцатого вагона поезда «Москва — Владивосток» уже сгрудилась толпа. Андрей приглядывался к своим будущим коллегам, пытаясь угадать в них соратников или врагов. Группа была пестрой и пугающе разношерстной. Рядом с ним стоял угрюмый мужчина с лицом, изборожденным глубокими морщинами, и тяжелыми кулаками — типичный «бетонщик» со стажем. Чуть поодаль переминались с ноги на ногу двое парней помоложе в ярких спортивных костюмах, нервно куривших одну за другой. И тут же — мужчина в очках, в такой же поношенной городской куртке, как у Андрея, который судорожно сжимал ручку старого чемодана. Всех их объединяло одно: взгляд, устремленный в никуда, и печать отчаяния, которую не мог скрыть даже утренний бодряк.
Дмитрий выделялся на этом сером фоне, как инородное тело. Одетый в стильное пальто, он стоял у подножки вагона с кожаным планшетом в руках. Он больше не улыбался той широкой «офисной» улыбкой; теперь он действовал четко и сухо.
— Карпов! — выкрикнул он, не поднимая глаз от списка. — Здесь? Проходите в вагон, третье купе.
Андрей обернулся к семье. Татьяна стояла, вцепившись в рукав его куртки, бледная, с темными кругами под глазами. Лиза замерла рядом, спрятав подбородок в высокий воротник пальто.
— Всё, — выдохнул Андрей. — Пора.
Татьяна вдруг шагнула к нему и обняла так сильно, что у него перехватило дыхание. В этом объятии не было нежности — только дикий, животный страх. Она целовала его в щеки, в лоб, в губы, исступленно и горько, словно пыталась передать ему всё свое тепло, которого должно было хватить на долгие месяцы разлуки. Это был поцелуй женщины, провожающей мужа не на заработки, а в пекло, откуда не возвращаются.
— Обещай мне, — прошептала она ему в самое ухо. — Просто обещай, что вернешься. Плевать на деньги. Просто вернись.
— Вернусь, Тань. Куда я денусь? — он попытался отшутиться, но голос сорвался.
Он быстро поцеловал Лизу в макушку, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. Не оглядываясь, он подхватил сумку и шагнул на обледенелую подножку. Дмитрий проводил его коротким, оценивающим взглядом и сделал пометку в своем планшете.
Вагон встретил его запахом хлорки и несвежего белья. Как только Андрей переступил порог, проводник с грохотом задвинул тяжелую дверь. Железный засов лязгнул так сухо и окончательно, что Андрею на мгновение стало нечем дышать. Это был звук тюремного замка, отрезавший его от мира живых людей, от смеха Лизы и тепла Тани. С той стороны двери осталась его жизнь, с этой — только лязг железа и неизвестность. Андрей нашел свое место, бросил сумку на полку и прильнул к холодному стеклу. Поезд содрогнулся. Сначала медленно, почти неощутимо, перрон начал уплывать назад.
Он видел их сквозь мутное, покрытое разводами окно. Татьяна стояла неподвижно, прижав руки к груди. Лиза вдруг сорвалась с места и пробежала несколько шагов вслед за вагоном, отчаянно маша рукой. Андрей прижал ладонь к стеклу, пытаясь накрыть ею их силуэты.
Поезд набирал ход. Фигурки жены и дочери становились всё меньше. Вот они слились в одно темное пятно на фоне серого вокзала, вот превратились в крошечные точки, и, наконец, Омск исчез за поворотом, сменившись бесконечными рядами ржавых гаражей и голых тополей.
Андрей сел на полку. В купе было тихо — его попутчики так же молча смотрели в окна. Он достал из бокового кармана сумки новый блокнот, который подарила Лиза. На первой, ослепительно белой странице, он твердым почерком вывел первую запись:
«24 октября. Поезд уходит на восток. Назад дороги нет. Всё будет хорошо. Я справлюсь».
Он закрыл блокнот и спрятал его под подушку. В кармане куртки он нащупал деревянного кота — оберег Лизы. Поезд монотонно застучал на стыках, отсчитывая километры его новой, неизвестной жизни.
Глава 3. «Серый транзит»
Запись из дневника:
«Сегодня утром, когда чистил зубы у ледяного умывальника, в раковину выплюнул розовую пену вместе с крохотным осколком коренной пятерки. Эмаль сдается первой. Тело — это конструкция, а любая конструкция без должного обслуживания начинает сыпаться. Нехватка витамина С и этот постоянный привкус химии в воде делают свое дело. Кожа на руках стала похожа на пергамент: сухая, покрытая мелкими трещинами, которые не заживают неделями. Химические присадки для бетона разъедают всё, к чему прикасаются. Мы здесь пропитываемся щелочью насквозь.
Но страшнее физического распада — распад личный. Здесь происходит тихая смерть имен. Моё «Андрей Викторович» осталось в купе СВ-вагона, зажатое между чистыми простынями. В сером нутре вертолета, который вез нас в неизвестность, я еще был «Инженером» — должностью, за которую цепляются, чтобы сохранить достоинство. Но здесь, на Объекте, и это стерлось. Теперь я — «Ноль-Четырнадцатый». Просто цифровой код на серой нашивке, функция для заливки бетона, биомеханический узел в огромной машине. Функция не нуждается в имени. Функция не должна чувствовать боли. Я смотрю на свои руки и больше не узнаю в них рук того человека, который обнимал жену на перроне. Это клешни механизма. Если я перестану писать, я окончательно стану цифрой».
СВ-вагон поезда «Москва — Владивосток» напоминал стерильный кокон, отделяющий Андрея от тягот его прошлой жизни. Здесь всё было иначе: мягкие диваны с бархатистой обивкой, тяжелые шторы с золотистыми кистями и тишина, которую лишь изредка нарушал деликатный стук колес. В Омске такой уровень комфорта всегда казался Андрею атрибутом жизни «других людей» — тех, кто не считает копейки до зарплаты. Сейчас же он принимал это как должное, как аванс за те свершения, что ждали его впереди.
Он лежал на нижней полке, вытянувшись во весь рост, и смотрел, как за окном проплывает бесконечная рыжая палитра октябрьского леса. Белые березовые стволы мелькали ритмично, словно кадры старой кинопленки. Белизна простыней была ослепительной — в их квартире Татьяна давно уже не могла добиться такой свежести, как ни старалась. Андрей чувствовал, как напряжение последних недель медленно вымывается из его мышц, сменяясь приятной негой.
Дверь купе мягко отъехала в сторону. Вошел Стас — его попутчик, парень лет двадцати пяти с модной стрижкой и цепким, живым взглядом. На нем были новые джинсы и худи с логотипом престижного университета. В руках Стас держал два стакана в тяжелых серебристых подстаканниках.
— Андрей Викторович, не спите? — Стас улыбнулся, и в его улыбке было столько юношеского азарта, что Андрею на мгновение стало неловко за свою недавнюю угрюмость. — Принес чаю. Проводница сказала, это особый сбор.
— Спасибо, Стас. Садись, — Андрей приподнялся, принимая стакан.
Чай был горячим, ароматным, с отчетливой ноткой лимона. Подстаканник приятно холодил пальцы своим весом. Это был символ стабильности, символ старой, еще советской надежности железнодорожного ведомства.
— Ну что, — Стас отхлебнул чаю и кивнул на окно. — Летим навстречу новой жизни. Я, честно говоря, до конца не верил, пока на вокзале Дмитрий мне билеты не всучил. Думал, очередная контора-пустышка. Но СВ... Это серьезный подход. У них явно бюджеты не из регионального корыта.
— Да, масштаб чувствуется, — согласился Андрей. — Ты геодезист, верно?
— Диплом с отличием, — не без гордости подтвердил Стас. — В Новосибирске пробовал пристроиться, но там либо за копейки колышки забивать в котлованах под человейники, либо по связям. А здесь — трасса «Восток»! Вы же слышали, это проект уровня БАМа, только на новых технологиях. Я когда рендеры увидел, у меня руки зачесались. Лазерное сканирование, спутниковое позиционирование... Дмитрий сказал, оборудование будет топовое, швейцарское.
— Leica или Trimble? — со знанием дела уточнил Андрей, чувствуя, как в пальцах просыпается забытый зуд работы с качественным инструментом.
— Обещали последние модели с лазерным сканированием в реальном времени, — Стас закивал так интенсивно, что чуть не расплескал чай. — Представляете? Никаких больше теодолитов времен царя Гороха и замерзших нивелиров. Мы будем «шить» трассу с точностью до миллиметра. Дмитрий говорил, там такие допуски, будто мы не дорогу в лесу кладем, а адронный коллайдер монтируем. Это же космос!
Андрей усмехнулся. Ему нравился этот юношеский запал. Он и сам начал представлять, как разворачивает на капоте вахтовки чертежи, напечатанные на плотном латексе, защищенном от влаги.
— Мой участок — четырнадцатый, — Андрей задумчиво постучал пальцами по стеклу стакана. — Дмитрий на собеседовании напирал именно на него. Там трасса упирается в пойму северной реки, и проект предусматривает капитальный мостовой переход. Дорога без моста — это просто асфальт в никуда. Мост — это хребет всей системы. Моя специальность как раз «Мосты и тоннели», так что, Стас, мы с тобой будем работать в связке. Ты даешь точки, я ставлю опоры.
— Шикарно! — Стас хлопнул ладонью по столу. — Значит, не зря нас в одно купе поселили. Слаживают коллектив еще до прибытия. Знаете, я матери пообещал, что через полгода квартиру ей в центре куплю. Ну, или хотя бы взнос внесу такой, чтобы не на тридцать лет ипотека. Мы за эти полгода заработаем больше, чем наши отцы за десять лет в своих НИИшках.
Андрей слушал его, и внутри него просыпался тот самый азартный инженер, которого он похоронил под грудой неоплаченных квитанций. Ему вдруг показалось, что он не едет «от безнадеги», а возвращается в строй. Что он — герой тех самых советских романов, где молодые и волевые люди строят города среди тайги, не ради денег, а ради движения вперед.
— Я два года в СибСтрое эти мосты только на ватмане видел, — сказал Андрей, и его голос окреп. — Муку в ступе толкли. А здесь — живой проект, суровая натура. Я хочу этот мост увидеть в металле и бетоне. Хочу знать, что он стоит, потому что я так рассчитал.
— Во-во! И деньги! — Стас снова засиял. — Знаете, что самое крутое? Там же закрытая зона. Никаких тебе проверяющих, никаких левых субподрядчиков с дешевой рабочей силой. Свои люди, свой мир. Дмитрий намекнул, что если хорошо себя покажем, то после трассы нас заберут в головной офис, в Москву.
Андрей посмотрел на свое отражение в окне. На фоне темнеющего леса его лицо казалось моложе. Тени под глазами разгладились. Он представил, как Лиза будет бегать по коридорам той самой художественной школы в Москве, как Татьяна перестанет судорожно сжимать чеки из супермаркета.
— Всё будет хорошо, Стас, — тихо, но уверенно произнес он. — Мы профессионалы. Мы им нужны.
Поезд шел плавно. Чай в подстаканниках почти не колыхался. Эта иллюзия стабильности была настолько совершенной, что когда за окном начали сгущаться сумерки, и редкие огни станций стали напоминать искры от далекого костра, Андрей не почувствовал тревоги. Он чувствовал только предвкушение. Он еще не знал, что эта вагонная тишина — лишь затишье перед прыжком в бездну, а белые простыни — последняя чистая вещь, которой он коснется в ближайшие месяцы.
Иллюзия благополучия лопнула в три часа ночи, когда поезд, скрипнув тормозами, замер у перрона, которого не было в расписании. Проводница, еще вчера улыбчивая и предупредительная, теперь смотрела сквозь Андрея, коротким жестом указывая на выход. Сонный Стас, потирая заспанные глаза, едва успел подхватить свой модный рюкзак.
Как только они ступили на бетонные плиты платформы, состав, не медля ни секунды, дернулся и начал набирать ход. Красные габаритные огни последнего вагона быстро растворились в густой, как деготь, сибирской ночи, оставив группу из двенадцати человек в оглушительной, звенящей тишине.
Это место не было похоже на станцию. Заброшенный полустанок где-то в Восточной Сибири: покосившийся навес, заколоченные окна вокзального здания и единственная лампочка, раскачивающаяся на ветру и отбрасывающая на бетон дерганые, изломанные тени. Вокруг, на сотни километров, застыл океан тайги, чей хвойный дух здесь перемешивался с запахом гнили и старого железа.
Лоск «Магистрали», золотистые кисти штор и запах дорогого чая остались там, в ушедшем поезде. Здесь реальность пахла холодом и чужим безразличием.
— Это что, уже объект? — негромко спросил Стас, кутаясь в свое худи. В его голосе больше не было азарта, только растерянность.
Вместо ответа из тени вокзального здания вышли трое. На них был камуфляж без каких-либо шевронов, знаков различия или именных нашивок. Лица — вырубленные из камня, глаза — пустые, отражающие лишь тусклый свет качающейся лампы. Один из них, приземистый, с непропорционально длинными руками и шрамом, рассекающим бровь, вышел вперед. В руках он держал тяжелый фонарь-прожектор.
— В одну шеренгу! Живо! — Голос у него был сорванный, наждачный, не терпящий возражений.
Группа зашевелилась. Люди, еще вчера чувствовавшие себя элитой, инженерами и квалифицированными рабочими, теперь испуганно жались друг к другу, выстраиваясь вдоль щербатого края платформы.
— Сумки на бетон. Открыть. Вещи к осмотру, — последовала новая команда.
— Слышь, командир, — вперед вышел коренастый мужчина, один из тех «пропитых работяг», которых Андрей заметил еще в Омске. — Мы вообще-то на вахту приехали, а не на зону. У нас в контракте про досмотр личных вещей ничего не сказано. Имеем право…
Он не успел договорить. Старший группы в камуфляже сделал один короткий шаг. Он не ударил, не замахнулся. Он просто вплотную подошел к работяге и посмотрел ему в глаза. Это был взгляд хищника, изучающего кусок мяса — холодный, лишенный даже зачатков человеческой эмоции. Прожектор в его руке вспыхнул, ослепив мужчину.
— Здесь твои права закончились в тот момент, когда ты сошел с подножки, — тихо, почти ласково произнес человек со шрамом. — Еще один звук — и поедешь обратно. Пешком. По шпалам. До самого Омска. Понял?
Работяга сглотнул, его кадык судорожно дернулся. Он медленно опустил голову и попятился назад в строй. Сопротивление было подавлено, даже не начавшись. Андрей почувствовал, как по спине пробежал липкий холодок. Это не было обычным хамством охраны — это была система, отлаженная до автоматизма.
— Сумки! — рявкнул Старший.
Ветер усилился, и старая жестяная вывеска на здании вокзала заскрежетала, издавая звук, похожий на предсмертный хрип. Стас дернулся от этого звука, едва не выронив рюкзак. Андрей боковым зрением заметил, как остальные рабочие — еще вчера бодрые, похвалявшиеся своим стажем и умением «договориться с кем угодно» — сдулись, втянули головы в плечи. Здесь, в этой бездонной сибирской пустоте, их прошлые заслуги весили меньше, чем пыль на шпалах. Они стояли на островке тусклого света, окруженные враждебной, непроницаемой стеной леса, и понимали: кричать здесь бесполезно. Никто не придет. Поезд, унесший с собой тепло, свет и остатки их гражданских прав, уже был в десятках километров отсюда, разрезая тьму своим мощным прожектором, стремясь к городам, где люди всё еще спят в своих постелях.
Андрей медленно опустился на колени и расстегнул молнию своей старой спортивной сумки. Тонкие пальцы человека в камуфляже начали бесцеремонно ворошить его вещи. Свитер, связанный матерью, был отброшен в сторону, бритвенный станок со звоном упал на бетон.
Охранник замер, нащупав в боковом кармане блокнот в кожаном переплете. Андрей затаил дыхание. Его сердце колотилось где-то в горле.
— Это что? — Охранник выудил блокнот, повертел его в руках под светом лампы.
— Дневник. Чистый, — голос Андрея звучал хрипло. — Инженерные записи делать. Графики, расчеты…
Старший группы усмехнулся, обнажив неровные зубы, и бросил блокнот обратно в сумку.
— Графоман, значит. Ну-ну. Пиши, «инженер». Главное, чтобы бетон схватился, а то писаниной своей дыры не залатаешь.
Досмотр продолжался еще полчаса. Охранники методично проверяли каждый карман, каждую складку одежды. У Стаса отобрали дорогой пауэрбанк («не положено, техника безопасности»), у кого-то из рабочих конфисковали складной нож. Всё это делалось молча, с какой-то механической эффективностью.
Андрей смотрел на Стаса. Тот стоял бледный, его губа мелко дрожала. Молодой геодезист, мечтавший о швейцарском оборудовании и квартире в центре, сейчас выглядел как нашкодивший школьник. Его мир, состоящий из лазерных сканеров и перспектив, рушился здесь, на этом грязном бетонном пятачке.
Когда осмотр был закончен, Старший выключил прожектор. Темнота снова навалилась на платформу, став еще тяжелее.
— Значит так, стадо, — Старший обвел группу взглядом. — С этой минуты вы — собственность «Магистрали». Забудьте, кем вы были там, в «цивилизации». В своих офисах или на обжитых стройках. Здесь земли нет, здесь только зона интересов. Кто работает — ест. Кто умничает — кормит гнус. Сейчас грузимся в транспорт. Лишних вопросов не задавать. За попытку самовольного ухода со стоянки — огонь на поражение без предупреждения. Всем ясно?В тишине было слышно только, как ветер свистит в проводах и как где-то в лесу ухает сова. Никто не ответил. Люди стояли, вцепившись в свои сумки, ставшие внезапно тяжелыми и бесполезными.
Андрей поднял голову и посмотрел на здание вокзала. Сквозь щели в досках, которыми были забиты окна, ему почудилось чье-то движение. Словно кто-то невидимый наблюдал за ними из этой темноты, подсчитывая их, как поголовье скота, привезенного на убой.
— Шевелись! — Охранник толкнул Андрея в плечо, направляя его в сторону темнеющей за путями тропы.
Андрей закинул сумку на плечо. Трещина на потолке в его спальне теперь казалась ему раем. Там был уютный, предсказуемый мир, в котором самым страшным было списание ипотеки. Здесь же он почувствовал запах настоящей беды — первобытной, лишенной логики и пощады. Он сделал первый шаг по шпалам, и звук его ботинок о щебень прозвучал как обратный отсчет.
Холод пробирал до костей, но Старший не давал команды двигаться к транспорту. Вместо этого он выудил из тени вокзального крыльца серый пластиковый ящик, какие обычно используют на складах для метизов или инструментов. Ящик глухо стукнул о бетонную плиту перрона прямо перед ногами Андрея.
— Главная формальность, — голос Старшего под аккомпанемент дребезжащей лампы звучал пугающе обыденно. — Документы. Паспорта, военники, трудовые. Всё сюда.
По толпе прошел шелест. Это не был ропот протеста, скорее — коллективный вздох тревоги. Люди инстинктивно прижали руки к карманам, к тем местам, где под слоями одежды теплилась их последняя связь с государством, законом и домом.
— Слышь, командир, — заговорил Стас, его голос сорвался на высокий регистр, обнажая скрытую истерику. — Нам в Омске говорили, что паспорта только покажут пограничникам. Что это формальность... Зачем забирать?
Старший медленно повернул голову к геодезисту. Луч его фонаря мазнул по лицу парня, заставив того зажмуриться.
— Кто говорил? — вкрадчиво спросил охранник. — Дима? Дима в костюме ходит и кофе пьет. А здесь погранзона, режимный объект особого назначения. Глубина — триста километров от ближайшего жилья. Документы идут спецсвязью в управление ФСБ для окончательного допуска. Потеряешь ксиву в тайге — ты для государства перестанешь существовать. Мы их бережем. Для вашей же безопасности.
Он сделал паузу, и в этой тишине было слышно, как гудит высоковольтная линия где-то в лесу.
— А теперь — живо. Кто не сдал, тот контракт аннулирует здесь и сейчас. Дорогу домой найдете сами. Медведи в это время года как раз ищут, кем бы подзаправиться перед спячкой. Шаг вперед по одному.
Первым двинулся Михалыч. Его рука, тяжелая и мозолистая, заметно дрожала, когда он вытаскивал потрёпанную бордовую книжицу. Паспорт упал на дно ящика с сухим, почти бумажным звуком, который в ночной тишине показался Андрею грохотом обвала. За ним потянулись остальные. Люди шли к ящику как к эшафоту, отдавая самое ценное, что у них было — свое право на имя и свободу передвижения.
Когда подошла очередь Андрея, он на мгновение замер. Рука в кармане куртки нащупала знакомый рельеф обложки. Этот маленький предмет был его щитом. Пока паспорт был при нем, он оставался Андреем Викторовичем Карповым, инженером-мостовиком, жителем Омска, налогоплательщиком, отцом и мужем. Без него он превращался в биологический объект, перемещаемый в пространстве по воле чужих людей.
Андрей вынул документ. Под тусклым светом лампы золотой герб на обложке казался выцветшим и тусклым. Он почувствовал странную, почти физическую боль в груди, когда его пальцы разжались. Паспорт приземлился поверх чьего-то военного билета.
В ту же секунду карман куртки опустел. Эта внезапная легкость была пугающей. Андрей невольно похлопал себя по боку, надеясь, что это ошибка, что документ всё еще там, но пальцы натыкались лишь на пустоту подкладки. Это была юридическая смерть. Без бумажки, подтверждающей его личность, он больше не мог купить билет на поезд, не мог обратиться в полицию, не мог даже доказать, что он — это он. В глазах системы он обнулился.
— Карпов? — Старший заглянул в паспорт, сверившись со списком на планшете. — Проходи дальше.
Андрей смотрел, как Старший небрежно перелистывает страницы его паспорта. Тот зацепился взглядом за штамп о браке, за вписанное имя дочери. Секундная заминка — и страница с фотографией была оцифрована холодным взглядом охранника. Для этого человека вся жизнь Андрея, зафиксированная в печатях и записях, была лишь набором данных для ведомости. В этот момент Андрею захотелось вырвать документ обратно, закричать, броситься в темноту лесов, лишь бы не отдавать эту маленькую книжицу. Он представил, как Татьяна ждет его звонка, как она верит, что он под защитой закона. Но закон остался в Омске. Здесь, на заброшенной платформе, единственным законом был этот пластиковый ящик и человек с фонарем. Передача паспорта ощущалась как добровольное согласие на рабство, как подпись под приговором, который он сам себе вынес, стремясь спасти семью. Теперь его семья была за тысячи километров, а он — здесь, без имени и прав, один на один с равнодушной тайгой.
Стас шел за ним, шмыгая носом. Он бросил свой паспорт в ящик так, словно избавлялся от чего-то грязного, стараясь не смотреть на охранника. Его юношеский лоск окончательно померк под слоем сибирской пыли и страха.
Старший закрыл ящик крышкой и трижды обмотал его широким серым скотчем. Звук разрываемого скотча — резкий, визгливый — окончательно подвел черту под их прошлой жизнью.
— Всё, — Старший пнул ящик, пододвигая его к одному из своих помощников. — Теперь вы — часть проекта. Ваши личности на хранении. Вернетесь в строй — получите обратно. А пока ваша личность — это ваша выработка. Ясно?
Андрей стоял на краю платформы, глядя в черную пасть леса. Он вспомнил, как Дмитрий в офисе говорил: «Мы бережем вашу свободу». Теперь эти слова обрели свой истинный, извращенный смысл. Свобода была изъята, упакована в пластик и обмотана скотчем.
Он снова сунул руку в карман. Там, в самом углу, пальцы наткнулись на что-то маленькое и твердое. Корявый кот из винной пробки. Оберег Лизы. Андрей сжал его так сильно, что края пробки впились в ладонь. Паспорт забрали, но это — этот крошечный кусочек дома — охранники пропустили. Это была его тайная нить, последняя зацепка за реальность, которую он обещал себе не отпускать, чего бы это ни стоило.
— Грузимся! — рявкнул охранник со шрамом, перекрикивая нарастающий свист. — Быстро! Кто последний — полетит снаружи на тросе!
Андрей подхватил сумку, которая теперь казалась в сто раз тяжелее, и побрел вслед за остальными через заснеженное поле к ревущему чудовищу. В свете редких фонарей на замерзшем пятачке аэродрома стоял МИ-8 — приземистый, грязно-оранжевый, с тяжело вращающимися лопастями, которые гнали ледяной вихрь, сбивающий с ног.
Когда группа, подгоняемая окриками охраны, карабкалась по металлической лестнице-трапу в распахнутое нутро вертолета, Андрей ощутил, как от заклепанного металла исходит могильный холод. Но внутри всё было иначе. Стоило тяжелой двери с лязгом зафиксироваться, как на людей навалилась липкая, застоявшаяся духота, пропитанная резким запахом керосина и гидравлического масла.
Внутреннее пространство грузовой кабины было скудно освещено парой плафонов в стальных решетках. Вдоль бортов тянулись узкие откидные лавки. Андрей сел в самом углу, прижавшись спиной к вибрирующей переборке. Рядом опустился Стас — его била крупная дрожь, зубы выстукивали мелкую дробь.
— Почему иллюминаторы замазаны? — прокричал кто-то, пытаясь перекрыть гул.
Андрей поднял глаза. Маленькие круглые окошки были. Но они не давали никакого ориентира. Их не просто занавесили — стекла изнутри были густо закрашены серой масляной краской. Кто-то пытался соскрести её ногтями, но под краской оказался плотный слой монтажной пены. Вертолет превратился в герметичную консервную банку, летящую в никуда.
Турбины взревели с таким надрывом, что у Андрея заложило уши. Пол под ногами задрожал, по корпусу прошла судорога, и внезапная тошнотворная легкость в желудке подсказала: они оторвались от земли. Началась болтанка. Вертолет проваливался в воздушные ямы, его швыряло ветром, и скрежет лопастей напоминал стон гигантского зверя, которого заставляют тащить непосильную ношу.
— Приплыли, мужики, — раздался густой, прокуренный бас.
Это был Михалыч, тот самый крановщик. В тусклом свете его лицо, иссеченное морщинами, казалось маской древнего идола. Он сидел напротив Андрея, вцепившись руками в край лавки.
— Ты чего, Михалыч? — подал голос парень в спортивном костюме. — Нормально долетим. Вертушка — это же быстро. Режимный объект, секретность.
— Секретность — это когда подписку берут, — хмуро ответил старик, наклоняясь к парню, чтобы тот его слышал. — А когда окна краской заливают и паспорта скотчем мотают — это не секретность. Это этап, сынок. Я на стройках сорок лет, от БАМа до Ямала прошел. Видел всякое. Но чтобы инженеров как зэков в «черном» борту везли — такого не припомню.
— Да ладно тебе жути нагонять, дед, — подал голос человек, сидевший в тени у кабины пилотов.
Андрей присмотрелся. Это был Семен. Он сидел расслабленно, его тело идеально подстраивалось под крен вертолета.
— Контора солидная, бабки обещали серьезные, — Семен достал из кармана сухарь. — Ну, заперли. Ну, везут небом. Меньше видишь — голова меньше болит. Главное, чтобы на месте кормили и делюгу не подшили.
— Какую «делюгу»? — встрепенулся Стас. — Мы строить едем! Трассу!
Семен коротко, сухо хохотнул. — Все мы куда-то едем, студент. Только одни — строить, а другие — отбывать. Ты на конвойных глянь, что в кабине с пилотами сидят. У них на мордах написано: «шаг вправо, шаг влево — вышка». Не строители это. Вертухаи чистой воды.
В кабине повисла тяжелая тишина, которую лишь подчеркивал несмолкаемый рев двигателей. Воздух стал густым от гари и пота. Андрей чувствовал, как пот течет по спине, но холод внутри не проходил.
— Андрей Викторович, вы же инженер, — Михалыч подался вперед. — Вы в этих картах ихних что-нибудь поняли? Куда нас везут? Трасса «Восток» — она же через города идет.
— По чертежам это должен быть район северного притока Лены, — голос Андрея звучал на удивление твердо. — Но мы летим уже почти час. На такой скорости мы должны были быть на месте минут двадцать назад, если объект там, где его рисовал Дмитрий. Мы идем в глухую зону, Михалыч. Глубже, чем они обещали.
— Вот и я о том же, — Михалыч сплюнул на пол. — Нас везут туда, где нет лишних глаз. И где нет сети. Я перед погрузкой на телефон глянул — «нет сети» уже на взлетке было. А теперь мы и вовсе в черной дыре.
— Может, помехи от винта? — с надеждой спросил кто-нибудь.
— Ага, помехи, — огрызнулся Семен. — Горы проблем у вас, мужики. Я вот что скажу: раз завезли так далеко по воздуху, значит, пешком оттуда не выйти. Вертушка — она ведь денег стоит. Лишний час полета — это куча керосина. Значит, выпускать нас обратно в ближайшее время не собираются. Экономят на обратном билете.
Стас всхлипнул. Этот звук — тонкий, почти детский — подействовал на всех как удар током.
— Прекратите! — Андрей сам не ожидал от себя такой резкости. — Мы взрослые люди. У нас контракты. Там работают сотни человек. Если бы это было похищение, об этом бы уже весь интернет гудел.
— Интернет… — Михалыч горько усмехнулся. — Ты, инженер, всё в сказки веришь. В стране таких «белых пятен» — легион. Забор поставил, вышку воткнул, глушилку включил — и нет тебя для мира.
Вертолет внезапно накренился, закладывая крутой вираж. Людей качнуло в сторону, чьи-то сумки посыпались на пол. В этот момент Андрей отчетливо осознал: они больше не контролируют свои жизни. Они — груз. Такой же, как ящики с тушенкой или бочки с топливом, притянутые стропами в центре кабины.
— Слышь, Ноль-Четырнадцатый, — Семен обратился к Андрею по номеру на куртке. — Ты блокнотик-то свой не свети особо. Начальство не любит, когда много пишут. Писатели долго не живут, если у них в голове лишние мысли заводятся.
Андрей прижал сумку к себе. Блокнот внутри казался раскаленным камнем. — Это просто записи для работы, — сухо ответил он.
— Для работы… — Семен прикрыл глаза. — Ну-ну. Давай, надейся. Только помни: здесь бетон важнее человека. Если мосту не хватит щебня, в опалубку пойдет всё, что под руку подвернется. Понял намек?
Андрей не ответил. Он закрыл глаза и попытался представить лицо Татьяны, Лизин смех, их маленькую кухню. Но образы рассыпались, вытесняемые ритмичной вибрацией корпуса. Ему казалось, что вертолет везет их не по небу, а вниз, вглубь огромного, холодного подземелья, у которого нет выхода.
Время потеряло смысл. В какой-то момент Андрей провалился в тяжелое забытье. Он проснулся от резкого изменения звука турбин. Рев стал тише, перешел в натужный свист. Вертолет начал снижаться, совершая рваные, дерганые движения.
— Приехали, кажись, — тихо сказал Михалыч.
Послышался глухой удар — колеса шасси коснулись земли. Вертолет еще немного пробежал, подпрыгивая на неровностях, и замер. Двигатели начали замедляться, их вой превратился в длинный, затухающий стон.
В наступившей тишине было слышно только, как остывает металл — частые щелчки, похожие на тиканье часов, отсчитывающих последние секунды их свободы. Тишина была плотной и давила на уши.
Снаружи раздался грохот — это сдвинули засов грузовой двери. Она отъехала в сторону с таким звуком, будто разорвали лист железа.
В проем ворвался ледяной воздух тайги. Он был настолько чистым и колючим после вони керосина, что у Андрея закружилась голова. Но вместе с кислородом в салон хлынул ослепительный, мертвенно-белый свет. Прожекторы с вышек били прямо в упор, выжигая сетчатку.
— На выход! Живо! Вещи в руках! Прыгаем по одному! — Команда была короткой, как выстрел.
Андрей, пошатываясь от затекших ног, шагнул в пустоту проема и спрыгнул на обледенелый бетон вертолетной площадки. Подошвы ботинок хрустнули по свежему насту. Оглядевшись в свете прожекторов, он почувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось. Снежная пыль, поднятая винтом, еще кружилась в воздухе, а из темноты уже доносился злой, захлебывающийся лай овчарок.
Это не был строительный городок в привычном понимании. Это была крепость.
Вокруг расчищенного от леса пятачка земли высился двойной периметр. Внешний — из бетонных плит, увенчанных «егозой», внутренний — из стальной сетки, по которой, как казалось Андрею, пробегали едва заметные искры. На углах высились смотровые вышки. На них не было людей в оранжевых жилетах — там стояли тени в камуфляже с длинными стволами автоматов. В центре площади стояли длинные, приземистые бараки, оббитые серым профнастилом. Ни одного яркого пятна, ни одного проблеска гражданской жизни. Даже строительная техника — экскаваторы и самосвалы — была выкрашена в тусклый хаки, будто их готовили не к созиданию, а к осаде.
— Куда мы приехали? — голос Стаса рядом звучал как шелест сухой листвы. — Андрей Викторович, это же… это не похоже на гражданский объект.
Андрей не ответил. По привычке, выработанной годами полевых изысканий, он задрал голову вверх. Ему нужно было сориентироваться. Инженерный мозг лихорадочно искал зацепку: Полярную звезду, Большую Медведицу, хоть какое-то созвездие, чтобы понять вектор их движения. Если они ехали на восток, то Полярная должна быть слева.
Но неба не было.
Низкие, тяжелые тучи, набухшие снегом, висели прямо над вышками. Они поглощали свет прожекторов, превращая его в мутное, белесое марево. Небо здесь не было куполом — оно было крышкой огромного свинцового гроба. Андрей смотрел вверх, пока шея не затекла, но не увидел ни одной щели в этой облачной броне. Направление, широта, координаты — всё это перестало существовать. Они выпали из географии.
— Смирно! — рявкнул Старший, выходя на свет. — Слушать приказ! С этой секунды вы закреплены за сектором «Б-14». Расселение по спискам. Любое приближение к периметру ближе пяти метров — огонь без предупреждения. Любая попытка общения с внешним миром — карцер.
Он обвел их взглядом, в котором не было ни капли сочувствия.
— Завтра в шесть ноль-ноль — развод. Инженер Карпов — в штаб к начальнику участка. Остальные — на бетонный узел. Двинулись!
Михалыч прошел мимо Андрея, тяжело волоча сумку. Его спина ссутулилась еще сильнее, будто на нее взвалили невидимую бетонную плиту. Семен, прищурившись на свет прожекторов, лишь сплюнул под ноги и первым зашагал к бараку. Он знал правила этой игры лучше других.
Андрей стоял последним. Ветер швырнул ему в лицо горсть ледяной крошки. Он машинально прижал руку к боку. Сквозь плотную ткань куртки и сумки он почувствовал твердый уголок блокнота Лизы.
Это было всё, что у него осталось. В ящике со скотчем лежал его паспорт — его прошлая жизнь. В офисе Дмитрия осталась его честность. На перроне в Омске осталась его надежда. А здесь, в черной дыре посреди бесконечной тайги, у него не было даже сторон света.
Он не знал, где он. На картах «Магистрали» это место могло называться «Объект Восток», но для Андрея оно стало концом мира. Последним пределом, за которым начиналась территория, где законы физики еще работали, а человеческие — уже нет.
Он сделал первый шаг к бараку, чувствуя, как холодный бетон под снегом забирает остатки тепла из его тела.
«Всё будет хорошо. Я справлюсь», — пронеслось у него в голове, но на этот раз слова не вызвали привычного отклика. Они прозвучали как эхо в пустом колодце. Андрей вошел в барак, и тяжелая дверь с герметичным лязгом отсекла его от мертвого, беззвездного неба.
Глава 4. «Створ-17»
Запись из дневника:
«Сегодня я долго смотрел на свои руки. Они больше не принадлежат инженеру. Ногти почернели, забитые несмываемой смесью цементной пыли и грибка, который здесь, в вечной сырости вагончиков, чувствует себя хозяином. Кожа на суставах превратилась в сухую корку; стоит сжать кулак, и она с треском лопается, обнажая розовое, сочащееся сукровицей мясо. Боль стала тупой, привычной, как шум дизель-генератора за стеной.
Память подсовывает картинку из другой жизни: воскресный вечер в Омске, мы только закончили клеить обои на кухне. Мои ладони саднили от клея и штукатурки, и Татьяна, ворча о том, что я «совсем себя не берегу», втирала мне в кожу мягкий крем. Он пах алоэ и домом. Здесь наш крем пахнет смертью и старым железом. Мы воруем отработанное машинное масло из ангаров и втираем его в трещины на пальцах — это единственное, что хоть немного размягчает огрубевшую плоть и позволяет завтра снова взять в руки лом или арматуру. Масло жжет раны, но без него пальцы просто не согнутся.
Бетон — это ненасытное божество. Он не прощает слабости. Он впитывает влагу отовсюду: из тяжелого утреннего тумана, из ледяного дождя и из твоих собственных костей. Мы по колено в грязи возводим ему памятник, а он в ответ медленно, слой за слоем, строит наши персональные саркофаги. Мы замуровываем здесь свои жизни, чтобы кто-то другой мог нарисовать красивую линию на карте».
Сон оборвался внезапно, словно его перерезали бритвой. Резкий, визгливый лязг железа о железо ворвался в сознание, заставляя внутренности сжаться в тугой комок. Это не был звонок будильника или привычный гул города. Кто-то снаружи с остервенением бил куском арматуры по подвешенному обрезку рельса. Звук был плотным, физически ощутимым; он рикошетил от стальных стен барака, ввинчиваясь в виски.
Андрей открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, находящийся в тридцати сантиметрах от его лица. Над ним нависала сетка верхней нары, просевшая под весом Михалыча.
В бараке стоял густой, тяжелый дух. Это был запах старого пота, немытых тел, влажной ваты и дешевого табака. Воздух казался серым от пыли и испарений. Маленький барак-вагончик, рассчитанный на четверых, в реальности вмещал двенадцать человек. Нары стояли в три яруса, превращая пространство в тесную клетку, где каждый вдох соседа отдавался у тебя в ушах.
— Подъем, стадо! Пять минут на оправку! — рявкнул голос за дверью, и тяжелый засов с грохотом отошел в сторону.
Андрей сел, ударившись плечом о стальной каркас кровати. Ноги коснулись ледяного пола. Вода, натекшая за ночь с промокшей одежды, висевшей на вбитых в стены гвоздях, превратилась в склизкую лужу.
В тусклом свете единственной лампочки, горевшей вполнакала, он увидел Стаса. Тот сидел на нижней наре напротив, скорчившись и обхватив себя руками. Лицо парня за ночь осунулось, глаза лихорадочно блестели. В руках он сжимал свой смартфон — тонкий кусок дорогого пластика и стекла, который здесь выглядел как артефакт из другой галактики.
Стас лихорадочно озирался по сторонам, переводя взгляд с облезлых стен на ржавые потеки у потолка. Наконец, его взгляд зацепился за свисающий из распределительной коробки провод.
— Андрей Викторович… — прошептал он, и голос его дрогнул. — Тут нет розеток. Я все осмотрел. У меня пять процентов осталось. Мне нужно подзарядить, мне надо маме написать, что я доехал… Она же с ума сойдет.
Он встал и, пошатываясь, подошел к стене, пытаясь пальцами нащупать хотя бы подобие разъема под слоями многолетней грязи и масляной краски.
— Сядь, студент, — раздался сухой голос Семена.
Бывший заключенный уже был полностью одет. Его одежда — поношенная штормовка и тяжелые ботинки — выглядела так, будто он в ней родился. Семен сидел на корточках в проходе, невозмутимо затягивая шнурки. Он посмотрел на Стаса с какой-то бесконечной, усталой жалостью, которую обычно испытывают к смертельно больному щенку.
— Нет здесь розеток. И связи нет. И не будет. Твоя игрушка теперь — просто зеркальце. Можешь в него на свою рожу смотреть, пока не забудешь, как тебя зовут.
— Но в контракте… там было про интернет! Дмитрий обещал! — Стас сорвался на крик, но тут же осекся, поймав на себе тяжелые взгляды остальных рабочих.
Мужчины поднимались молча, угрюмо. Михалыч, кряхтя, сполз с верхней полки. Его лицо в сером свете утра казалось землистым. Он даже не взглянул на Стаса, он был занят тем, что пытался втиснуть распухшие за ночь ступни в задубевшие сапоги.
Андрей подошел к окну и осторожно отодвинул край шторки, которую охранники разрешили держать приоткрытой после прибытия. Снаружи расстилался «Сектор Б». Это была площадка, вырванная у тайги с мясом. Ржавые вагончики-бытовки, стоящие на бетонных блоках, тянулись неровными рядами. Между ними — вязкая, черная грязь, перемешанная со снегом. Повсюду витки колючей проволоки, покрытые инеем, и высокие мачты прожекторов, которые сейчас, в предрассветных сумерках, светили тускло, словно умирая.
Люди выходили из соседних вагонов — серые тени в одинаковых телогрейках. Никто не разговаривал. Над лагерем висела звенящая тишина, прерываемая лишь лаем собак за вторым периметром.
— Пошли, инженер, — Михалыч тронул Андрея за плечо. — Время пошло. Если не успеем к раздаче баланды, будем на пустой желудок бетон месить.
Андрей в последний раз взглянул на Стаса. Парень всё еще стоял у стены, прижимая выключенный телефон к груди, словно магический амулет, способный вернуть его домой. Вокруг него суетились работяги, толкаясь и матерясь в тесноте прохода, но Стас оставался неподвижным. Он цеплялся за этот холодный экран как за последнюю нить, связывающую его с миром, где существовали кофемашины, швейцарские нивелиры и мамины звонки.
— Стас, убери телефон. Глубже спрячь, — негромко сказал Андрей. — Если охранники увидят — отберут. С концами.
Стас медленно кивнул, и в его глазах Андрей увидел не согласие, а начало тихой, подползающей к самому горлу паники.
Они вышли на улицу. Ледяной воздух мгновенно прошил насквозь легкую городскую куртку Андрея. Он посмотрел на свои руки — суставы уже начало ломить от сырости. Бытовые условия, обещанные «Магистралью», оказались не просто скромными — они были спроектированы так, чтобы человек ежесекундно чувствовал свою ничтожность. Ржавое железо, гнилое дерево и колючая проволока.
Это был их новый дом. И, глядя на то, как равнодушно Семен шагает по глубокой жиже, Андрей понял: самым страшным здесь был не холод и не голод. Самым страшным было то, как быстро человеческая жизнь здесь обесценивалась до стоимости кубометра бетона.
Он засунул руки в карманы и побрел вслед за Михалычем к длинной палатке, над которой поднимался жиденький дымок. Впереди был первый день на Объекте «Створ-17», и небо над головой оставалось всё таким же свинцово-серым, не обещая ни солнца, ни спасения.
Андрей поравнялся с Михалычем. Сапоги с чавканьем погружались в густую, маслянистую жижу, которая не замерзала даже при минусовой температуре — видимо, из-за обилия пролитой солярки. Михалыч шел молча, глядя под ноги, но в какой-то момент резко повернул голову к Андрею.
— Слышь, Викторович, — негромко, так, чтобы не услышал конвойный на вышке, спросил крановщик. — Тебя вчера ночью, как только с «Урала» спрыгнули, костолом этот со шрамом отдельно выкликал. Потащили к штабу. Чего хотели-то?
Андрей почувствовал, как на него устремились взгляды еще пары рабочих, идущих следом. В их глазах читалось недоброе любопытство — на таких объектах «особое отношение» часто означало либо роль стукача, либо роль смертника.
— Ничего особенного, Михалыч. Проверяли, тот ли я, за кого себя выдаю, — Андрей постарался, чтобы голос звучал буднично. — Дмитрий в Омске, видимо, напел им, что я какой-то незаменимый мостовик. Вот начальник участка и хотел лично убедиться, не подсунули ли ему липу.
— И кто он? — Михалыч сплюнул в грязь. — Начальник этот?
— Василий Степанович. Охранники его «Седым» называют. Сказал, что у них на четырнадцатом участке опоры «поплыли». Предыдущий инженер то ли сбежал, то ли… в общем, нет его больше. Теперь они хотят, чтобы я разгребал этот завал.
Михалыч на мгновение замедлил шаг, едва не поскользнувшись. Он тяжело посмотрел на Андрея, и в этом взгляде уже не было подозрительности — только горькое понимание.
— Понятно. Значит, ты у нас теперь «кризис-менеджер» на расстрельной должности. Знаю я такие замесы. Раз опоры плывут — значит, проект рисовали в Москве по геологии сорокалетней давности, а грунт здесь живой, мстительный. Они тебя в эту дыру как пробку в бочку забивают. Выдержишь — мост будет. Не выдержишь — вышибет тебя вместе со всей этой арматурой.
— Я инженер, Михалыч. Мое дело — чтобы расчеты сходились, — упрямо ответил Андрей, хотя внутри всё похолодело от слов старика.
— Тут, сынок, расчеты редко сходятся с приказом, — Михалыч снова уставился под ноги. — Ты держись там, в штабе-то. Если Седой поймет, что ты из мягких, он из тебя быстро подстилку сделает. Такие, как он, только силу понимают. Инженерную или кулачную — неважно. Главное, чтобы не гнулся.
Они подошли к длинной брезентовой палатке, от которой несло пригорелой кашей. Андрей посмотрел на штабной вагон, стоящий поодаль на возвышении. Теперь он понимал: его вызвали не за знания, а за готовность подписать приговор самому себе ради спасения проекта, который уже начал рассыпаться.
Плац представлял собой вытоптанный до состояния камня пятачок земли, густо посыпанный гравием, который уже успел перемешаться с бурой наледью. Группа из двенадцати человек, едва успев проглотить порцию безвкусной, отдающей металлом каши, была выстроена в неровную шеренгу. Над ними возвышался штабной вагон — длинный, обшитый свежим сайдингом, он казался здесь инородным телом, чистым и неприступным замком посреди гниющего болота.
Позади шеренги прохаживались двое конвойных. Они не кричали, не размахивали оружием. Они просто были рядом — молчаливые, пахнущие холодом и дешевым табаком, с карабинами, небрежно висящими на плечах. Это давило сильнее любых угроз.
Дверь штабного вагона с шипением открылась. На порог вышел Василий Степанович.
При дневном свете «Седой» выглядел еще более пугающим, чем в ночных сумерках при разгрузке. На нем был засаленный камуфляж старого образца, на локтях и коленях лоснящийся от грязи. Его волосы действительно были белыми как соль, но это не была благородная седина мудреца. Это был цвет выжженной кости. Но страшнее всего были его глаза — бесцветные, водянистые, в которых, казалось, выгорело всё человеческое, оставив лишь холодный пепел исполнительности.
Он не спускался по лестнице. Он стоял наверху, глядя на прибывших сверху вниз, как патологоанатом на новую партию материала.
— Итак, — голос Седого был тихим, но он странным образом перекрывал даже гул работающего вдали дизеля. — Свежее мясо. Специалисты.
Он медленно пошел вдоль края площадки. Каждый его шаг по металлической лестнице отдавался гулким эхом.
— Мне плевать, что вам обещали в ваших городах. Плевать на ваши дипломы, на ваши кредиты и на то, как сильно вас ждут дома. Для «Магистрали» вы — функция. Вы — часы, которые должны быть отработаны. Вы — бетон, который должен быть залит.
Он остановился прямо перед Андреем. От Седого пахло перегаром, махоркой и чем-то еще — едким, химическим, тем самым запахом, который Андрей уже начал чувствовать от собственных рук.
— Карпов Андрей Викторович, — Седой мазнул взглядом по инженеру, напоминая о вчерашнем коротком допросе. — Наш «спаситель» с четырнадцатого участка. Мы ночью обсудили твои задачи, но я вижу в твоих глазах опасную иллюзию.
Андрей расправил плечи. Ночной разговор в штабе оставил тяжелый осадок, но он всё еще верил, что логика и правила могут работать даже в этом аду.
— Василий Степанович, я еще раз подчеркиваю: условия в бараке — это нарушение всех санитарных норм. Кроме того, мне до сих пор не предоставили проектную документацию в полном объеме. По контракту, пункт четыре-два, работодатель обязан…
Седой вдруг замолчал. В шеренге кто-то судорожно вздохнул. Михалыч, стоявший рядом, едва заметно качнул головой, подавая знак: «Замолчи». Но Андрей, подхлестываемый страхом, превратившимся в упрямство, продолжал:
— ...обязан обеспечить безопасные условия труда. У нас изъяли документы. Я требую связи с представителем компании и возвращения личных вещей до прояснения статуса нашего нахождения здесь.
Седой медленно, почти лениво, спустился на последнюю ступеньку. Теперь он стоял вплотную к Андрею. Его лицо было так близко, что Андрей видел каждую пору на его обветренной коже.
— «Требую»? — тихо переспросил Седой. — Ты думаешь, если я выделил тебя как спеца по мостам, то ты здесь на особом положении?
Он вдруг коротко, почти дружески, похлопал Андрея по щеке. Рука была тяжелой и жесткой, как подошва сапога.
— Послушай меня внимательно, инженер. Здесь — триста километров до ближайшего жилья. Здесь нет прокуратуры и нет адвокатов. Здесь ваша конституция, Карпов, — это мой приказ. Понял?
Седой сделал паузу, обводя взглядом застывших людей.
— И запомни одну вещь, Карпов. Чтобы ты не возомнил себя белым воротничком: твои мозги мне нужны в перерывах между лопатой и ломом. С тебя никто не снимал общестроительные работы. Будешь месить раствор и таскать арматуру наравне со всеми, пока я не дам команду подойти к чертежам. Здесь инженер — это просто рабочий, который еще и умеет считать. Не более.
Андрей почувствовал, как воздух застрял в легких. Унижение от этого похлопывания по щеке было острее, чем страх перед карабинами. Он смотрел на Седого и видел в его водянистых глазах отражение собственного бессилия. Весь его многолетний опыт, все ночи, проведенные над сопроматом, все те объекты, которыми он гордился в Омске, здесь рассыпались в прах. Он понял, что «Магистрали» не нужен был созидатель — им нужен был заложник, на которого можно списать неизбежную катастрофу.
— Пять минут, Карпов, — повторил Седой, и в его голосе проскользнула едва заметная издевка. — Если я увижу тебя у чертежей до того, как ты отгрузишь свою норму щебня, я сочту это саботажем. А за саботаж у нас спрашивают по законам военного времени. Усвоил?
Андрей медленно кивнул. Слова застряли в горле, превратившись в горький ком. Он оглянулся на Стаса — тот стоял бледный, как полотно, его смартфон, который он все еще сжимал в кармане, теперь казался бесполезным осколком прошлой жизни. Здесь, под пронизывающим ветром и взглядами Седого, даже небо казалось соучастником преступления, нависая над ними непроницаемым серым щитом, за которым не было ни бога, ни закона.
Он обернулся к остальным, его голос окреп, стал стальным.
— Вы думаете, вы на работе? Нет. Вы на войне. Мы воюем с этой землей. А на войне за невыполнение приказа — расстрел. Или карцер. Кто первый сдохнет от усталости, тот и прав.
В этот момент один из охранников, стоявших за спиной Семена, резко двинул того прикладом карабина под лопатку. Семен охнул и повалился в грязь. Остальные инстинктивно дернулись, но замерли под холодными взглядами конвоя. Охранник наступил Семену на руку, вдавливая ладонь в щебень. Слышен был хруст мелких камней.
— Это для наглядности, — спокойно продолжил Седой. — Чтобы юридические термины из ваших голов выветрились быстрее. Карпов, мост на реке продолжает крениться. Если он рухнет — ты пойдешь в опалубку следующим слоем.
Он посмотрел на часы — тяжелые, командирские, на широком ремешке.
— Развод окончен. Пять минут на получение инструмента.
Андрей стоял, чувствуя, как горит щека. Он смотрел, как Семен поднимается из грязи, сплевывая кровь. Михалыч подошел к нему, помог подняться, но глаза крановщика были опущены.
Андрей посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он думал, что приехал строить мост, но на самом деле он приехал в место, где единственным инженерным расчетом была выносливость человеческого мяса.
— Пошли, Викторович, — глухо сказал Михалыч. — Бери лом. Слышал же: «инженерные мозги в перерывах». Теперь мы все здесь — просто бетон.
Вахтовка «Урал» надрывно выла на пониженной передаче, продираясь сквозь месиво, которое здесь называли дорогой. Андрей сидел у самого края борта, глядя в щель между тентом и кабиной. Его везли на четырнадцатый участок — туда, где должен был вырасти венец его инженерной карьеры, мост через северную реку. Но то, что открылось его взору, когда машина, чихнув сизым дымом, замерла на краю обрыва, заставило его сердце сжаться от холодного, профессионального ужаса.
— Выметайся, инженер, — бросил охранник, спрыгивая на землю. — Приехали. Любуйся своим хозяйством.
Андрей спрыгнул следом. Ботинки мгновенно ушли в жижу по щиколотку. Перед ним раскинулась гигантская просека — шрам на теле тайги шириной в добрую сотню метров. Но это не была подготовленная строительная площадка. Это было кладбище деревьев. Огромные лиственницы и сосны не были вывезены или аккуратно складированы — их просто повалили тяжелой техникой, оставив гнить в грязи. Из-под наваленных стволов сочилась рыжая, похожая на кровь вода, смешанная с мазутом.
Но шок вызвала не экологическая катастрофа, а техническое убожество «стройки века». Дмитрий в Омске соловьем заливался о лазерном сканировании и швейцарских технологиях. В реальности же Андрей видел перед собой парк техники, место которой было на свалке металлолома еще в восьмидесятых. Старые, латанные-перелатанные экскаваторы с подтеками гидравлической жидкости, допотопные бетономешалки, гремящие так, будто внутри них перемалывают камни, и люди. Десятки людей в выцветших робах, которые вручную, лопатами и ломами, пытались выровнять площадку, заваленную строительным мусором.
— Где нивелиры? Где геодезическая сетка? — Андрей обернулся к Седому, который стоял чуть поодаль, прикуривая от помятой пачки. — Как вы выставляли оси?
Седой выпустил струю едкого дыма и ткнул пальцем в сторону реки. — На глаз выставляли, Карпов. И по колышкам. Нам план гнать надо, а не в телескопы рассматривать, как птички спариваются. Вон твоя третья опора. Иди, «спасай».
Андрей направился к реке. Берега были разворочены гусеницами, а в русле, в окружении хлипкой перемычки из мешков с песком, возвышалось бетонное чудовище. Третья опора моста.
Как только Андрей подошел ближе, его инженерное чутье закричало о беде. Опора не просто кренилась — она «жила» своей жизнью. Поверхность бетона была ноздреватой, с кавернами и выцветами, что говорило о грубейшем нарушении рецептуры. Но главное было внизу.
Он опустился на колени у самого основания, игнорируя ледяную воду, заливающуюся в ботинки. — Боже мой… — прошептал он.
Сваи, которые должны были уходить в материковый скальный грунт на глубину двенадцати метров, были едва заглублены. Он видел оголившуюся арматуру — ржавую, тонкую, совершенно не соответствующую нагрузкам мостового перехода. Вместо того чтобы вгрызаться в вечную мерзлоту, фундамент просто «лежал» на линзе обводненного грунта. Опора отклонилась от вертикали на те самые четыре градуса, о которых говорил Седой, но трещины, разбегающиеся от оголовка, шептали, что это только начало.
Андрей достал из кармана складной метр. Замерил ширину раскрытия трещины. Пять миллиметров. На свежем бетоне, который еще не принял на себя вес пролетов. Это был смертный приговор конструкции.
— Вы понимаете, что здесь происходит? — Андрей резко встал, оборачиваясь к Седому, который подошел сзади. — Это не мост. Это декорация. Марка бетона здесь дай бог «сотка» вместо «четырехсотки». Сваи не добиты до отказа. Вы льете бетон в воду без всяких присадок! Эта махина рухнет, как только на нее ляжет первая балка. Она даже собственного веса долго не выдержит!
Седой посмотрел на опору так, словно это был не критический объект, а куча строительного мусора. — Умный, значит. Расчетливый.
— Я инженер! — почти выкрикнул Андрей. — Я не могу это строить! Это преступление. Тут подписи ставить — всё равно что чистосердечное писать. Кто проектировал этот фундамент? Почему не учли карстовые пустоты?
— Слушай меня, мостовик, — Седой подошел вплотную, и в его глазах блеснуло что-то по-настоящему злое. — Здесь нет карста. И проекта здесь тоже, считай, нет. Есть директива: трасса должна быть готова к зиме. Любой ценой. А цена — это ты и твои расчеты. Ты сейчас возьмешь блокнот и напишешь мне решение, как закрепить эту дуру, чтобы она простояла до сдачи. А потом мы зальем это всё сверху еще одним слоем, чтобы скрыть трещины.
— Вы предлагаете мне совершить подлог? — Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Если по этому мосту пойдет техника, он сложится. Погибнут люди.
Седой усмехнулся — сухо, без тени веселья. — Люди здесь и так гибнут, Карпов. От водки, от холода, от медведей. Мост — это просто еще один способ. Ты думал, тебя сюда пригласили созидать? Насри в свои дипломы. Тебя сюда привезли, чтобы ты легализовал это говно своей подписью. Потому что прошлый инженер начал орать про «технику безопасности» и «несущую способность». Знаешь, где он теперь?
Андрей посмотрел на мутные воды реки. По спине пробежал мороз. — Он… он уехал?
— Можно и так сказать. Вниз по течению, — Седой сплюнул в воду. — Так что выбирай: либо ты находишь способ обмануть физику и «выпрямить» эту опору на бумаге, либо ты сам станешь частью фундамента. Мне всё равно, как ты это сделаешь. Привари распорки, залей жидкое стекло, молись богу бетона. Но завтра опора должна стоять.
Андрей смотрел на бетонное уродство в русле реки. Он понимал: это не трасса федерального значения. Никто не собирается пускать здесь поток машин из Владивостока в Москву. Качество материалов, спешка, отсутствие элементарной логики в снабжении — всё указывало на то, что объект строится для «одного раза». Для чего-то, что должно проехать здесь один-единственный раз, а потом пусть хоть земля разверзнется.
И он, Андрей Карпов, теперь был соучастником этого грандиозного, кровавого обмана. Он понимал, что конструкция рухнет. Обязательно рухнет. Вопрос был лишь в том, успеет ли он к этому моменту оказаться по другую сторону колючей проволоки.
— Инструмент бери, — Седой кивнул охраннику. — Пусть инженер поработает руками. Говорят, от этого голова лучше соображает. Дай ему лом. Пусть оббивает наплывы бетона. Посмотрим, какой из него рабочий.
Андрей принял тяжелый, ледяной лом. Его ладони, уже покрытые трещинами, отозвались резкой болью. Он подошел к опоре и нанес первый удар. От бетона отвалился огромный кусок, обнажив внутри… древесную щепу и строительный мусор. Они даже не очистили опалубку.
Удар. Еще удар. Андрей бил по бетону, а казалось, что он бьет по собственной жизни, по своим идеалам и по той тонкой ниточке, что связывала его с образом честного человека. Над рекой разносился гулкий, пустой звук — звук разрушения, который теперь стал ритмом его существования на объекте «Створ-17».
Палатка-столовая представляла собой огромное брезентовое чудовище, изрыгающее пар и запах пригорелого комбижира. Внутри было темно и сыро; конденсат, скапливающийся на потолке от дыхания сотен людей, крупными холодными каплями падал за шиворот, смешиваясь с потом. Длинные столы из нестроганых досок, покрытые засаленной клеенкой, были забиты людьми. Гул стоял такой, будто в замкнутом пространстве роился миллион рассерженных шершней: звон алюминиевых ложек о миски, кашель и приглушенный мат.
Андрей стоял в очереди, сжимая в руках щербатую металлическую миску. Его ладони, израненные ломом на четырнадцатом участке, горели огнем. Рядом переминался с ноги на ногу Стас; парень выглядел совсем плохо — его трясло, а взгляд метался по лицам охранников, стоявших у входа скрестив руки на груди.
— Давай, шевелись, инженер, — проворчал повар в грязном фартуке, шлепая половником в миску Андрея.
Варево напоминало серую жижу, в которой плавали куски разваренной консервированной рыбы и ошметки капусты. К этому прилагался кусок хлеба — серого, тяжелого, словно выпеченного из опилок, и кружка чая, пахнущего веником и соляркой.
Они нашли свободное место в самом дальнем углу, рядом с Михалычем. Напротив них сидел человек, которого Андрей раньше не видел. Он казался древним стариком: землистая кожа, глубокие провалы глазниц, редкие седые волосы. Но когда он поднял голову, Андрей с ужасом понял, что мужчине вряд ли больше сорока пяти. Просто здесь время текло иначе.
— Ешьте, — хрипло сказал незнакомец, заметив, как Стас с брезгливостью ковыряет ложкой в серой массе. — Завтра за эту бурду еще благодарить будете. Меня Савельев зовут. С третьего участка.
— Мы только приехали, — подал голос Андрей, пытаясь проглотить кусок хлеба. — Нам в Омске говорили, что кормить будут по высшему разряду.
Савельев издал звук, похожий на сухой лай. Это был смех, лишенный радости. — В Омске… Мне в Новосибирске тоже много чего говорили. Три месяца, говорили. Ударная стройка, «белая» зарплата. Я здесь уже год. Вторую зиму встречаю.
Михалыч замер с ложкой во рту. — Как это — год? — тихо спросил он. — Контракт же на три месяца. Дмитрий обещал…
— Дима — хороший продавец, — Савельев отломил крохотный кусочек хлеба и начал его долго жевать, словно пытаясь выжать из него хоть какую-то энергию. — Система работает просто, мужики. Глядите в свои расчетные листки, когда вам их дадут. Если дадут.
Он наклонился ближе к столу, понизив голос до шепота. В этот момент один из охранников прошел мимо, и Савельев тут же умолк, сосредоточенно изучая дно своей миски. Как только шаги стихли, он продолжил:
— Зарплата у вас сто пятьдесят тысяч, так? А теперь считайте. Питание — три тысячи в день. Вычитают сразу. Спецодежда — сорок тысяч комплект, а обувь в этой грязи летит за месяц, еще двадцать. Проживание в вагоне — по пятьсот рублей в сутки. Плюс «страховые взносы», «инструментальный сбор», штрафы за невыполнение плана…
— Но это же грабеж! — вспыхнул Стас. — Это незаконно!
— Закона здесь нет, студент, — Савельев посмотрел на него с усталой жалостью. — По итогам первого месяца ты увидишь, что не только ничего не заработал, а еще и должен «Магистрали» тысяч тридцать. И пока долг не отработаешь — паспорт не отдадут. А долг растет. Ты ешь их еду, спишь на их нарах, носишь их робу — и каждый день твой счетчик тикает в минус.
Андрей почувствовал, как внутри всё леденеет. Он вспомнил, как радовался «высокой зарплате», как планировал закрыть ипотеку. Теперь цифры в его голове начали складываться в совершенно иную, чудовищную математику.
— А те, кто… — Андрей запнулся. — Те, кто отработал долг? Есть такие, кто уехал?
Савельев долго молчал, глядя на пар, поднимающийся от чая. — Я таких не видел. Те, кто начинает много считать и возмущаться, обычно переводятся на «дальние делянки». Оттуда не возвращаются. Говорят, там условия еще жестче, но проверить некому. Связи нет. Письма? — он кивнул на почтовый ящик у выхода. — Это просто урна. Их сжигают раз в неделю.
— Зачем это всё? — прошептал Андрей. — Зачем такая сложность? Проще же было просто нанять людей…
— Нанять — значит платить, — отрезал Савельев. — А здесь мы бесплатный ресурс. Рабы с дипломами инженеров. Проект «Восток» — это просто огромная прачечная для денег. Никто не собирается строить тут трассу на века. Им нужно закрыть акты, получить миллиарды из бюджета и исчезнуть. А мы — мы просто прокладка между бетоном и землей. Нас спишут в убытки, как только осядет пыль.
— Я не верю, — Стас затрясся, из его глаз брызнули слезы. — Это какая-то ошибка. Дмитрий… он не мог так поступить.
— Дмитрий получил свои комиссионные за твою голову, парень, — Савельев встал, подхватив пустую миску. — Прячьте всё, что у вас есть ценного. И не смейте говорить правду в письмах, если решите рискнуть. Конвой читает всё.
Он ушел, растворившись в серой толпе изможденных людей. Андрей посмотрел на свою порцию «баланды». Она уже остыла и покрылась тонкой жирной пленкой. В горле стоял ком.
Он представил Татьяну. Она, наверное, сейчас накрывает на стол, ждет от него весточки. Верит, что он строит великое будущее. А он сидит в палатке, пахнущей смертью, и понимает, что его жизнь продана за бесценок людьми в дорогих костюмах.
— Будем работать, — глухо сказал Михалыч, не поднимая глаз. — Будем работать и смотреть. Если Савельев прав — надо искать выход. Самим.
Андрей кивнул. Он сунул руку в карман и нащупал там деревянного кота Лизы. Фигурка была теплой. Это было единственное, что в этом месте не принадлежало «Магистрали». Единственное, за что они еще не выставили ему счет.
«Я не стану частью этого фундамента», — пообещал он себе, глядя на то то, как Стас, уткнувшись в ладони, тихо и безнадежно плачет под шум дождя, барабанящего по брезенту.
Смена закончилась не по часам, а по звуку того же самого рельса, который утром вырвал их из небытия. Когда Андрей бросил лом, его пальцы не разжались — они застыли в форме рукоятки, и ему пришлось приложить усилие другой рукой, чтобы освободить инструмент. Ладони онемели, превратившись в две чужие, горящие тупой болью лопаты.
Путь назад к жилой зоне занял вечность. Огромная колонна теней в грязных робах медленно ползла по перепаханной просеке. Люди шли молча, опустив головы, экономя остатки тепла и кислорода. Слышны были только тяжелые вздохи и хлюпанье жижи под сапогами, которая с заходом солнца начала схватываться ледяной коркой.
Небо над объектом «Створ-17» окрасилось в тревожный, грязно-фиолетовый цвет. Солнце не заходило за горизонт красиво — оно просто тонуло в бесконечных тучах, оставляя после себя мертвенный полумрак. Над периметром вспыхнули прожекторы. Их лучи, холодные и резкие, начали свой методичный танец, разрезая сумерки и выхватывая из темноты клочья тумана, поднимающегося от реки.
Андрей остановился у ворот внутреннего периметра, пропуская Стаса, который едва передвигал ноги, придерживаемый под локоть Михалычем. В этот момент его взгляд зацепился за деталь, которую он не заметил утром.
Как инженер, он привык обращать внимание на конструктив. Высокие бетонные столбы, на которых крепилась колючая проволока «егоза», имели Г-образные кронштейны наверху. В Омске, на охраняемых складах или заводах, эти козырьки всегда были направлены наружу — чтобы не допустить проникновения посторонних внутрь. Здесь же всё было иначе. Тяжелые стальные кронштейны с натянутыми рядами колючки были загнуты внутрь лагеря.
Это не была защита от диких зверей или случайных путников. Это была клетка, спроектированная так, чтобы любая попытка выбраться из нее превращала человека в кусок рваного мяса. Колючая проволока смотрела на них, скалясь тысячами оцинкованных лезвий.
— Не задерживайся, — хмуро бросил охранник, проходя мимо.
Андрей уже хотел двинуться дальше, как вдруг увидел движение у штабного вагона. Из тени барака двое конвойных вывели человека. Андрей узнал его — это был парень из «старожилов», который за обедом пытался что-то доказать Савельеву, громко возмущаясь отсутствием горячей воды. Его вели не грубо, но с той пугающей уверенностью, с какой ведут скот на убой. Без шума, без криков. Человек не сопротивлялся — его воля, видимо, была сломлена еще до того, как его вывели из барака.
Они прошли через боковую калитку во внешнем периметре и скрылись в густеющей тени леса. Никто из рабочих не обернулся. Никто не спросил, куда ведут их товарища в ночь, когда мороз крепчает с каждой минутой. Коллективное безразличие лагеря было гуще и страшнее любой темноты.
В бараке было душно и пахло кислыми щами. Андрей с трудом стащил сапоги и опустился на свои нары. Матрас, набитый ватой, казался сейчас мягчайшей периной, хотя от него несло сыростью и плесенью. Стас уже спал, не раздеваясь, прямо в куртке, уткнувшись лицом в стену. Его тело время от времени содрогалось от судорожных вдохов.
Андрей выждал, пока Михалыч заворочается на верхней полке, устраиваясь поудобнее, и достал из внутреннего кармана сумки блокнот Лизы.
Деревянный котик, привязанный к корешку, глухо стукнул о доски наров. Этот звук показался Андрею единственным живым звуком в этом кладбищенском месте. Он открыл чистую страницу. Лампа под потолком мигала, создавая на бумаге прыгающие тени. Пальцы, испачканные маслом и бетоном, оставили на полях грязные отпечатки, но ему было всё равно. Он должен был зафиксировать это. Не для отчета Седому, не для «Магистрали». Для себя. Для того Андрея Карпова, который еще помнил запах алоэ и голос жены.
Его почерк, обычно каллиграфически четкий, стал рваным и размашистым. Ручка едва слушалась занемевших мышц.
«12 ноября. Объект «Створ-17». Здесь нет дорог, нет контрактов и нет будущего. Мы строим мост через реку, которая станет нашей братской могилой, если мы не выберемся. Опора номер три плывет. Проект — фикция. Сваи забиты в пустоту. Самое страшное — проволока. Кронштейны загнуты внутрь. Нас не охраняют от леса. Нас держат здесь как ресурс, который проще списать, чем вернуть домой».
Он замолчал, глядя на написанное. Слова казались чужими, будто их выцарапал кто-то другой, более старый и злой. Но это была правда. Первая настоящая правда за всё время его пребывания в этой ловушке.
Андрей прикрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он слышит звук уходящего поезда. Но это был лишь ветер, завывающий в арматуре на недостроенном мосту. Он снова посмотрел на страницу и в самом низу, у самого края, твердо добавил финальную точку:
«Это не работа. Это плен. Но я должен выжить, чтобы они узнали правду».
Он закрыл блокнот и спрятал его под подушку, придавив головой. Сон навалился мгновенно — тяжелый, лишенный сновидений, похожий на обморок. За окном прожектор в сотый раз прочертил круг по периметру, на мгновение осветив кронштейны колючей проволоки, которые, как когти стального зверя, крепко держали объект «Створ-17» в своих объятиях.
Глава 5. «Норма»
Запись из дневника:
Из технического отчета по объекту №32 (Омск): «При расчете устойчивости опор необходимо учитывать коэффициент пористости грунта e и модуль деформации E. Плотность скелета грунта ;d должна соответствовать проектной величине 1.65 г/см;...»
Сегодня на четырнадцатом участке я не считал модули деформации. Я считал взмахи. Лопата — стандартная штыковая, вес с мокрым щебнем около пяти килограммов. На десятом взмахе спина перестает быть частью тела и превращается в раскаленную монолитную плиту. На тридцатом — пальцы сводит судорогой, и они буквально срастаются с черенком. На восьмидесятом — мир сужается до точки, а его края начинают подергиваться красной пульсирующей каймой.
Моя норма — двенадцать кубометров за смену. Это тысячи монотонных, отупляющих повторений. Если я собьюсь со счета, я потеряю ритм и упаду в обморок от нехватки кислорода в этом сыром, пропитанном соляркой тумане. Если я упаду, я превращусь в тот самый «слой насыпи», характеристики которого когда-то так тщательно вычислял в чистом, пахнущем кофе кабинете.
Раньше я управлял силами природы, диктуя рекам, где им течь, и обуздывая колоссальное давление гор. Теперь природа и железо управляют моей биологией. Я больше не субъект, я — рычаг. Обычное белковое приспособление для перемещения гравия, у которого предел текучести наступит гораздо раньше, чем у этой проклятой бетонной опоры.
Дождь со снегом начался внезапно, превратив и без того серый пейзаж участка №14 в размытую акварель из грязи и отчаяния. Ледяные капли, гонимые резким северным ветром, секли лицо, забивались под воротник и мгновенно пропитывали ватники, делая их пудовыми. Тяжелая ткань, напитавшись влагой, начала пахнуть старой овечьей шерстью и плесенью, она липла к телу, высасывая последние капли тепла.
Перед Андреем и Стасом высилась гора щебня — серая, остроугольная громада фракции 20-40. Каждое ребро камня было острым, как бритва; гранит нехотя поддавался стали, со скрежетом сопротивляясь любому движению. Этот камень нужно было перекидать в дренажную траншею, тянущуюся вдоль опоры №3. Старый «КАТ», который должен был выполнять эту работу за полчаса, стоял в стороне с распоротым масляным шлангом, бессильно опустив ковш в жижу. Черная лужа гидравлического масла медленно расползалась по грязи, переливаясь радужной пленкой — единственное яркое пятно в этом мертвом мире.
— Чё встали, интеллигенция? — рявкнул надзиратель, поправляя на плече автомат. Его дождевик блестел от воды, как чешуя гигантской рептилии. — Техника сдохла, а план — нет. До вечера чтобы куча была в канаве. Не успеете — ужинать будете снегом. Тут вам не офис, тут коэффициент полезного действия измеряется в литрах пота.
Андрей взял лопату. Черенок был мокрым и ледяным, он лип к ладоням даже сквозь брезентовые рукавицы.
— Поехали, Стас. Не смотри на вершину кучи, смотри только под ноги, — глухо сказал он.
Первый час еще теплилась надежда. Андрей пытался подойти к задаче как инженер. Он высчитывал оптимальный угол входа лопаты в массу щебня, стараясь распределять нагрузку на мышцы ног, а не поясницы. Он даже прикинул в уме объем работы: около пятнадцати тонн на двоих. Энергия, необходимая для поднятия этого груза на высоту плеча, описывалась простой формулой потенциальной энергии: E = mgh. Но на сотом движении физика перестала быть абстракцией. Она стала его личным врагом.
Гравий — это не земля. Он не поддается плавно. Лопата со скрежетом натыкалась на грани камней, от отдачи суставы локтей прошивала резкая боль, отдающая в самые зубы. Нужно было с силой вгонять стальное полотно в кучу, наваливаясь всем весом, а затем, затаив дыхание, выбрасывать тяжелую, мокрую массу в сторону. С каждым броском Андрей чувствовал, как микроскопические волокна мышц в его предплечьях надрываются, наполняясь молочной кислотой.
— Я больше... не могу... — Стас выронил лопату через полтора часа. Его лицо было белее мела, губы посинели, а руки тряслись так, что он не мог попасть пальцем в петлю рукавицы. Его стошнило прямо на ботинки — желудок, непривычный к такой нагрузке и пустой после утренней баланды, взбунтовался.
— Вставай, — Андрей схватил его за плечо, чувствуя, как под пальцами хлюпает мокрая ткань. — Вставай, парень. Если ляжешь — они тебя затопчут. Седой только и ждет, когда мы сломаемся. Мы для него — эксперимент на износ.
Андрей посмотрел в сторону штабного вагона. Он кожей чувствовал на себе взгляд Начальника участка. Седой не вышел на дождь, он стоял за стеклом, в тепле, наблюдая, как «элита» из Омска превращается в тягловый скот. Это не было производственной необходимостью. Это была педагогика. Седой выбивал из него инженера, вытравливал саму мысль о том, что Карпов здесь ценен своими знаниями. Его опускали на уровень примитивного биологического механизма, чье существование оправдано лишь перемещением груза из точки А в точку Б.
К середине смены интеллект начал окончательно отключаться. Это было странное, почти мистическое состояние, которое физиологи называют «охранительным торможением». Мысли о Татьяне, о Лизоньке, о кредитах и незаконности происходящего подернулись туманом. В сознании остался только ритм. Мир превратился в узкий коридор между кучей щебня и краем траншеи.
Вдох. (Воздух пахнет мокрой пылью и озоном).
Удар лопатой. (Металл стонет, соприкасаясь с камнем).
Хруст. (Звук, который теперь снится по ночам).
Подъем. (Поясница взрывается тысячью иголок).
Выброс. (Тяжесть на мгновение уходит).
Выдох. (В легких горит холод).
Когда мозг перегружен болью, он начинает выключать «необязательные» функции. Сначала исчезло чувство времени. Потом пропали звуки — рев дизелей вдали и крики надзирателей стали фоновым шумом. Андрей начал считать взмахи. Один, два... сорок восемь... сто двенадцать... На двести пятидесятом он сбился, но продолжал двигаться по инерции, как заведенная кукла.
Его поясница горела. Казалось, кто-то вставил в позвоночник раскаленный стальной прут и медленно его проворачивает. Каждый наклон был маленьким адом. Сквозь дыры в рукавицах на черенок сочилась кровь из сорванных мозолей, делая его скользким. Теперь Андрею приходилось сжимать пальцы еще сильнее, чтобы лопата не вылетела из рук.
— Смотри на него, — донесся до Андрея голос одного из конвойных. Охранники сгрудились под навесом, курили и лениво наблюдали за рабочими. — Инженер-то наш... как заведенный. Видать, в Омске их на батарейках выпускают. Скоро сдохнет, но норму выполнит. Упертый.
Андрей не обернулся. Он боялся, что если собьется с ритма, то просто рассыплется на части, как плохо замешанный бетон. Грязь на его лице смешалась с ледяным потом, глаза щипало, но вытереть их не было сил.
Рядом Стас издал тонкий, похожий на скулеж звук. Он снова упал на колени прямо в рыжую жижу. Его лопата отлетела в сторону, звякнув о камни.
— Андрей... я умираю... сердце... колотится так, будто сейчас выскочит...
Андрей остановился. Ритм прервался, и на него мгновенно навалилась вся тяжесть мира. Гравитация на Объекте «Створ-17» будто стала втрое сильнее. Воздух стал плотным, как кисель. Он посмотрел на свои руки — брезент на рукавицах протерся до мяса.
Он подошел к Стасу, с трудом переставляя ноги, которые превратились в два непослушных, налитых свинцом бревна.
— Дыши, — хрипло приказал он. Голос не слушался, связки будто забило песком. — Просто дыши. Не думай о горе. Думай о следующем вдохе. Один вдох — один шанс.
В этот момент к ним подошел Седой. Он был без зонта, в длинном брезентовом плаще, и дождь, казалось, обтекал его, не решаясь намочить. Его присутствие ощущалось как резкое падение температуры.
— Ну что, Карпов? — Начальник участка посмотрел на жалкую кучу перемещенного щебня. — Как тебе производительность труда? Расчеты сходятся с реальностью?
Андрей поднял голову. Его глаза, красные от лопнувших сосудов и недосыпа, встретились с ледяным взглядом Седого.
— Техника... — Андрей с трудом протолкнул слова сквозь распухшее горло. — Техника неисправна. Это неэффективно. Вы тратите человеческий ресурс на примитивные задачи. Это деградация процесса.
Седой усмехнулся. В этой усмешке было больше яда, чем во всей этой проклятой тайге.
— Я не трачу ресурс, инженер. Я его калибрую. Видишь ли, мост — он ведь не из бетона строится. Он строится из абсолютного, беспрекословного послушания. Пока ты думаешь как инженер, ты для меня — опасный элемент. Ты будешь спорить, указывать на ошибки, вспоминать учебники. А когда ты станешь... ну, скажем, чуть проще, когда в голове останется только мысль о хлебе и лопате, тогда мы и начнем строить.
Он ткнул носком чистого, начищенного сапога в плечо лежащего Стаса.
— Этот — брак. Гнилая арматура. А ты... в тебе еще есть жесткость. Продолжай. Норма — двенадцать кубов. Пока не закончишь, в барак не пойдешь. И напарник твой тоже. Будете здесь до утра стоять, если надо.
Седой развернулся и ушел, растворяясь в серой мгле тумана.
Андрей снова взял лопату. Он понял главную истину этого места: здесь не строили трассу. Здесь перемалывали людей, чтобы получить однородную массу, из которой легко лепить что угодно. «Норма» была не числом в ведомости, она была инструментом расчеловечивания, мерилом того, сколько в тебе осталось воли.
— Вставай, Стас, — голос Андрея теперь звучал как скрежет того самого щебня. — Я помогу. Мы докидаем. Обопрись на меня.
Он снова вогнал сталь в камень.
Удар.
Подъем.
Выброс.
Теперь он не считал. Он просто ненавидел. Каждую крупицу этого камня, каждый порыв ветра и каждого человека, оставшегося за периметром в теплых квартирах. Ненависть стала его новым топливом, более эффективным, чем любая еда или отдых. Дождь превратился в колючий лед, а Андрей Карпов, инженер-мостовик, окончательно перестал существовать, уступив место существу с лопатой, чей мир ограничивался следующим взмахом.
Запах столовой в этот вечер был особенно невыносимым. К привычному аромату пригорелой каши и сырого брезента добавился тяжелый, удушливый дух промокшей насквозь и начавшей преть одежды. Сотни людей, ввалившихся в палатку после смены под ледяным дождем, превратили воздух в густой серый суп из пара и испарений.
Андрей поддерживал Стаса под руку. Парень шел, неестественно выпрямившись, — спину у него переклинило еще два часа назад, и теперь каждое движение отзывалось в его глазах вспышками боли. Они встали в хвост очереди, которая двигалась непривычно медленно. Впереди, у раздачи, слышались не выкрики повара, а какой-то глухой, нехороший ропот.
— Что там? — прошептал Стас, облизывая сухие, потрескавшиеся губы.
— Сейчас узнаем, — Андрей невольно сжал кулаки. Ладони, стертые до мяса, протестовали против любого движения.
Когда они наконец подошли к чану, повар, старый угрюмый мужик с бельмом на глазу, даже не посмотрел на них. Он плеснул в миску Андрея мутную, почти прозрачную жидкость, в которой сиротливо плавал один-единственный кружок перемороженной моркови.
— А каша? — спросил Андрей, глядя на пустую миску. — В меню была гречка с тушенкой.
Повар поднял на него тяжелый взгляд и кивнул в сторону бригадира, стоявшего у выхода с планшетом. — Распоряжение Седого. Четырнадцатый участок норму не выбрал. Объект «Створ-17» переведен на «штрафной рацион». Половина черпака пустой баланды и пайка хлеба — сто пятьдесят граммов. Следующий!
Андрей замер. Сто пятьдесят граммов хлеба. Это был не ужин — это был смертный приговор после двенадцати часов кидания щебня. Он посмотрел на свою пайку: крошечный, почти невесомый брусок серого мякиша, больше похожий на кусок хозяйственного мыла.
Они сели за стол, где уже расположились остальные рабочие их смены. Воздух здесь был наэлектризован. Люди, еще час назад бывшие товарищами по несчастью, теперь смотрели друг на друга как волки. Голод — самый быстрый способ сорвать с человека тонкую пленку цивилизации.
Напротив сидел Губин — огромный, заросший черной щетиной мужик, бывший вахтовик из Сургута. Он с неистовой силой сжимал свою ложку, глядя в свою пустую миску. Его челюсти ходили ходуном.
— Из-за вас, — глухо произнес Губин, не поднимая глаз. — Из-за вас, чистеньких, я сегодня буду пустую воду лакать.
— Машина сломалась, Губин, — подал голос Михалыч, стараясь говорить спокойно, но его руки, лежащие на столе, заметно дрожали. — Техника встала, при чем тут ребята?
— Плевать мне на технику! — Губин резко вскинул голову. В его глазах горел злой, лихорадочный блеск. — Седой сказал ясно: «Ваши инженеры не вывезли». Пока этот сопляк, — он ткнул пальцем в сторону Стаса, — спину свою берег, куча не убавлялась. Из-за этого доходяги у меня сейчас в кишках пусто.
Стас сжался, втянув голову в плечи. Он попытался поднести к губам кружку с пустым чаем, но пальцы не слушались. Кружка звякнула о край стола, и несколько капель пролились на хлеб. Парень всхлипнул — тихо, по-детски, от полного бессилия.
— Ты посмотри на него, — Губин встал, нависая над столом. Его тень накрыла Стаса. — Оно еще и ноет. Слышь, студент. Тебе этот хлеб всё равно не в коня корм. Ты к утру всё равно сгинешь. А мне завтра две нормы за тебя пахать. Давай сюда.
Губин протянул огромную, грязную руку к пайке Стаса. Парень инстинктивно прижал хлеб к груди, глядя на агрессора глазами загнанного зверя.
— Губин, сядь, — Андрей сказал это тихо, но в его голосе прорезался металл, которого он сам от себя не ожидал.
— А ты мне не указывай, мостовик, — Губин перевел взгляд на Андрея. — Ты сам едва на ногах стоишь. Хочешь за него вписаться? Ну давай, попробуй.
В столовой наступила тишина. Соседние столы замерли. Это был момент, который ждал Седой. Момент, когда рабы начинают жрать рабов за право получить лишнюю крошку. Андрей понимал: если он сейчас отступит, если позволит Губину забрать этот хлеб, то завтра здесь начнется настоящая резня. Сегодня — хлеб, завтра — одежда, послезавтра — жизнь.
Андрей встал. Его пошатывало, спина отзывалась нестерпимой болью, но он заставил себя смотреть прямо в лицо Губину.
— Мы все здесь в одной яме, — сказал Андрей, и его голос разнесся под куполом палатки. — Седой хочет, чтобы мы грызлись за эти объедки. Если ты сейчас заберешь у него хлеб, ты не станешь сытее. Ты просто станешь таким же, как те псы на вышках. Ты хочешь сдохнуть зверем, Губин? Или мужиком?
— Красиво поешь, — оскалился Губин. — Только красивостью пузо не набьешь.
Он сделал резкий выпад, пытаясь вырвать хлеб у парализованного страхом Стаса. Андрей среагировал быстрее. Он не умел драться, но он знал законы рычага и массы. Он перехватил запястье Губина и, навалившись всем своим весом, прижал его руку к столешнице.
— Не смей, — выдохнул Андрей в лицо гиганту. — Этот хлеб — его. А если тебе мало — возьми мой.
Андрей другой рукой пододвинул свою пайку к середине стола. Его трясло от напряжения, перед глазами плыли черные круги, но он не отпускал руку Губина.
Губин замер. Его ноздри раздувались, он смотрел то на Андрея, то на хлеб, лежащий на засаленной клеенке. В столовой повисла такая тишина, что было слышно, как дождь барабанит по брезенту. Это было столкновение двух логик: логики голодного желудка и логики того самого «человеческого», которое Седой так старательно выжигал на плацу.
— Забирай свой кусок, инженер, — Губин рывком освободил руку. Его пыл внезапно угас, сменившись угрюмой апатией. — Подавись своим благородством. Посмотрим, как ты завтра запоешь, когда у тебя ноги от голода подкосятся.
Губин сел на место и начал с яростью хлебать свою пустую баланду.
Андрей медленно опустился на скамью. Его сердце колотилось где-то в горле. Он пододвинул хлеб обратно к себе, но не смог откусить ни кусочка. Тошнота подступила к самому горлу.
Стас плакал, уткнувшись лбом в край стола. Михалыч осторожно положил руку на плечо Андрея и чуть заметно сжал его. — Молодец, Викторович. Только ты теперь у Губина в черном списке. Он такие вещи не забывает.
— Пусть, — Андрей посмотрел на свою миску. — Если мы начнем отбирать друг у друга еду, Седому даже охрана не понадобится. Мы сами себя передушим.
Он отломил половину своей пайки и молча положил её в миску Стаса. — Ешь. Тебе нужны силы. Завтра будет еще тяжелее.
Стас поднял голову, посмотрел на хлеб, потом на Андрея. В его глазах, полных слез, промелькнуло что-то похожее на осознание. Он не сказал «спасибо» — здесь это слово звучало фальшиво. Он просто начал жевать, медленно, бережно подбирая каждую крошку со стола.
Андрей смотрел на него и понимал: он только что совершил самую невыгодную сделку в своей жизни. Он обменял калории на достоинство. Математически это был проигрыш. Но как инженер, он знал: если конструкция начинает гнить изнутри, никакие внешние подпорки её не спасут.
Выходя из столовой в холодную темноту, Андрей чувствовал, как пустой желудок скручивает спазмом. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и боли, жила странная, холодная уверенность. Он не просто защитил Стаса. Он защитил самого себя от того, чтобы стать частью этого серого, послушного стада, готового на всё ради миски супа.
— Держись, инженер, — прошептал он самому себе, чувствуя на лице ледяное дыхание ветра. — Это только начало.
Барак встретил их тяжелым, спертым духом. К вечеру здесь всегда становилось особенно душно: пар от сохнущих у печек-буржуек портянок смешивался с едким махорочным дымом и запахом немытых тел. Андрей обессиленно опустился на свои нары. Стас, едва дойдя до своего места, повалился лицом в подушку, даже не сняв куртку. Его дыхание было рваным, с присвистом — верный признак того, что легкие не справляются с ледяной сыростью участка.
Андрей чувствовал, как его колотит мелкая дрожь. В столовой он был сильным, он защищал достоинство, но сейчас, в полумраке барака, когда адреналин схлынул, осталась только липкая пустота. Кожа на ладонях, присохшая к бинтам, дергалась в такт пульсу. Он понял, что не сможет уснуть в этом мареве. Ему нужно было выйти на крыльцо — глотнуть воздуха, который здесь, по крайней мере, не был пропитан запахом чужого отчаяния и гнилой капусты.
Под навесом, привалившись к почерневшему от сырости столбу, стоял человек. Андрей видел его и раньше — на утренних разводах он всегда стоял в первой шеренге, неподвижный, как изваяние. Это был Михаил. О нем ходили слухи, что он здесь «с первого колышка», с того самого дня, когда вертолеты сбросили первую партию людей в эту мертвую петлю тайги.
Михаил курил самокрутку из обрывка газеты. Он делал это странно: не затягивался с наслаждением, а просто впускал дым в легкие и выпускал его обратно короткими порциями, глядя в одну точку перед собой. Когда луч прожектора с вышки скользнул по его лицу, Андрей невольно вздрогнул. У Михаила были абсолютно пустые глаза. Это не было безумием или злобой. Это было нечто худшее — состояние терминального безразличия, когда человек уже не просто смирился, а перестал существовать внутри своего тела, оставив оболочку функционировать по инерции.
— Красиво выступил в столовой, инженер, — голос Михаила был сухим, как шелест опавшей листвы. Он не повернул головы, продолжая изучать темноту за колючей проволокой. — Я видел таких. Они всегда начинают с того, что делятся пайкой. Громко говорят о чести. А потом первыми срываются на крик, когда их начинают бить по-настоящему.
— Я не мог по-другому, — ответил Андрей, прислоняясь к ледяной стене рядом. — Если позволить им грызть друг друга, мы сдохнем быстрее, чем этот чертов мост достроят. Должна же быть какая-то черта, за которую нельзя заступать.
Михаил наконец посмотрел на него. Его взгляд был похож на заброшенный колодец — глубокий, темный и абсолютно безжизненный. В нем не отражался свет прожекторов, он словно поглощал его.
— «Быстрее», «медленнее»… — Михаил едва заметно усмехнулся одними губами. — Ты всё еще оперируешь категориями гражданского времени, Карпов. Ты думаешь, что «Норма» — это двенадцать кубов щебня или десять погонных метров арматуры. Ты считаешь цифры в ведомости Седого, пытаешься подогнать свою жизнь под его график. Ошибка новичка.
— А разве не в этом смысл? Выполнить норму, закрыть контракт и уехать? — Андрей почувствовал, как внутри шевельнулось раздражение.
— Нет. Настоящая «Норма» — это не про щебень. Это скорость, с которой ты превращаешься в пыль. Это химический процесс, инженер, а не строительный. Седой — великолепный технолог. Он знает, сколько граммов холода нужно добавить к килограмму голода и десяти часам тупого труда, чтобы вытравить из тебя всё, что делает тебя Андреем Карповым. Ему не нужны твои знания. Ему нужно твое послушное мясо.
Михаил затянулся и выбросил окурок в рыжую жижу под ногами. Тот коротко шипнул и погас, оставив после себя лишь запах жженой бумаги.
— Видишь эту искру? Это твоё благородство. Оно красиво светит, оно греет тебе душу прямо сейчас, но в этой сырости долго не живет. Ты сегодня отдал полпайки Стасу. Математически ты сократил свою жизнь на три дня. Ты отдал свои калории, свои единственные ресурсы выживания. Стасу это не поможет — он уже «поплыл», как та третья опора на реке. У него внутри хребет перебит, не костяной, а тот, что волей называют. Как только он понял, что его могут бить и лишать еды, он перестал быть мужчиной. Он стал жертвой. А ты… ты просто ускорил свою встречу с пустотой, пытаясь склеить разбитую вазу.
— Вы тоже так начинали? — тихо спросил Андрей. — Тоже считали калории и ждали конца смены?
— Я был главным инженером на крупнейшем объекте БАМа. Я знал про мороз, скальный грунт и человеческий предел всё, что написано в учебниках, — Михаил посмотрел на свои руки, костлявые, с въевшейся под ногти мазутной чернью, которую не брало никакое мыло. — В первый месяц я тоже дрался за справедливость. Я писал докладные записки Седому, требовал соблюдения СНиПов, угрожал комиссиями. Во второй месяц я начал воровать хлеб у тех, кто уже не мог подняться с нар. В третий — мне стало всё равно, кто именно падает рядом со мной в траншею. Если человек упал, значит, он просто выработал свой ресурс. Логично, правда? Материал изношен — материал подлежит замене.
Андрей почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к ночному ветру. Слова Михаила звучали как приговор, обжалованию не подлежащий.
— Здесь нет выживших, Андрей. Пойми это сейчас, пока у тебя еще есть силы слушать. Есть только те, кто еще не до конца перегорел. Седой называет это «оптимизацией». Мы для «Магистрали» — как солярка для старого трактора. Пока мы даем тепло и движение — нас льют в работу. Как только в баках остается шлак — нас сливают в отвал прямо здесь, в тайге. Никто не повезет тебя на «большую землю» лечить твой гастрит или сломанную психику.
Михаил отошел от столба и встал прямо перед Андреем. Его пустые глаза теперь казались огромными зеркалами, в которых Андрей с ужасом увидел собственное отражение — изможденное, грязное, с затравленным блеском.
— Не пытайся спасать других, Карпов. В лагере это самый тяжкий грех, потому что он дает ложную надежду. Ты думаешь, ты защитил сегодня человеческое достоинство? Нет. Ты просто увеличил трещину в своей собственной плотине. Седой всё видел. Он не дурак, он психолог. Он увидел твой слабый узел. Теперь он будет бить именно туда — в твоё сострадание, пока не превратит его в твою главную пытку. Он будет ставить тебя в пары с самыми слабыми, он будет заставлять тебя выбирать: съесть самому или отдать другому. И в конце концов ты возненавидишь того, кому сегодня отдал хлеб.
— И что мне делать? — голос Андрея сорвался на хрип. — Стать таким, как вы? Просто смотреть сквозь людей?
— Ты уже начал, — Михаил коснулся плеча Андрея. Рука была легкой, почти невесомой, лишенной человеческого тепла. — Твой расчет ритма лопаты, твоя математика выживания… Ты уже превращаешь себя в машину. Это единственный способ не сойти с ума сразу. Но помни: машина не чувствует боли, но она и не видит снов. Когда ты поймаешь себя на том, что больше не чувствуешь ярости, когда тебе станет всё равно, что Седой снова плюнул тебе в лицо — вот тогда ты выполнишь свою настоящую Норму. Тогда ты станешь идеальным, стерильным элементом объекта «Створ-17».
Михаил развернулся и медленно побрел в сторону своего отсека, сутулясь под тяжестью невидимых лет. Его фигура быстро растворилась в клубах мокрого тумана, который, казалось, вытекал из самой земли.
Андрей вернулся в барак. Он посмотрел на Стаса, на Губина, который во сне тяжело и страшно скрипел зубами. Слова Михаила пульсировали в висках: «Скорость, с которой ты превращаешься в пыль».
Он достал блокнот Лизы. Пальцы едва слушались, они застыли крючьями. Он не стал сегодня ничего рисовать. Он просто провел на чистой странице жирную, глубокую черную линию, почти прорезав бумагу. Это была его шкала деградации. С одной стороны был Андрей Карпов, который читал дочке сказки. С другой — Михаил, чей взгляд напоминал остывшее кострище.
«Я найду третью точку на этом графике», — упрямо подумал он, проваливаясь в тяжелый, как бетон, сон. — «Я найду способ обмануть твою химию распада, Седой. Даже если мне придется самому стать машиной».
Но во сне ему снился только мокрый щебень. Бесконечный, серый поток камней, который он должен был перекидать лопатой, у которой вместо черенка была его собственная кость.
Ночь в бараке не была тихой. Она была наполнена звуками изношенных механизмов: тяжелым, свистящим дыханием, стонами во сне и монотонным кап-кап-кап — это прохудившаяся крыша пропускала ледяную воду в подставленное кем-то ведро. Лампа под потолком, облепленная дохлой мошкарой, едва тлела, раскачиваясь от сквозняка и бросая на стены ломаные, уродливые тени, похожие на шевелящиеся кости огромного зверя.
Андрей лежал на спине, уставившись в темноту над собой. Сон не шел. Боль в мышцах, терзавшая его днем, сменилась странным онемением, будто его тело заполнили жидким свинцом, который постепенно застывал, сковывая суставы. Чтобы не сойти с ума от бессилия и слов Михаила, он начал делать то, что умел лучше всего — считать. Его мозг, привыкший к сложным программным комплексам, теперь превратился в калькулятор выживания, работающий на последних процентах заряда.
Он закрыл глаза и вызвал в памяти цифры суточного баланса.
«Так, — думал он, чувствуя, как пульсирует вена на виске. — Суточный рацион "баланды" — это примерно 1200 калорий, если повезет с куском рыбы. Плюс триста граммов хлеба — еще около 700. Итого 1900. Расход энергии на двенадцать часов работы со щебнем при температуре близкой к нулю — не менее 4500 калорий. Организм не обманешь законом сохранения энергии. Дефицит — 2600 калорий в сутки. Каждый день я сжигаю около трехсот граммов собственной мышечной ткани и жира просто для того, чтобы поднять лопату».
Андрей почувствовал, как математика холодной рукой сжимает его сердце. Это была арифметика медленного самосожжения. Организм уже начал поедать сам себя. Сначала уйдет подкожный жир — его у Андрея и так было немного. Затем в топку пойдут мышцы предплечий и спины. Потом наступит очередь внутренних органов и костного мозга. При таком отрицательном балансе и полном отсутствии витаминов цинга начнется через полтора месяца, а полная дистрофия и отказ сердечной мышцы — через три, максимум четыре.
«Три месяца», — зафиксировал он, и эта цифра обожгла его мозг. — «У Михаила глаза стали пустыми именно через три месяца. Он не просто сдался — он перешел в режим минимального потребления энергии, программно отключив эмоции, как лишнюю, паразитную нагрузку на сеть. Он выжил за счет того, что перестал быть биологическим видом "человек разумный" и стал видом "механизм функционирующий"».
Андрей вспомнил бледное, почти прозрачное лицо Стаса, его тонкие запястья, на которых проступили синие жилы, и сорванную спину. Для Стаса этот срок сокращался вдвое. Парень не дотянет до Нового года. Он просто уснет однажды в этой сырости и не проснется, потому что его внутренний аккумулятор разрядится до критического нуля.
Андрей перевернулся на бок, стараясь не тревожить сорванные мозоли, которые теперь пульсировали в такт каплям воды, падающим в ведро. Ему нужно было решение. Не моральное, не философское, а чисто инженерное. Если систему нельзя победить «в лоб» из-за дефицита мощности, значит, её нужно взломать через её собственные критические ошибки.
Седому нужен результат. Седому нужно закрыть акты перед Москвой, иначе его самого пустят на расходный материал. Но опора №3 плывет. Андрей видел это сегодня — трещина увеличилась, она стала похожа на кривую улыбку смерти на лице бетона. Фундамент, залитый в обход всех технологий, начал разрушаться под собственным весом еще до установки пролетов.
«Они не могут сдать объект без моей подписи или подписи другого специалиста с лицензией, который рискнет головой под протоколом», — размышлял он, и в его глазах блеснул холодный огонек. — «Михаил сломлен, он — тень. Значит, я им нужен. Но не как раб с лопатой, а как тот, кто легализует этот строительный кошмар своими расчетами. Если я — ресурс, то я — ресурс дефицитный. А на дефицитный товар цена должна быть соответствующей».
Он осторожно, стараясь не скрипеть нарами, вытащил из-под подушки блокнот Лизы. Пальцы ныли, они застыли в полусогнутом состоянии, но он упрямо перелистывал страницы, пока не наткнулся на рисунок, который заставил его сердце пропустить удар. На полях, между его расчетами веса арматуры и марками бетона, Лиза нарисовала корявого, но очень яркого кота с огромными ушами. Под рисунком детским, старательным почерком было выведено: «Папа, приниси мне шышку из леса».
Простая детская просьба в этом месте, пропитанном запахом солярки и гниющего леса, прозвучала как оглушительный набат. Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Михаил сказал, что чувства — это лишняя нагрузка. Михаил сказал, что нужно выжечь в себе всё, чтобы осталась только пустая оболочка.
— Нет, — едва слышно прошептал Андрей, прижимая блокнот к груди. — Если я стану машиной, я никогда не привезу ей эту шишку. Я привезу только труп с твоими глазами, Михаил. Или вообще ничего не привезу.
Он сжал блокнот так сильно, что бумага жалобно хрустнула. В этот момент в нем что-то окончательно переключилось. Это не была надежда — надежда здесь была опасна. Это была холодная, расчетливая ярость инженера, обнаружившего фатальную ошибку в чужом проекте. Он не будет просто «терпеть». Он начнет саботаж через созидание. Он сделает так, чтобы Седой сам пришел к нему. Не с кнутом, а с просьбой. И тогда цена за «спасение» опоры №3 будет включать в себя жизни Стаса, Михалыча и его самого.
Он снова посмотрел на рисунок. Кот Лизы казался ему сейчас единственным живым существом во всей этой ледяной пустыне. Это была его «точка опоры», о которой говорил Архимед.
Андрей взял карандаш и на чистом листе, прямо под рисунком дочери, написал одну-единственную фразу. Он писал её медленно, преодолевая сопротивление занемевших мышц, вкладывая в каждое слово весь остаток своей воли.
Он понимал, что завтра снова будет ледяной дождь. Снова будет Губин, готовый перегрызть глотку за лишний кусок хлеба. Снова будет Седой со своим взглядом вивисектора. Но теперь у Андрея был свой внутренний периметр. Граница, которую он не позволит перейти даже смерти.
Он закрыл блокнот и спрятал его глубоко под матрас, накрыв сверху ладонью. Сон наконец начал приходить — не тяжелый обморок истощенного тела, а глубокое, сосредоточенное забытье конструктора перед решающим испытанием. За окном прожектор в сотый раз прочертил круг по колючей проволоке, загнутой внутрь, но Андрей этого уже не видел. Ему снилось, как он стоит на вершине прочного, нерушимого моста, а в руках у него — большая еловая шишка.
Глава 5 подошла к концу, запечатав в себе первый акт его превращения. Андрей Карпов перестал быть жертвой. Он стал инженером, который начал строить свой собственный путь к выходу через самый эпицентр ада.
«Норма — это не про щебень. Это про то, сколько в тебе осталось человека до того, как ты станешь частью ландшафта».
Глава 6. «Кровь на бетоне»
Запись из дневника:
Из лекций по сопротивлению материалов я помню одно незыблемое правило: безопасность конструкции определяется коэффициентом запаса прочности n. Это отношение предельного напряжения материала ;pred, при котором происходит разрушение, к расчетному значению ;rasch:
n=;_pred/;_rasch
В моей прошлой жизни, там, где пахло кофе и свежеотпечатанными чертежами, мы никогда не опускали этот показатель ниже 1,5. Мы закладывали в него всё: от усталости металла до капризов сибирской природы. Мы верили, что математика — это щит, отделяющий порядок от хаоса, а человеческую жизнь — от трагедии.
На объекте «Створ-17» арифметика изменилась. Здесь коэффициент запаса для «человеческого ресурса» равен единице или меньше. В смете Седого нет графы «безопасность», есть только «темп». Жизнь рабочего здесь — это статистическая погрешность, незначительное дробное число, которое отбрасывают при округлении итоговой сметы. Мы строим на пределе текучести плоти, забывая, что у людей, в отличие от легированной стали, нет свойства восстанавливать структуру после сверхкритических нагрузок. Когда ;rasch превышает предел, конструкция рушится. Когда предел превышает человек — на бетоне просто остается пятно, которое быстро заносит снегом.
Воздух превратился в битое стекло. При -37°C привычная атмосфера перестает быть газом — она становится агрессивной средой, которая стремится кристаллизовать всё, до чего дотянется. Дыхание вырывалось из легких густым белым паром, который тут же оседал на бровях, ресницах и воротниках ватников жесткой ледяной коркой. Это явление в тайге называли «шепотом звезд» — тихий шелест сталкивающихся в воздухе микроскопических кристалликов льда. Но сегодня звезды не шептали, они кричали о смерти. Механизмы стонали: гидравлика погрузчиков работала вязко, с натужным воем, а солярка в баках начинала напоминать по консистенции кисель.
Андрей стоял у подножия опоры №3. Его задача была примитивной и изнуряющей: удерживать направляющие, пока наверху, на двенадцатиметровой высоте, монтажники крепили щиты опалубки. Металл направляющих был настолько холодным, что казался раскаленным, он буквально «кусал» сквозь ткань. Даже через двойные брезентовые рукавицы холод прошивал пальцы, заставляя суставы ныть, будто в них без наркоза вкручивали ржавые шурупы.
Наверху, на обледенелых лесах, возился Димка — парень из Перми, которому едва исполнилось девятнадцать. Он был здесь «салагой», но в отличие от большинства, еще не утратил способности говорить о чем-то, кроме еды и курева. Его оранжевый жилет ярким, почти болезненным пятном выделялся на фоне свинцового неба.
— Викторович! — крикнул Димка сверху, его голос донесся глухо, приглушенный воем ветра. — Гляди, как замок прихватило! Коэффициент трения здесь теперь отрицательный, честное слово! Скользим, как на олимпийском катке!
Димка пытался шутить, зная любовь Андрея к терминам. На таком морозе коэффициент трения скольжения стали по льду ; стремится к катастрофически низким значениям, превращая узкие доски лесов в смертельную ловушку. Одно неловкое движение — и равновесие становится недостижимой роскошью.
— Не дури, Дима! — рявкнул Андрей, прикрывая лицо от ледяной крошки, летящей сверху. — Пристегни карабин! Третью точку опоры держи, мать твою!
— Да тут карабин замерз намертво, не защелкивается, забился снегом! — Димка перегнулся через перила, пытаясь дотянуться до заклинившего болта. — Сейчас я его молотком... один разок тюкну, и встанет как миленький...
Андрей смотрел вверх, и время для него внезапно замедлилось, превратившись в серию застывших кадров. Он видел, как подошва Димкиного тяжелого ботинка, облепленная замерзшей грязью, соскальзывает с края обледенелой доски. Это было физически выверенное движение — классическая потеря устойчивости, мгновенное смещение центра тяжести за пределы площади опоры.
Димка не закричал. Он лишь издал короткий, удивленный звук — «ох», — как будто его кто-то легонько, почти дружески толкнул в спину. Его фигура в оранжевом жилете на мгновение зависла в воздухе, словно сопротивляясь неизбежному, а затем стремительно рухнула вниз.
Падение заняло меньше двух секунд. В условиях свободного падения при ускорении свободного падения g;9.8 м/с;, тело Димки преодолело двенадцать метров, набрав скорость около 55 км/ч. Математика была безупречна и беспощадна: такая кинетическая энергия при ударе о твердую поверхность не оставляет шансов биологическим тканям.
Удар.
Звук был не сочным, как в дешевом кино, а сухим и коротким. Так лопается пересохшее бревно под тяжелым колуном или трескается старый шифер под сапогом. Тело Димки ударилось о бетонное основание опоры — ту самую «тройку», которую они так бережно заливали неделю назад. Бетон, на который Андрей потратил столько инженерных расчетов, оказался бесконечно тверже человеческой черепной коробки.
Минорный гул стройки даже не дрогнул. Бетономешалка в ста метрах продолжала монотонно и равнодушно вращать барабан. Охранник на вышке даже не повернул головы — он как раз прикуривал, тщательно пряча огонек сигареты в ладонях от резкого ветра. Для системы ничего не произошло. Просто один из векторов силы прекратил свое существование.
Андрей бросился к парню, проваливаясь в глубокий, колючий снег, который обжигал лицо.
— Дима! Дима, дыши, пацан!
Парень лежал в неестественной, пугающей позе, его правая нога была вывернута под углом, не предусмотренным никакой анатомией. Из-под шапки-ушанки, съехавшей на глаза, медленно, нехотя потекла густая, темная жидкость. На таком морозе кровь не ведет себя как жидкость — она тягучая, как тяжелый сироп, и почти мгновенно начинает дымиться, отдавая последнее тепло январскому воздуху, прежде чем превратиться в лед.
— Врача! — заорал Андрей, оглядываясь на конвойного, который лениво шел в их сторону, неспешно похрустывая настом. — Человек упал! Скорую сюда, живо, он еще дышит!
Охранник остановился в трех метрах, равнодушно поправил автомат на плече. Его лицо, скрытое флисовой маской, не выражало абсолютно ничего, кроме легкой досады от необходимости лишних движений.
— Чё орешь, Карпов? — голос конвойного был глухим и скучающим. — Видишь же, «отлетался» твой студент. Тут скорая не поможет. Тут плотник нужен, ящик сколотить. А лучше — просто подождать, пока промерзнет.
— Он жив! — Андрей видел, как пальцы Димки в грязной рукавице еще слабо, судорожно скребут по шероховатому бетону, оставляя мазки. — Его можно спасти! Где санчасть?! Где дежурный фельдшер?!
— Санчасть для ценных кадров, — отрезал охранник, сплюнув густую слюну в снег. — А это — грубое нарушение техники безопасности с летальным исходом. Считай, боец смену прогулял по неуважительной причине. Не порть показатели, инженер.
Через десять минут, которые показались Андрею вечностью, из-за угла склада выехал старый «Урал». Это не была машина с красным крестом и проблесковыми маячками. Это был обычный бортовой грузовик, в кузове которого вперемешку валялись пустые мешки из-под цемента, обрывки тросов и битый кирпич. Из кабины вышли двое — «уборочная команда» из числа рабов, которые уже давно потеряли в глазах всё, кроме тупого инстинкта исполнительности.
Они подошли к Димке без тени сочувствия. Один из них равнодушно пнул парня в бок носком сапога, проверяя реакцию.
— Холодный уже почти. Поднимай за плечи, тяжелый, зараза, отъелся на казенных харчах.
Они подхватили обмякшее тело, как мешок с бракованным, списанным материалом. Андрей сделал шаг вперед, желая помешать этому кощунству, но конвойный вскинул автомат, клацнув затвором.
— Назад, Карпов. Не твое дело покойников считать. Встань в строй и работу работай, пока сам в кузов не захотел.
Димку закинули в кузов. Тело ударилось о железный пол с тем же тяжелым, гулким звуком, с каким падает сырое бревно. Грузовик, рыкнув выхлопом, который тут же превратился в плотное сизое облако ядовитого пара, развернулся и уехал в сторону леса — туда, где за периметром находился «склад неликвидов» для тех, кто не выполнил свою норму жизни.
— Все по местам! — проорал прораб, выскочив из теплого вагончика и застегивая на ходу ширинку. — Чего вылупились, шоу увидели?! План стоит, Москва на проводе! Карпов, бери направляющую! Кто за Димку щит крепить будет? Живо, живо, а то сегодня ужина не увидите, все на штрафной паек пойдете!
Андрей стоял неподвижно. Он смотрел на бетонную плиту основания. Пятно крови Димки уже перестало дымиться. Оно замерзало на глазах, превращаясь в черную, блестящую линзу льда, намертво схватившуюся с поверхностью. Пройдет еще полчаса, и его занесет колючим снегом. Еще через час здесь пройдут десятки ног, окончательно втаптывая память о Димке в историю великого строительства.
Смерть здесь была не трагедией. Она была техническим перерывом. Выходом из строя единицы оборудования, которую легко заменить на следующую.
Рядом Стас, белый как свежевыпавший снег, внезапно схватился за грудь. Его кашель, который он безуспешно пытался сдерживать всё утро, наконец прорвался наружу — надсадный, сухой, буквально разрывающий легкие на куски. Стас согнулся пополам, и Андрей с ужасом увидел, как на девственно белом насте, рядом с темнеющим пятном Димкиной крови, появились ярко-красные брызги. Свежие. Теплые. Живые.
— Андрей... — прохрипел Стас, вытирая рот засаленным рукавом, на котором осталась липкая алая пена. — Андрей, они же нас просто... как дрова в печку... Мы для них — просто топливо...
Андрей посмотрел на свои руки. Они дрожали — не от лютого холода, а от ледяной, кристально чистой ярости, которая наконец-то прожгла многодневную броню его апатии. Он понял, что тишина, наступившая после падения Димки, была страшнее самого удара. Это была тишина абсолютного согласия со злом.
— Больше не будут топливом, Стас, — тихо, почти шепотом сказал Андрей, но в этом шепоте было больше силы, чем в гуле всех окрестных машин.
Он медленно поднял свою лопату, крепко сжав обледенелый черенок. Но не для того, чтобы кидать щебень. Он посмотрел на вышку, где в теплом, уютном свете прожектора Седой наблюдал за ними через бинокль.
Математика выживания закончилась. Началось сопротивление материалов.
Ветер усилился, превращая поземку в плотную белую стену, которая с шипением лизала сапоги. В этом вое и грохоте дизелей звук падения лопаты на бетон прозвучал как выстрел. Андрей разжал пальцы, и сталь с сухим лязгом ударилась о плиту, прямо рядом с тем местом, где еще не успела окончательно остыть кровь Димки.
— Стойте, — сказал Андрей.
Сначала его никто не услышал. Михалыч продолжал мерно вбивать лом в мерзлую землю, рабочие на лесах тянули трос. Ритм стройки, этот гигантский маховик, пожирающий людей, продолжал вращаться по инерции.
— Стойте! Все! — Андрей шагнул на середину прохода, преграждая путь груженой тачке. — Бросайте инструмент.
Тачка ткнулась ему в колени. Губин, тяжело дыша, поднял на Андрея налитые кровью глаза. — С дороги, инженер. Жрать охота, а норма сама себя не сделает.
— Нормы больше нет, — Андрей не отвел взгляда. — Человек разбился. Вы видели, как его кинули в кузов? Как мешок с мусором? Если мы сейчас продолжим, значит, мы согласны быть мусором.
Движение на участке начало замедляться. Один за другим люди останавливались, опираясь на лопаты и ломы. Тишина распространялась по стройплощадке как инфекция. Даже прорабы замолкли, ошарашенно глядя на Карпова, который стоял посреди ледяного ада без рукавиц, со сжатыми в кулаки побелевшими руками.
— Карпов, ты чё, белены объелся? — прораб рысцой подбежал к нему, полы его тяжелого тулупа развевались на ветру. — А ну взял инструмент! Живо! Я сейчас конвой кликну, они быстро тебе мозги вправят.
— Зови, — отрезал Андрей. — Пусть стреляют. Посмотрим, как вы будете лить бетон на трупы. Хотя вам не привыкать, верно? Только без инженера ваша опора №3 рухнет раньше, чем вы снимете опалубку. Вы же видите трещины. Вы же знаете, что без моих корректировок этот мост похоронит вас всех под собой.
Это был блеф, наполовину смешанный с правдой, но он сработал. Прораб замялся. Рабочие вокруг начали переглядываться. В их глазах, обычно пустых и тусклых, начало просыпаться что-то опасное. Это была не надежда — это была коллективная ярость людей, которым нечего терять, кроме своих кандалов и миски пустой баланды.
— Он прав, — вдруг раздался тонкий, сорванный голос.
Это был Стас. Он сделал шаг вперед, шатаясь, как пьяный. Его лицо было землистого цвета, а глаза лихорадочно блестели. Он попытался выпрямиться, встать плечом к плечу с Андреем, изобразить ту самую «жесткость арматуры», о которой они говорили в бараке.
— Мы... мы не рабы... — прохрипел Стас. — Мы люди. Нельзя... просто так... в грузовик...
Он хотел сказать что-то еще, но его грудь вдруг судорожно сжалась. Стас согнулся пополам в жутком, выдирающем внутренности кашле. Он упал на колени, и каждый его выдох сопровождался хрипом, похожим на звук рвущейся ткани. Андрей бросился к нему, подхватывая за плечи.
— Стас! Дыши, парень, дыши!
Стас зашелся в последнем приступе, и на свежий, девственно чистый снег между его коленями выплеснулась ярко-алая, пузырящаяся пена. Это не была темная венозная кровь — это была кровь из легких, насыщенная кислородом и отчаянием. Она выглядела пугающе яркой на фоне серого бетона и грязного льда.
Андрей замер, глядя на эти пятна. Математика в его голове мгновенно выдала результат: открытая форма, легочное кровотечение. В этих условиях — билет в один конец. Время Стаса не просто истекало, оно закончилось здесь и сейчас, на этом проклятом четырнадцатом участке.
— Смотрите! — Андрей поднял голову, и в его крике было столько боли и ненависти, что даже охранники на вышках невольно вскинули карабины. — Смотрите, что вы с нами делаете! Он умирает! Ему нужен врач, антибиотики, тепло!
— Конвой! — взвизгнул прораб, пятясь назад. — Саботаж! Бунт! Зачинщиков изолировать!
Снег захрустел под тяжелыми сапогами. Из-за штабного вагона выбежала группа усиления — шестеро бойцов в белых маскхалатах, с овчаркой, которая рвалась с поводка, оглашая стройку хриплым лаем. Солдаты действовали профессионально и быстро. Рабочие попятились, пряча глаза, — коллективная воля, только что начавшая кристаллизоваться, рассыпалась перед видом направленных стволов.
— Назад! Все по местам! — скомандовал старший конвоя.
Один из солдат подошел к Андрею. Карпов не двигался, он продолжал держать Стаса, который обмяк в его руках, оставляя розовые следы на рукаве ватника.
— Брось его, — приказал солдат. — Встать. Руки за голову.
— Ему нужен врач, — повторил Андрей, глядя в черную прорезь маски охранника. — Слышишь ты, за этой тряпкой? Помоги ему, и я пойду куда скажешь.
Ответом был короткий, резкий удар прикладом в правое плечо. Боль была такой силы, что рука Андрея мгновенно онемела, и Стас со стоном повалился в снег. Второй удар пришелся под дых. Андрей согнулся, хватая ртом ледяной воздух, который теперь казался густым, как клей. Его повалили лицом в грязное крошево льда и щебня. Колючая крошка впилась в щеку, а чье-то колено придавило шею к земле.
— Карпов Андрей Викторович, — раздался сверху спокойный, до боли знакомый голос.
Седой стоял прямо перед ним. Его начищенные сапоги находились в нескольких сантиметрах от лица Андрея. Начальник участка не выглядел злым. Он выглядел разочарованным, как учитель, чей лучший ученик совершил глупую ошибку.
— Ты разочаровал меня, Андрей. Я думал, ты умнее. Я думал, ты понимаешь разницу между сопроматом и политикой. Мост не строится на митингах. Мост строится на дисциплине.
Седой присел на корточки, так что Андрей мог видеть ворс на его дорогом суконном пальто.
— Видишь своего друга? — Седой кивнул на Стаса, которого двое охранников тащили за руки к воротам, как тряпичную куклу. Ноги парня безжизненно волочились по снегу, оставляя за собой прерывистую красную дорожку. — Он — цена твоего тщеславия. Если бы ты продолжал работать, он бы получил свою порцию горячего чая. Теперь он получит только карцер. И ты тоже.
— Вы... вы убиваете его... — прохрипел Андрей, давясь кровью из разбитой губы.
— Нет, Карпов. Это ты его убил, когда заставил поверить, что здесь можно спорить с гравитацией.
Седой поднялся и брезгливо отряхнул руки. — В подвал его. В «одиночку». Пусть остынет. И приготовьте инструменты для беседы. Нам нужно обсудить состояние опоры №3, раз уж наш инженер решил стать правозащитником.
Андрея рванули вверх. Его руки скрутили за спиной так, что суставы вскрикнули от боли. Его тащили мимо замерших рабочих, мимо Губина, который стоял, низко опустив голову и сжимая черенок лопаты так, что дерево трещало. Никто не двинулся. Никто не поднял глаза.
Когда Андрея тащили мимо того места, где лежал Димка, он увидел, что снег уже почти скрыл черное пятно. Лагерь поглощал их одного за другим — сначала тела, потом волю, потом память.
— Стас... — попытался позвать Андрей, но удар в почки оборвал звук.
Его бросили в железную утробу фургона. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. В наступившей темноте Андрей слышал только собственный хрип и безумный стук сердца. Он проиграл этот раунд. Его «математика выживания» дала сбой при первой же встрече с грубой силой.
Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и унижения, продолжала пульсировать одна мысль: опора №3 трещит. Природа не берет взяток и не боится конвоя. И очень скоро Седому придется выбирать — либо позволить мосту рухнуть и пойти под трибунал, либо спуститься в подвал и просить прощения у человека, которого он только что приказал сломать.
Подвал под штабным вагоном не был тюрьмой в привычном смысле слова — это был технический кессон, наспех вырытый в вечной мерзлоте и обложенный подгнившими брусьями. Здесь пахло не просто сыростью, а древним, могильным холодом земли, которая никогда не знала солнца. С потолка, обросшего бахромой инея, монотонно капала вода, превращаясь в ледяные сталагмиты на земляном полу.
Андрей висел на вбитых в балку штырях. Руки, скованные за спиной и подтянутые вверх, онемели полчаса назад, превратившись в два чужеродных куска льда, которые выламывали плечевые суставы. Каждая капля, падавшая ему на затылок, ощущалась как удар молотка.
Свет тусклой лампы, раскачивающейся на оголенном проводе, резал глаза.
— Ты ведь ученый человек, Андрей Викторович, — голос Седого доносился откуда-то из серой мглы. Начальник участка сидел на табурете чуть поодаль, в тени, и неторопливо чистил яблоко складным ножом. Хруст сочной мякоти в этой мертвой тишине звучал кощунственно. — Ты должен любить логику. А логика говорит, что любая великая система строится на фундаменте из жертв. Это закон термодинамики: чтобы упорядочить хаос, нужно затратить энергию. Люди — это просто энергия в белковой оболочке.
Андрей поднял голову. Лицо превратилось в сплошную маску из запекшейся крови и грязи, левый глаз заплыл, но правый смотрел на Седого с пугающей ясностью.
— Ваша термодинамика... — голос Андрея был похож на скрежет гравия. — Это оправдание для бездарностей. Вы не умеете строить по чертежам, поэтому строите на трупах. Но у трупов... плохой коэффициент сцепления с бетоном.
Седой поднялся. Он подошел вплотную, и Андрей почувствовал запах его одеколона — тонкий, цитрусовый аромат, который здесь, в подвале, казался галлюцинацией. Седой аккуратно, почти нежно, вставил дольку яблока в разбитый рот Андрея.
— Ешь, инженер. Тебе нужны силы. Мы ведь только начали наш диалог. Ты назвал Димку «человеком». Какая трогательная ошибка. Человек — это тот, кто создает смыслы. Тот, кто подписывает приказы. Те, кто внизу — это субстрат. Почва. Разве ты плачешь по бактериям, когда копаешь огород? Нет. Ты думаешь об урожае. Наш урожай — мост. Магистраль, которая свяжет этот забытый богом край с цивилизацией. И если для этого нужно стереть в пыль тысячу таких, как Димка, или твой Стас... История даже не заметит их отсутствия. Она заметит только сталь и бетон.
— История заметит... — Андрей выплюнул яблоко на сапог Седого. — Что мост упал. Потому что его строил маньяк, который спутал людей с бактериями.
Седой не вздрогнул. Он лишь медленно вытер сапог платком. В его глазах не было гнева — только холодное, исследовательское любопытство вивисектора.
— Ты всё еще надеешься на свои формулы? — Седой усмехнулся. — Знаешь, в чем твоя трагедия? Ты веришь, что мир справедлив, если правильно посчитать нагрузку. Но мир — это воля. Моя воля сейчас держит тебя за руки. Моя воля заставляет тех работяг наверху кидать щебень, пока у них не лопаются сердца. И мост будет стоять, потому что я так приказал. А ты... ты просто деталь, которая начала скрипеть. Мы либо смажем тебя кровью, либо заменим на новую.
Он кивнул стоящему в тени охраннику. Удар под дых был коротким и профессиональным. Андрей сложился бы пополам, если бы не цепи. Легкие спались, мир превратился в багровое пятно, а в ушах зазвенел тонкий, высокий ультразвук.
— Подумай о доме, — прошептал Седой, склонившись к самому уху Андрея. Его дыхание пахло чем-то стерильно-чистым, как в кабинете врача. — Там ведь кто-то ждет тебя, верно? Жена, дети... дочка? У таких, как ты, всегда есть фотокарточка в кармане или какой-нибудь детский рисунок, который они затирают до дыр по ночам. Ты ведь хочешь снова их увидеть? Хочешь выйти из этого ада не в кузове грузовика, а на своих двоих, с деньгами и чистой совестью?
Андрей зажмурился. Перед глазами вспыхнул тот самый кот с огромными ушами и кривая надпись про шишку. Откуда этот человек мог знать? Нет, он не знал. Он просто бил наугад, в самое больное, в ту стандартную ячейку души, которая есть у каждого «семейного» заключенного.
— Для этого нужно совсем немного, — продолжал Седой, и его голос вкрадчиво вползал в сознание, как змея в теплое гнездо. — Просто признать, что твои знания теперь принадлежат государству. В моем лице. Подпиши акты приемки по опоре №3. Признай, что дефекты — это всего лишь «особенности усадки в условиях вечной мерзлоты». Назови это инженерным допуском. И завтра ты переедешь в отапливаемый ИТР-овский барак. Будешь есть тушенку, спать на белых простынях и работать за кульманом, а не в траншее. Твоя жизнь в обмен на одну маленькую закорючку в ведомости. Разве это не математически выгодная сделка?
Андрей чувствовал, как сознание уплывает. Образ Лизы был так близко — он почти чувствовал запах ее волос. Это был выход. Самый логичный, самый правильный с точки зрения биологии выход.
— Нет... — выдохнул Андрей вместе с густой, соленой слюной. — Моя подпись... не продается. Она означает, что конструкция верна. А опора №3 — это памятник вашему вранью. Она упадет, Седой. Математику не подкупишь тушенкой.
Седой выпрямился, его лицо окончательно утратило маску интеллигентности, исказившись брезгливостью.
— Ну что ж. Значит, ты выбрал быть ландшафтом, — он равнодушно пожал плечами, словно речь шла о списании изношенного инструмента. — Я прикажу замуровать тебя в основание следующей опоры. Без имени, без документов, без могилы. Будешь частью проекта, как и хотел, — в буквальном смысле. Твои кости станут отличным армирующим элементом для бетона марки «М-100». А через год никто и не вспомнит, что здесь когда-то жил какой-то инженер Карпов. Ты просто исчезнешь из всех ведомостей.
Он замахнулся ножом, не для того чтобы убить, а чтобы нанести очередную «воспитательную» метку на плечо Андрея, как вдруг пол под их ногами вздрогнул.
Это не было землетрясением. Это был глубокий, утробный звук, исходивший из самой толщи земли. Гул, от которого завибрировали тяжелые бревна стен и зазвенела посуда в штабе наверху. Звук напоминал стон гигантского зверя, которому медленно, с хрустом ломают хребет.
Седой замер. Его рука с ножом дрогнула.
Сверху послышались крики, топот множества ног и какой-то пронзительный металлический скрежет, переходящий в предсмертный визг рвущейся стали. Дверь в подвал распахнулась так сильно, что ударилась о бревенчатую стену. На пороге стоял прораб — без шапки, с перекошенным от ужаса лицом, его ватник был расстегнут, а на лбу, несмотря на могильный холод подвала, выступила крупная испарина.
— Начальник! — закричал он, срываясь на захлебывающийся фальцет. — Третья! Опора №3 пошла!
Седой резко обернулся. — Что значит «пошла»? Я приказал усилить обвязку!
— Рвет! — прораб едва не плакал. — Арматуру четырнадцатого диаметра рвет как нитки! Бетон лопается, гул стоит на весь участок! Плита основания проседает, крен уже три градуса! Если не остановить... она завалится на эстакаду и сложит всё, что мы за месяц построили!
В подвале воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием Андрея и далеким, нарастающим грохотом со стройки.
Андрей медленно поднял голову. Несмотря на боль, на его разбитых губах появилась страшная, торжествующая усмешка.
— Слышите, Седой? — прохрипел он. — Это говорит физика. Это сопротивление материалов. Вы можете избить меня, можете расстрелять всю бригаду, но вы не можете... приказать бетону... не трескаться. Он не слушает ваши приказы. Он подчиняется только правде.
Седой стоял неподвижно, его лицо стало серым, как тот самый некачественный бетон. Весь его мир, построенный на «воле» и «субстрате», только что столкнулся с объективной реальностью, которой было плевать на чины и идеологию.
— Вызывай аварийную бригаду! — рявкнул Седой прорабу, но голос его уже не был прежним. В нем прорезалась паника — мелкая, крысиная дрожь. — Грузите щебень, лейте раствор, быстро!
— Бесполезно, — громко сказал Андрей, и его голос в этот момент заполнил весь подвал, подавляя крики прораба. — Вы зальете в трещины еще больше лжи, и она сделает конструкцию еще тяжелее. Опора рухнет. И вместе с ней рухнет ваша карьера. А может, и ваша голова.
Седой медленно повернулся к Андрею. В его глазах больше не было любопытства. Там был страх загнанного в угол зверя. Он понимал, что единственный человек во всем этом ледяном аду, который знает, как остановить разрушение, — это избитый инженер, висящий на цепях перед ним.
— Снимите его, — приказал Седой охранникам, не глядя им в глаза. — Быстро! Приведите в чувство.
Цепи лязгнули, и Андрей рухнул на колени, не удержавшись на онемевших ногах. Охранники подхватили его под руки.
— Андрей Викторович... — Седой подошел ближе, его голос теперь звучал заискивающе, почти умоляюще. — Мы ведь оба профессионалы. Произошло недоразумение. Нервы, мороз... Вы же понимаете масштаб катастрофы. Если мост рухнет — это конец для всех. Помогите остановить крен. Скажите, что делать.
Андрей поднял на него свой единственный видящий глаз. В нем не было прощения. В нем была математика — холодная и беспощадная.
— Сначала, — Андрей выплюнул сгусток крови прямо под ноги Седому, — вы принесете антибиотики для Стаса. И теплое одеяло. И горячую еду. Для всей бригады.
— Вы не в том положении, чтобы... — начал было Седой, но очередной удар грома со стороны реки заставил его втянуть голову в плечи.
— Нет, Седой, — Андрей через силу выпрямился, опираясь на плечи охранников. — Это вы не в том положении. Мост падает. Тик-так, гражданин начальник. Тик-так.
Ночной воздух на стройке был пропитан не только морозом, но и запахом катастрофы. Прожекторы с вышек бешено метались по котловану, выхватывая из темноты рваные клочья тумана и серую, зловещую громаду опоры №3. Она больше не выглядела монолитом. В свете ламп было видно, как по ее телу ползут трещины — черные, ломаные молнии, разрывающие бетон изнутри.
Андрея вытащили из подвала и буквально бросили на обледенелый край насыпи. Его качало, левый глаз окончательно заплыл, а разбитые губы горели на ветру, но он заставил себя встать. Перед ним разверзся ад: люди в панике метались у подножия опоры, кто-то пытался подпирать ее бревнами — бессмысленный, жалкий жест муравьев перед падающим деревом.
— Смотри! — Седой схватил Андрея за воротник ватника, разворачивая лицом к бетонному колоссу. Голос начальника сорвался на визг, в нем не осталось ни капли прежнего величия. — Смотри, что происходит! Она оседает! Крен увеличивается на два миллиметра в минуту! Если она упадет, она потянет за собой всю эстакаду! Пятьсот миллионов рублей, Карпов! Моя голова, твоя жизнь — всё пойдет под откос!
Андрей медленно, превозмогая тошноту, посмотрел вниз. Гул, который он слышал в подвале, здесь превратился в непрерывный стон. Арматура внутри опоры рвалась с сухим, хлестким звуком — так стреляет крупнокалиберная винтовка. Это была физика в чистом, беспощадном виде.
— Котлован размыло грунтовыми водами, — тихо сказал Андрей, и его голос, лишенный эмоций, прозвучал весомее, чем истерика Седого. — Подстилающий слой превратился в кашу. Бетон не набрал прочности из-за мороза, а вы нагрузили его ригелями. Опора умирает, гражданин начальник. И бревна ей не помогут.
— Ты... ты должен это остановить! — Седой тряс его за плечи, заглядывая в глаза с лихорадочной надеждой. — Ты же инженер! Ты считал этот чертов коэффициент! Сделай что-нибудь! Я дам тебе всё: технику, людей, материалы!
Андрей аккуратно отстранил руки Седого. Он почувствовал, как по его жилам разливается странное, ледяное спокойствие. Боль в избитом теле отступила, оставив место кристальной ясности ума. Он видел страх Седого — мелкий, липкий страх человека, который привык распоряжаться чужими жизнями, но внезапно осознал, что его собственная висит на волоске из рвущейся арматуры.
— Я могу ее стабилизировать, — произнес Андрей, глядя прямо в расширенные зрачки Седого. — Контрфорсы свайного типа под углом сорок пять градусов. Нужно разгрузить основание и перенести вектор напряжения на скальную породу глубже. У нас есть три часа. Потом наступит точка невозврата.
— Делай! — крикнул Седой прорабу. — Слышал?! Сваи, сорок пять градусов! Быстро!
— Стоять, — негромко сказал Андрей.
Прораб замер. Седой медленно обернулся.
— Что значит «стоять»? — прошипел он. — Ты хочешь торговаться сейчас, когда всё рушится?
— Именно сейчас, — Андрей выпрямился, и в свете прожекторов его избитое лицо казалось высеченным из камня. — Потому что через три часа я вам буду не нужен. И вы меня пристрелите за первым же бараком. Поэтому условия такие.
Андрей загнул один палец на распухшей руке. — Первое. Стас. Прямо сейчас его переводят в лазарет. Ему нужны антибиотики, усиленное питание и тепло. Лично проконтролируете. Если он умрет — опора упадет следом, я вам это гарантирую.
Седой стиснул зубы так, что послышался скрежет. — Ладно. Дальше.
— Второе, — Андрей загнул второй палец. — Моя бригада. Отмена ночных смен на высоте. Горячее питание дважды в день. И замена обледенелых лесов на новые, с ограждением. Мы люди, Седой, а не «субстрат». И работать мы будем как люди.
— Ты зарываешься, Карпов... — начал было Седой, но в этот момент опора №3 издала особенно громкий, пугающий треск, и облако бетонной пыли взметнулось вверх.
— Три часа, — напомнил Андрей, глядя на часы на руке Седого. — Время пошло. Если через пятнадцать минут я не увижу, что Стаса несут в санчасть на носилках — я забуду все свои расчеты. И буду вместе с вами наблюдать, как этот бетонный гроб хоронит вашу карьеру.
Седой смотрел на Андрея с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг них начал искриться. Но страх был сильнее. Страх перед трибуналом, перед высшим начальством, перед потерей власти оказался мощнее любой злобы.
— Выполняйте! — рявкнул Седой прорабу. — Парня в лазарет! Медикаменты из моего личного сейфа! Бригаде — усиленный паек! Быстро, мать вашу!
Прораб сорвался с места. Андрей смотрел ему вслед, пока не увидел, как двое рабочих осторожно поднимают Стаса и несут его в сторону штабных вагонов. Только тогда он глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает избитые легкие.
— Чертежи, — сказал Андрей, протягивая руку. — Мне нужен план свайного поля и геодезическая съемка. И термос с чаем. Нам предстоит долгая ночь.
Следующие три часа Андрей работал на износе. Он больше не чувствовал боли в плечах, не замечал, как кровь подсыхает на щеке. Он чертил схемы прямо на капоте штабного «Уазика», отдавал команды крановщикам и сварщикам, рассчитывал углы наклона и моменты сил. Седой стоял рядом, лично подавая ему карандаши и инструменты, и в этом было высшее унижение системы перед профессионалом.
К рассвету, когда первые лучи холодного солнца коснулись верхушек сосен, крен остановился. Опора замерла, стянутая стальными контрфорсами, как раненый солдат — жгутами. Она выстояла.
Андрей обессиленно опустился на ящик из-под инструментов. Лицо его было серым, глаза ввалились, но в них горел огонь, которого Седой никогда раньше не видел. Это был огонь победителя.
Седой подошел к нему. Его дорогое пальто было испачкано известью, а лоск окончательно сошел, обнажив мелкую, невзрачную душу чиновника.
— Ты спас объект, Андрей Викторович, — сказал он, пытаясь вернуть голосу прежнюю холодную уверенность. — Я это оценю. Но не думай, что этот... инцидент что-то изменил. Завтра всё вернется на свои места. Ты останешься зэком, а я — начальником. Мост будет достроен по моему графику.
Андрей медленно поднял голову. Он посмотрел на трещины в бетоне, которые они только что «залечили», на пятно крови Димки, скрытое под слоем свежезалитого раствора, и на Седого, который так ничего и не понял.
— Вы ошибаетесь, гражданин начальник, — негромко произнес Андрей. — Всё уже изменилось. Вы думали, что строите мост на своей воле, но вы построили его на лжи. И сегодня эта ложь начала разрушаться. Я ее подпер, но это временно.
Он поднялся, чувствуя за спиной взгляды своей бригады — Губина, Михалыча, десятков других рабочих, которые видели этой ночью, как «субстрат» поставил власть на колени.
— Бетон не прощает лжи, гражданин начальник. И я тоже.
Андрей развернулся и, прихрамывая, побрел в сторону барака. Ему нужно было увидеть Стаса. И ему нужно было открыть свой блокнот, чтобы вычеркнуть из него одну линию. Линию своего поражения.
Глава 7. «Диверсия духа»
Запись из дневника:
В металловедении есть понятие, которое пугает меня больше, чем мгновенный разрыв — инкубационный период разрушения. Это время, когда внутри кристаллической решетки уже начали зарождаться микротрещины, но на поверхности деталь всё еще сияет заводской полировкой. Вы можете подвергать её ультразвуку, можете красить в три слоя защитной эмалью, но внутри уже запущен таймер. Математический приговор уже вынесен, и он обжалованию не подлежит.
Конструкция может выглядеть незыблемой, монументальной, подавляющей своей массой, пока внутри неё зреет критическая масса дефектов. Самая опасная трещина — та, которую не видно. Она ползет в темноте, между молекулами, питаясь той самой нагрузкой, на которую рассчитан узел.
Я смотрю на наш Объект и вижу то же самое. Седой думает, что он купил стабильность, замазав опору №3 раствором и бросив моей бригаде лишний черпак каши. Он верит, что если фасад выглядит целым, то и фундамент надежен. Но я знаю: накопление повреждений идет по экспоненте. Это касается и бетона, и людей. Под слоем лагерной дисциплины, под коркой замерзшей грязи и апатии зреет то, что в сопромате называют хрупким изломом. Система, лишенная пластичности, лишенная человеческого зазора на ошибку, обречена. Она не гнется. Она просто однажды рассыпается в пыль под собственным весом, превращаясь в груду бессмысленного лома.
Неделя после «ночи торгов» прошла в странном, вязком оцепенении. Мороз немного отпустил, сменившись тяжелым, низким небом, которое, казалось, придавливало трубы котельной к самой земле. Опора №3 стояла, закованная в стальные корсеты контрфорсов, — уродливый памятник инженерному компромиссу. Но за это спасение лагерь заплатил высокую цену.
Утренний развод теперь начинался на полчаса раньше. Конвой, получив негласный приказ «завинтить гайки», лютовал с каким-то мстительным азартом. Андрей стоял в строю, чувствуя на затылке тяжелые, как свинец, взгляды сокамерников. В это утро обыск был особенно тщательным.
— Выходи по одному! — рявкнул унтер-офицер с лицом, красным от постоянного пребывания на ветру.
Андрей видел, как Михалыча толкнули в спину, заставляя встать на колени в грязный снег. Солдаты методично потрошили сидоры рабочих. На землю летели жалкие крохи лагерного быта: самодельные зажигалки из стреляных гильз, бережно хранимые обрывки газет, заточенные о бетон ложки. Один из конвойных с особым наслаждением растоптал каблуком сухарь, который Губин прятал за пазухой.
— Смотрите, крыса! — заржал солдат. — Лишний паек заныкал, Губин? Или инженер твой с барского стола подкинул?
Губин промолчал, но его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Он мельком взглянул на Андрея — и в этом взгляде было столько неприкрытой ярости, что Карпову захотелось физически закрыться. Седой действовал иезуитски: он не трогал Андрея, но заставлял его быть свидетелем того, как из-за его «привилегий» страдает вся бригада. Система восстанавливала баланс страха, наглядно показывая, что за каждый черпак лекарства для Стаса остальные заплатят своими костями.
— Карпов, выйти из строя! — скомандовал офицер.
Андрей сделал шаг вперед. Конвойный даже не прикоснулся к его одежде. — Свободен. Тебя в штабе ждут. Проваливай.
Андрей шел по плацу, а за спиной стояла гулкая, мертвая тишина. Он чувствовал себя предателем, хотя не сделал ни одного доноса. Он просто выжил там, где остальные должны были сломаться, и система использовала это выживание как клеймо.
Путь к лазарету лежал через промзону. Андрей сжимал в кармане ватника две пайки сахара — свой законный паек, который он не трогал три дня. Лазарет встретил его непривычным, почти забытым запахом хлорки и спирта. Это был «белый остров» в океане серой лагерной грязи.
Стас лежал в углу палаты. Над его кроватью монотонно капала прозрачная жидкость из флакона. Лицо парня немного разгладилось, приобретя восковую бледность вместо землистого цвета, но глаза оставались огромными и тревожными.
— Андрей... — Стас попытался приподняться, но его грудь отозвалась влажным, медикаментозным хрипом. — Меня здесь лечат. Настоящие таблетки дают. Фельдшер сказал, Седой лично заходил, проверял карту... Почему, Андрей? Он ведь нас за людей не считает. Я видел, как он на Димку смотрел — как на разбитую тачку.
— Он не нас лечит, Стас, — Андрей присел на край табурета, чувствуя, как его собственная усталость наваливается на плечи. — Он свою страховку лечит. Пока ты жив — я работаю. Пока я работаю — опора №3 не падает ему на голову. Это не милосердие, это бухгалтерский расчет. Твоя жизнь сейчас записана в графе «амортизация оборудования».
Андрей выложил сахар на тумбочку. Стас посмотрел на серые кубики с ужасом. — Ребята знают? Губин... Михалыч... Они ведь там на одной баланде.
— Ребята знают, что у нас теперь «особое положение», — Андрей отвел глаза. — И они за это платят. Лежи, Стас. Тебе нужно встать на ноги. Это единственное, что сейчас имеет смысл.
Выйдя из лазарета, Андрей направился к штабному сектору. Ему выделили отдельный вагончик, стоящий чуть поодаль от основных строений, за вторым кольцом колючей проволоки. На двери красовалась наспех прибитая табличка: «Проектный офис и ПТО».
Внутри было душно от натопленной печки-буржуйки и пыльно. Это помещение задумывалось как мозговой центр стройки, место, где должны были кипеть споры проектировщиков, проверяться спецификации и сверяться поставки материалов из Москвы. Но когда Андрей переступил порог, он понял, что оказался в склепе заброшенных идей.
Он был здесь один. Абсолютно.
Никаких штатных сотрудников ПТО не существовало. Седой «оптимизировал» структуру так радикально, что инженерная служба превратилась в фикцию. Именно поэтому строительство велось «на глазок», по каким-то обрывкам знаний прорабов, которые путали марку бетона с крепостью водки. В углу сиротливо стояли два старых кульмана, их тросики проржавели, а линейки были завалены горами актов о списании солярки и утерянного инструмента.
Повсюду — на столах, на полу, на подоконниках — громоздились стопки синек. Это была рабочая документация, присланная из столицы. Большинство рулонов даже не были развернуты; они так и стояли в заводской упаковке, покрытые слоем серой цементной пыли. Для Седого эти бумаги были лишь бюрократическим прикрытием, обязательным приложением к бюджетным траншам.
Андрей провел пальцем по столу, оставляя глубокую борозду в пыли. Здесь не было лагерного мороза, но холод, исходивший от этих штабелей мертвой бумаги, пробирал до костей. Ему предстояло стать «отделом в одном лице». Он должен был одновременно быть проектировщиком, исправляющим катастрофические ляпы исполнителей, и снабженцем, который обязан подписывать липовые накладные на материалы, которых стройка никогда не видела.
Он сел за стол, который когда-то, видимо, принадлежал главному инженеру, и открыл первую попавшуюся папку: «Объект «Створ-17». Мостовой переход. Том 1. Основания и фундаменты».
В этом «офисе» у Андрея появилось еще одно, глубоко скрытое преимущество. Его личный смартфон, чудом уцелевший во время первого досмотра, всё это время лежал мертвым грузом в потайном разрезе подкладки ватника. Конвойные при обысках лишь презрительно усмехались, нащупывая твердый прямоугольный корпус: в жилых бараках-вагончиках не было розеток, а сотовая связь в этой глуши отсутствовала на сотни километров вокруг. Для охраны аппарат был бесполезным куском пластика и стекла, «игрушкой из прошлой жизни».
Но здесь, под массивным столом проектного отдела, Андрей обнаружил работающую розетку. Когда он впервые за несколько месяцев увидел, как на темном экране вспыхнул индикатор зарядки, его пальцы дрогнули. Теперь он не просто изучал папки. Он начал методично, страницу за страницей, фотографировать рабочие чертежи, акты подмены материалов и секретные накладные. Он дублировал эту бумажную ложь в память телефона, создавая свой собственный цифровой архив обвинения. Отправить эти файлы сейчас было невозможно — телефон оставался «глухим», — но само осознание того, что у него на груди, под ватником, теперь хранится зашифрованная правда, давало ему почти физическое ощущение опоры.
Его пальцы, огрубевшие от лопаты и покрытые незаживающими трещинами, поначалу дрожали, прикасаясь к белой, качественной бумаге. Запах типографской краски ударил в нос, вызвав почти физическую боль от воспоминаний о прежней жизни. Но как только его взгляд упал на расчетные схемы, инженер внутри него проснулся окончательно.
Андрей начал вчитываться в цифры. Сначала он думал, что найдет обычную небрежность, характерную для спешных проектов. Но чем дальше он листал страницы, тем сильнее сжималось его горло. Он проверял эпюры напряжений, сверял коэффициенты динамических нагрузок и не верил своим глазам.
Это не была ошибка. Это был намеренный, математически выверенный подлог, скрытый за сотнями страниц безупречно оформленных формул. Андрей понял, почему Седой так спокойно относился к тому, что опоры заливают с нарушениями, а арматуру воруют тоннами. Весь этот объект изначально, еще на стадии чертежей в Москве, задумывался как колосс на глиняных ногах.
Мост не должен был стоять десятилетия. Он был спроектирован так, чтобы пережить только короткий период интенсивной эксплуатации, а затем исчезнуть, похоронив под своими руинами все следы воровства.
Андрей откинулся на спинку стула, глядя на мигающую лампочку под потолком. Он один в этом вагончике. Один на весь лагерь понимает, что «Великая Магистраль» — это всего лишь декорация для грандиозного преступления. И теперь он стал частью этого «офиса», чтобы своей подписью узаконить этот инженерный суицид.
В вагончике ПТО пахло старой бумагой, озоном от дешевых ламп дневного света и безнадежностью. Андрей сидел за столом, заваленным папками с золотистым тиснением «Секретно. Экз. №1». Это была святая святых объекта «Створ-17». Здесь, в тишине, нарушаемой лишь гудением трансформатора, инженерная мысль сталкивалась с уголовной арифметикой.
Ему потребовалось три часа, чтобы сопоставить рабочие чертежи с финансовыми спецификациями. Андрей листал страницы, и перед ним, как в замедленной съемке, разворачивалась анатомия колоссального преступления.
Первое, что бросилось в глаза — это титульный лист Заказчика. Никакого отношения к государственному строительству «Магистраль» не имела. Объект «Створ-17» финансировался закрытым консорциумом «Арктус-Ресурс». В списке учредителей мелькали офшоры с Кипра и Виргинских островов, но в самом конце списка, в приложении для внутреннего пользования, Андрей нашел то, что искал. Акционер №14: Седой В.П. Доля — жалкие 0.5%. Но рядом стояла пометка о кредитной линии, выданной под залог этой доли. Седой не был хозяином этой стройки. Он был её заложником. Он задолжал консорциуму столько, что его жизнь стоила меньше, чем один пролет этого моста.
Андрей углубился в технико-экономическое обоснование. Вот она, точка невозврата.
Проектная мощность моста была рассчитана на пропуск сверхтяжелых составов с рудным концентратом. Месторождение «Зеро-1», к которому вела ветка, содержало уникальные запасы иттрия и неодима. Но по геологическим отчетам, спрятанным в глубине папки, выходило, что активная фаза добычи на «Зеро-1» составит всего двадцать четыре месяца. Через два года жила истощится, и рудник превратится в пустую дыру в вечной мерзлоте.
— Два года... — прошептал Андрей, чувствуя, как на затылке зашевелились волосы. — Им не нужен мост на пятьдесят лет.
Он лихорадочно начал сравнивать накладные на поставку материалов с проектными ведомостями. Цифры кричали. По документам на объект завезли арматуру класса А500С, способную выдерживать чудовищные динамические нагрузки. Но в актах скрытых работ, подписанных лично Седым, значилась сталь Ст3сп — обычная «чернуха», которая на морозе становится хрупкой, как стекло. Цемент марки М600 на бумаге превращался в дешевый М300 в реальности, разбавленный золой и песком.
Разница в стоимости оседала в карманах акционеров и шла на погашение личных долгов Седого. Но это была лишь верхушка айсберга.
Андрей нашел страховой полис объекта. Сумма выплат в случае «непредвиденного разрушения вследствие сложных геологических условий» превышала стоимость строительства в три раза.
Картина сложилась в единый, тошнотворный пазл. Консорциуму не нужен был надежный путь. Им была нужна временная переправа, которая продержится ровно столько, сколько потребуется, чтобы выжать из недр драгоценную руду. А когда последний состав с неодимом пересечет реку, мост должен был рухнуть. «Случайная» катастрофа списала бы всё: воровство материалов, нарушения технологии, смерти подневольных рабочих. Заказчики получили бы прибыль от продажи ресурсов, а сверху — гигантский страховой куш.
Объект «Створ-17» был одноразовым шприцем, который собирались выбросить сразу после инъекции золота в вены консорциума.
Андрей откинулся на спинку стула. Его бил озноб. Он вспомнил Димку, который упал с двенадцатиметровой высоты. Вспомнил Стаса, харкающего кровью. Все они — и сам Андрей, и Михалыч, и Губин — были не просто рабами. Они были строителями декорации. Их жизни были заложены в смету как расходный материал для возведения моста, который обязан был упасть.
— Значит, коэффициент запаса... — Андрей горько усмехнулся. — Он здесь отрицательный. Они строят разрушение.
В дверь вагончика коротко постучали. Андрей едва успел закрыть папку с пометкой о страховке, когда в проеме показался Седой. Без шинели, в одном только дорогом шерстяном свитере, он выглядел почти по-домашнему, если не считать кобуры на поясе.
— Ну что, Андрей Викторович? — Седой прошел к столу. — Осваиваетесь? Не слишком пыльно после лопаты?
— Здесь интереснее, чем в котловане, — Андрей постарался придать голосу нейтральный оттенок. — Документация подробная. Хотя московские проектировщики явно не учитывали наши реалии.
Седой прищурился, опершись ладонями о край стола. — Вот именно поэтому вы здесь, Карпов. Московские теоретики любят красивые цифры, но они не знают, что такое сибирский грунт. А вы — ведущий инженер из Омска, вы на этих реках зубы съели. Ваша репутация специалиста, который «поднимал» сложнейшие переходы в Сибири, — это наша главная страховка. Ваша подпись на ведомостях ПТО снимает любые вопросы у проверяющих. Вы — наша «печать качества». Если омич Карпов сказал, что мост стоит — значит, он стоит. Понимаете, к чему я клоню?
— Я понимаю, что моя подпись подтверждает безопасность, — Андрей посмотрел на свои руки в шрамах. — Но безопасность — это расчет, а не желание.
Седой подошел вплотную. Его дыхание пахло дорогим табаком. — В этой стране мосты стоят на людях, которые умеют вовремя закрыть глаза. Нам не нужен мост в вечность, Андрей. Нам нужен проход на ту сторону. Один раз. Вы ведь хотите увидеть дочь? Помните наш разговор? Работайте. И не ищите в чертежах того, чего там быть не должно.
Когда Седой вышел, Андрей долго сидел в темноте — лампа над столом мигнула и погасла. Он понимал всё.
Седой был не просто вором. Он был ликвидатором. Он знал, что мост — это труп, который еще дышит. И он хотел, чтобы Андрей стал патологоанатомом, который подпишет свидетельство о добром здравии.
— Один раз... — повторил Андрей.
Он снова открыл папку с чертежами пролетов. Теперь он смотрел на них не как созидатель, а как саботажник. Он искал не то, как укрепить мост, а то, где именно находится его «ахиллесова пята». Если Заказчики и Седой заложили катастрофу в свой бизнес-план, то они, скорее всего, не заметили одну маленькую, чисто техническую деталь.
Андрей попросил у Седого инженерный калькулятор. Его мозг, отточенный годами сложных расчетов, работал как швейцарские часы. Он начал пересчитывать резонансные частоты ферм с учетом той самой замены стали, которую он обнаружил в накладных.
Если сталь Ст3сп подменить на чертежах, это одно. Но у этой стали другие показатели упругости. И если ветер в этой долине весной разгонится до 22 метров в секунду...
Андрей замер, глядя на результат вычислений.
— Боже мой... — выдохнул он.
Проектировщики в Москве, желая угодить Заказчикам и удешевить конструкцию, допустили фундаментальный просчет. Они рассчитали статику, но забыли о динамике. Мост не упадет «когда надо» Седому. Он может рухнуть гораздо раньше. Или, что еще страшнее, он превратится в гигантскую ловушку, которая захлопнется в самый неподходящий момент для самих хозяев.
Андрей сжал карандаш так сильно, что грифель хрустнул.
В его руках был не просто расчет ошибки. В его руках был детонатор.
Лампа над кульманом мигнула и затрещала, наполняя тесный вагончик ПТО запахом горелой изоляции. Андрей не обратил на это внимания. Его мир сузился до кнопок инженерного калькулятора и исписанных мелким почерком листков в клеточку.
Он пересчитывал это в четвертый раз. Пальцы сводило судорогой, а в висках пульсировала монотонная боль, но цифры были упрямее боли. Математика, в отличие от людей на объекте «Створ-17», не умела лгать.
Московские проектировщики из «Арктус-Ресурса» совершили классическую ошибку, которую в Омске разбирали на третьем курсе как пример преступной халатности. Они идеально рассчитали статику — вес составов, давление льда, массу опор. Но они подошли к ветровой нагрузке как к постоянной величине, простому вектору силы, бьющему в бок конструкции.
— Идиоты... — прошептал Андрей, чувствуя, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к морозу за окном. — Вы построили не мост. Вы построили музыкальный инструмент.
Проблема крылась в аэродинамике пролетных строений. Из-за замены высокопрочной стали на более мягкую «чернуху» Ст3сп, жесткость ферм изменилась. Изменился и модуль упругости. Андрей быстро набросал схему колебаний.
Существовала критическая частота fcrit. При определенной скорости ветра, обтекающего решетчатые фермы, возникали вихри, которые входили в резонанс с собственными колебаниями моста. Мост превращался в гигантский камертон.
Андрей прикусил губу до крови. Он вспомнил ландшафт долины реки Черной. Узкое ущелье, которое весной работает как аэродинамическая труба. Когда начнется ледоход, разница температур создаст мощные воздушные потоки. Если ветер разгонится до 22–24 метров в секунду и ударит под углом в 15 градусов к оси моста...
Амплитуда колебаний начнет расти по экспоненте. Сталь, потерявшая пластичность на холоде, просто не выдержит знакопеременных нагрузок. Заклепки полетят как пробки из бутылок шампанского, а главные балки скрутит в бараний рог за считанные минуты. Мост не просто упадет — он самоаннигилируется.
— Инкубационный период закончится в апреле, — Андрей отложил карандаш. Его рука дрожала.
Он посмотрел на чертеж, на котором должна была стоять его согласующая подпись. Рядом лежала папка с графиком движения. Первый состав с неодимовым концентратом — «золотой эшелон» Седого — должен был пройти по мосту именно в середине апреля.
В этот момент в голове Андрея столкнулись две бездны.
Первая была бездной профессиональной чести. В нем кричал инженер из Омска, человек, который привык созидать, чей долг — предотвращать катастрофы. Если он сейчас пойдет к Седому, если покажет эти расчеты и добьется изменения конструкции — установки демпферов, усиления связей, замены ферм — мост будет спасен. Но что это будет за спасение?
Седой получит орден. Консорциум выкачает руду, заработает свои миллионы и выкинет выжатых досуха рабов в мерзлую землю. Система победит. Рабство продлится, потому что Андрей, своим талантом, сделал его эффективным. Он станет соучастником, архитектором этой вечной тюрьмы.
Вторая бездна была чернее. Промолчать.
Просто поставить подпись. Согласиться с московскими дураками. Сделать вид, что он ничего не заметил. И тогда природа сама исполнит приговор. Весенний ветер разнесет этот памятник воровству и гордыне на куски. Седой пойдет под трибунал, страховая компания затеет расследование, которое вскроет подмену стали, и вся верхушка консорциума рухнет в ту самую яму, которую они рыли для других. Это была бы высшая справедливость. Сама физика восстала бы против тирании.
Но цена...
Андрей закрыл глаза и увидел «золотой эшелон». В кабине паровоза будут сидеть машинисты — такие же подневольные люди, как он сам. В теплушках охраны — молодые солдаты, которые просто тянут лямку. И, возможно, на этом же составе будут вывозить «отработанную» бригаду. Димка уже в земле, но Михалыч, Губин, Стас...
— Если я промолчу, я стану убийцей, — произнес он в пустоту вагончика. — Если я скажу — я стану рабом.
Он подошел к окну. Сквозь мутное стекло было видно опору №3, подсвеченную прожекторами. У её подножия маленькие черные фигурки людей продолжали долбить мерзлый камень. Они не знали, что над их головами уже нависла невидимая петля из цифр и формул.
Андрей вспомнил Седого. Его холеные руки, его запах коньяка, его уверенность в том, что людей можно использовать как «субстрат». Седой верил в свою волю. Но он не верил в резонанс. Он считал, что купил Андрея пайкой сахара и обещанием жизни для Стаса.
— Ты хочешь мою подпись, гражданин начальник? — Андрей горько усмехнулся. — Ты её получишь.
Он снова сел за стол. Его мозг лихорадочно искал третий путь. Существовала ли возможность направить энергию разрушения только на Седого, не задев невиновных? Математика не дает ответов на моральные вопросы, но она позволяет манипулировать вероятностями.
Андрей начал рисовать новую схему. Это был не ремонт. Это была «диверсия духа». Он решил внести в рабочую документацию «улучшения», которые на бумаге выглядели как усиление конструкции, но на деле лишь сужали диапазон критических частот. Он сделает так, что мост станет еще чувствительнее к ветру, но разрушение начнется не мгновенно, а с предупреждающего гула, который невозможно будет игнорировать.
Это был безумный риск. Он превращал инженерный расчет в партию в покер со смертью.
— Я дам им шанс услышать, — прошептал он. — Я дам мосту голос. Если они не услышат — значит, такова цена их слепоты.
Он взял чистый лист и начал переписывать пояснительную записку. Каждое слово было выверено. Он использовал терминологию, которая усыпит бдительность московских проверяющих, но заложит основу для его собственного плана.
В дверь постучали. Это был охранник, принесший вечернюю баланду.
— Эй, инженер! Засиделся ты. Огни гасить пора. Седой приказал экономить керосин.
Андрей не ответил. Он лихорадочно прятал свои настоящие расчеты в тайник под столешницей. Его сердце колотилось так, будто он только что заложил настоящую взрывчатку под фундамент штаба.
— Иду, — крикнул он, вытирая пот со лба.
Уходя, он в последний раз посмотрел на кульман. Там, под слоем пыли и притворного спокойствия, теперь жила его тайна. Математический приговор был подписан, но теперь это был его приговор.
Завтра прилетят Заказчики. Завтра Седой будет хвастаться своим «омичом-мостовиком». А Андрей будет стоять рядом, сжимая в кармане листок, на котором вычислена дата конца этого ада.
Он вышел на мороз. Ветер ударил в лицо, и Андрею на мгновение показалось, что он слышит в этом вое низкую, гудящую ноту — первую репетицию грядущего реквиема.
Небо над объектом «Створ-17» было пронзительно-синим, выстиранным ледяным ветром до неестественной чистоты. Гул винтов послышался задолго до того, как над зубчатой стеной тайги возникла точка. Вертолет Ми-8 в гражданской ливрее шел низко, взметая снежные вихри и заставляя лагерных псов — злобных, перекормленных сырым мясом волкодавов — зайтись в захлебывающемся лае.
На расчищенном пятачке перед главным бараком, который Седой называл «управлением», выстроилась группа встречающих. Седой, закутанный в дорогую меховую куртку, заметно нервничал. Он то и дело поглядывал на своих боевиков — наемников в камуфляже без знаков различия, которые лениво поигрывали укороченными автоматами. Андрей стоял в десяти шагах позади. На нем был грязный ватник, с которого содрали все опознавательные метки, чтобы он не выглядел как заключенный перед гостями, но его выдавали руки — черные от въевшейся мазуты и бетона, руки раба, который неделю не видел горячей воды.
Вертолет коснулся лыжами укатанного снега. Дверь откинулась, и наружу вырвался запах дорогого табака и разогретого керосина.
Из чрева машины вышли трое. Двое были крепкими «быками» в кожаных куртках, под которыми угадывались оперативные кобуры. Но третий...
Это был мужчина в кашемировом пальто стального цвета, выглядевший так, словно он только что сошел с трапа частного джета в Ницце. Его седые волосы были безупречно уложены, а лицо хранило маску той породистой холодности, которая бывает только у людей, привыкших покупать человеческие жизни оптом. Это был один из тех «теневых акционеров», для которых закон существовал только как досадная помеха в бизнесе.
Седой метнулся навстречу, заискивающе сутулясь.
— Рады приветствовать, Виктор Николаевич! — прокричал он, стараясь перекрыть свист турбин. — Всё идет по плану! К марту ветку замкнем!
Гость даже не посмотрел на него. Он обвел взглядом стройку: обнесенный колючей проволокой загон, где люди-тени таскали тяжелые рельсы, вышки с пулеметами, ржавые остовы техники. В его глазах не было ни капли сочувствия, лишь оценка эффективности вложенного капитала.
— Нам не нужен план, Владимир, — голос гостя был негромким, но от него веяло могильным холодом. — Нам нужен металл. Срок поставки первой партии неодима зафиксирован в контракте с китайцами. Если мост не пропустит эшелон до вскрытия реки — вы останетесь здесь навсегда. И не в качестве управляющего. Понимаете?
Седой сглотнул, и его кадык судорожно дернулся. — Конечно. У нас всё под контролем. Я нашел специалиста... Инженер из Омска. Ведущий спец, знает эти грунты как свои пять пальцев. Он гарантирует, что опора №3 выдержит.
Седой махнул Андрею, призывая его подойти. Карпов сделал несколько шагов, чувствуя, как в кармане шуршит листок с расчетом резонанса — его тайный смертный приговор этой системе.
— Вот он, — Седой указал на Андрея. — Андрей Викторович. Весь проект ПТО теперь на нем.
Гость в кашемировом пальто медленно повернул голову. Его взгляд, серый и прозрачный, как озерный лед, впился в лицо Андрея. Он не смотрел на него как на инженера. Для него Карпов был «инструментом», удачно похищенным с большой земли и временно приспособленным к делу.
— Омск... — задумчиво произнес гость. — Хорошая школа. Жаль, что ваша биография так неудачно прервалась для официального мира. Зато здесь у вас есть шанс... поработать на благо действительно важных людей.
Андрей молчал. Он смотрел на этого холеного хищника и понимал: перед ним стоит настоящий хозяин этого ада. Именно по его приказу была запущена эта гигантская мясорубка: тысячи людей заманивали в капканы фальшивыми объявлениями о сверхзаработках на северных вахтах, обещали "подъемные", спецпайки и новую жизнь, а в итоге везли в никуда, обрывая связи с миром и превращая в живой бетон. Седой был лишь псом на цепи, сторожившим добычу. Настоящее зло носило кашемир и пахло дорогим парфюмом— Вы гарантируете проход состава, инженер? — спросил гость, и в его вопросе послышалась ледяная издевка.
— Я гарантирую, что материалы будут сопротивляться до предела своих физических возможностей, — ответил Андрей, глядя прямо в серые глаза.
Гость чуть приподнял бровь. — Умный ответ. Владимир, берегите его. Такие «мозги» — редкость в этих широтах. Пока он нужен — пусть живет.
Группа двинулась к штабному вагону, где уже разливали элитный алкоголь. Седой семенил рядом, продолжая лебезить, а наемники в камуфляже плотно замкнули кольцо охраны, отрезая «хозяев» от грязного, смердящего лагерного мира. Они шли по этой земле, политой кровью и потом рабов, как по своей частной собственности. Они чувствовали себя богами, которые могут обмануть саму природу.
Андрей остался на площадке. Прожекторы начали включаться, разрезая сумерки желтыми мечами. Опора №3 казалась в этом свете особенно зловещей. Он вытащил руку из кармана и коснулся пальцами листка.
Там, в рядах цифр, было зашифровано число 4,2. Частота, которая превратит этот памятник беззаконию и жадности в груду металлолома, как только весенний ветер разгонится в ущелье.
Они думали, что купили всех. Что страх — это лучший цемент. Но они забыли, что физика не берет взяток и не боится автоматов.
Андрей посмотрел вслед гостю. Тот на секунду остановился у входа и обернулся, глядя на мост — с жадностью и холодным расчетом. Он видел там сверхприбыль.
Андрей же видел там неизбежность.
Ему вдруг стало удивительно легко. Страх, мучивший его, испарился. Эти люди могли убить его тело, но они были бессильны перед законом резонанса, который он, Карпов, только что «подправил» в их документах. В мире сопротивления материалов эти холеные хищники были никем.
Он развернулся и побрел к своему одинокому вагончику. Теперь он был не просто рабом. Он был часовщиком, который только что завел механизм их общего финала.
Я держу их смерть в своем кармане, и самое страшное, что это не пугает меня, а успокаивает.
Глава 8. «Кодекс выживания»
Запись из дневника:
В сопромате есть критическая точка — предел упругости. Пока нагрузка ниже этого значения, металл послушен: уберите давление, и он вернется в исходную форму, сохранив структуру и «память». Но стоит перейти грань хотя бы на микрон, и начинается текучесть. Молекулярные связи рвутся, решетка перестраивается, и возникает остаточная деформация. Металл «поплыл». Он никогда не станет прежним, сколько его ни полируй.
Я смотрю на свои руки и понимаю: я тоже «поплыл». Мой предел упругости остался там, в вагончике ПТО, среди чертежей, пахнущих цинизмом и неодимом. Нельзя увидеть истинное лицо «Магистрали» и остаться просто наблюдателем. Когда ты осознаешь, что этот колоссальный мост — лишь одноразовый шприц для выкачивания ресурсов, а твоя жизнь вписана в смету как амортизация инструмента, что-то внутри щелкает. Навсегда.
Самое странное — это исчезновение страха. Седой думает, что управляет нами через боль, но он ошибается. Боль — это просто сигнал неисправного датчика, а угрозы работают только до тех пор, пока человеку есть что терять. Когда ты принимаешь свою смерть как свершившийся математический факт, ты становишься опасен. Ты больше не деталь механизма, ты — трещина в его станине. Система может меня раздавить, но она больше не может меня согнуть. Я больше не жду спасения — я вычисляю окно возможностей. И самое забавное, что Седой сам вложил мне в руки расчетные таблицы, не понимая, что цифры могут убивать вернее, чем пули.
Дверь лазарета захлопнулась за спиной с тяжелым, окончательным лязгом. Андрей поддерживал Стаса под локоть, чувствуя, как под пальцами перекатываются острые кости предплечья. Парень шел медленно, осторожно пробуя подошвами обледенелый наст, словно заново учился доверять земному притяжению.
Воздух снаружи казался густым и едким. После стерильной, выбеленной хлоркой тишины медпункта, стройка обрушилась на них какофонией звуков: визгом циркулярных пил, матерным лаем прорабов и далеким, мерным грохотом копра.
— Ну вот и всё, Стас. Вернулись, — негромко сказал Андрей.
Стас не ответил. Он поднял голову и посмотрел на возвышающуюся вдали эстакаду. В его взгляде не было прежнего юношеского восторга перед величием инженерной мысли. Не было того азарта, с которым он когда-то расспрашивал Андрея про «шаг балки» или «расчетные узлы». Он смотрел на мост так, как смотрят на гильотину, которая дала осечку, но всё еще ждет своей очереди.
Его лицо изменилось. Это не была просто бледность или худоба — это была та самая «остаточная деформация», о которой Андрей писал в дневнике. В углах рта залегли жесткие складки, а глаза стали прозрачными и пустыми, словно выгоревшими изнутри. Стас больше не был парнем, которого «затащили обманом». Он стал частью этого ландшафта.
Они вошли в барак в самый разгар пересменки. Внутри стоял тяжелый дух: смесь сырого пара от сохнущих портянок, дешевого табака и застарелого пота. Десятки голов повернулись одновременно. Тишина, наступившая в помещении, была настолько плотной, что в ней слышалось, как шипит перегорающая лампа под потолком.
Андрей почувствовал, как этот вакуум давит на грудь. Здесь были все: Губин, дочерна загоревший на ледяном ветру, старый Михалыч, чьи руки не переставали дрожать даже во сне, и еще пара десятков теней, чьи имена стерлись за месяцы каторги.
— Живой, значит... — голос Губина прозвучал как хруст надломленной ветки.
Он сидел на нижних нарах, методично наматывая портянку. Его взгляд прошелся по Андрею — задержался на чистом ватнике, на гладко выбритом лице — и переметнулся на Стаса.
— Живой, — повторил Андрей, не отводя глаз. — Седой сдержал слово.
— Слово он сдержал, — Губин медленно встал. — А мы за это слово неделю в «стаканах» стояли и пайку махорки в снегу топили. Ты, инженер, в тепле сидишь, карандаши точишь. А нам за твою удачу кости ломают.
Атмосфера накалилась до предела. Кто-то из глубины барака глухо рыкнул в поддержку Губина. Андрей чувствовал, как за его спиной Стас мелко задрожал. Не от холода — от унижения.
— Я не просил за себя, Губин, — тихо, но отчетливо произнес Андрей. — И Стас не просил. Если хочешь выместить злость — выйди к Седому. Или ты только на своих кидаться мастер?
Губин сделал шаг вперед, его кулаки сжались. Но в этот момент вперед вышел Михалыч. Он положил тяжелую, узловатую ладонь на плечо Губина и несильно, но властно надавил.
— Остынь, Саня, — хрипло сказал старик. — Хватит.
Михалыч подошел к Стасу. Долго смотрел в его выцветшие глаза, словно искал там что-то знакомое, а потом вдруг полез за пазуху и достал завернутый в тряпицу кусок сахара — желтоватый, замусоленный, но настоящий.
— На, ешь, — Михалыч сунул сверток в руку парня. — С возвращением с того света, малец.
Это был переломный момент. Напряжение, висевшее в воздухе, начало осыпаться. Обида на «привилегированного» инженера никуда не исчезла, она просто отошла на второй план перед фактом, который невозможно было игнорировать: система хотела сожрать одного из них, но подавилась. Стас выжил. В условиях этого ада выживание одного человека по воле другого человека (пусть и ценой сделки) было крошечной, почти незаметной, но победой над безликой машиной уничтожения.
— Садись здесь, место освободили, — буркнул кто-то с дальних нар.
Андрей помог Стасу устроиться. Он видел, как мужики один за другим начали подходить — кто-то хлопал по плечу, кто-то молча кивал. Губин, постояв минуту в нерешительности, сплюнул на пол и вернулся к своим портянкам, но ненависти в его движениях уже не было. Осталась только усталость.
Андрей отошел к окну. Сквозь мутное, покрытое инеем стекло была видна стройка. Прожекторы выхватывали из темноты очертания моста. Он рос с пугающей быстротой. Каждая установленная балка, каждый затянутый болт приближали момент, который Виктор Николаевич назвал «окончательным».
Теперь, глядя на этот колосс, Андрей не испытывал гордости творца. Он видел в эстакаде гигантский часовой механизм. Каждая его подпись в ПТО, каждое «согласовано», которое он выводил на чертежах под надзором Седого, было щелчком взводного крючка.
Он играл свою роль безупречно. В глазах Седого он был «сломленным профессионалом», который ради жизни друга согласился стать частью аферы. Он исправно проверял спецификации, указывал на мелкие недочеты, создавая иллюзию бурной деятельности, и послушно закрывал глаза на глобальные подмены материалов. Он стал «печатью качества», которой Виктор Николаевич собирался прикрыть свой грабеж.
Но внутри этого притворства жил расчет.
Андрей знал: весна уже близко. Он чувствовал ее в изменении влажности воздуха, в том, как по ночам начинала стонать река под толщей льда. Его «диверсия духа» была завершена на бумаге. Он внес изменения в проектные отметки деформационных швов. Для неискушенного глаза это выглядело как дополнительная мера жесткости, но Андрей знал — именно эти «усиления» лишат мост возможности компенсировать резонансные колебания.
Он строил ловушку. И самое страшное было в том, что он должен был продолжать строить ее руками этих самых людей, которые сейчас сидели в бараке и делились со Стасом последними крохами.
— Андрей... — позвал Стас. Он сидел на нарах, сжимая в руке подарок Михалыча. — О чем ты думаешь?
Андрей обернулся. В тусклом свете лампы лицо Стаса казалось маской. — О весне, Стас. Я думаю о том, что этой весной всё закончится.
— Мост достроят? — тихо спросил парень.
— Его сдадут, — поправил Андрей. — Но строить мы его будем по-другому. С этого дня, Стас, ты слушаешь только меня. Что бы ни приказал прораб, что бы ни орал Седой — если я скажу «уходи», ты бросаешь всё и бежишь. Понял?
Стас медленно кивнул. В его взгляде промелькнула искра понимания. Он уже не был тем наивным романтиком, ему не нужно было объяснять, что на этой стройке правда всегда имеет двойное дно.
Андрей снова повернулся к окну. Там, в ночи, мост мерцал холодными огнями сварки. Таймер тикал. С каждым ударом копра, с каждой залитой кубометром бетона чаша весов склонялась к неизбежному.
Он чувствовал себя архитектором катастрофы, но это было единственное, что давало ему силы дышать этим отравленным воздухом. Система думала, что использует его талант, чтобы украсть миллионы. Он же использовал их жадность, чтобы купить шанс на свободу.
«Бетон не прощает лжи», — повторил он про себя свою мантру.
В бараке постепенно затихало. Мужики укладывались, гасили самодельные светильники. В темноте слышался только тяжелый кашель и скрип старых досок. Стас уснул первым, свернувшись калачиком и прижимая руки к груди.
Андрей стоял у окна до самого рассвета, наблюдая, как из тумана проступают контуры его главного врага и его единственной надежды — объекта «Створ-17». Он знал, что впереди — самые сложные недели. Ему нужно было не просто выжить, а научиться быть невидимым, пока он затягивает петлю на шее тех, кто считал себя хозяевами этой земли.
Где-то там, за периметром, были его жена и дочь. Они верили, что он на вахте. Они не знали, что их отец и муж сейчас превращается в нечто, чему нет названия в гражданском мире. В человека, чье оружие — умение считать, а чья цель — разрушение во имя спасения.
Ночь на объекте «Створ-17» не была темной — она была полосатой, разрезанной на куски желтыми лезвиями прожекторов. Андрей вышел из вагончика ПТО, когда стрелка на его старых часах перевалила за два. В голове гудело от бесконечных графиков и эпюр, а глаза кололо, словно в них насыпали мелкой стеклянной крошки. Ему нужно было просто вдохнуть ледяного воздуха, чтобы не захлебнуться в запахе пыльной бумаги и собственного страха.
Он сделал шаг в сторону штабного забора, и в этот момент мощный луч с вышки скользнул по стене вагончика, ослепив его. Андрей инстинктивно зажмурился и замер, ожидая привычного окрика или удара прикладом.
— Зря ты так, инженер. Зрачок не успеет перестроиться. Минуты три будешь как крот, — голос прозвучал из тени, совсем рядом. Спокойный, негромкий, без лагерного надрыва.
Андрей медленно открыл глаза. У края поленницы стоял человек в камуфляже «флектарн» — без опознавательных знаков, но с той особой статью, которую не спрячешь под курткой. Это был Сергей. Среди наемников Седого он выделялся, как волк среди цепных псов: не лаял, не задирался без нужды, не участвовал в пьяных дебошах в столовой охраны. Он просто всегда был рядом, неподвижный и внимательный.
— Не смотри на свет, — продолжил Сергей, не меняя позы. — Смотри в сторону, на периферию. И не стой в луче. Если прожектор тебя поймал — не дергайся. Двигайся плавно, как часть тени. Конвойный на вышке реагирует на резкий рывок, это у них в подкорке.
— Спасибо за совет, — Андрей вытер лицо снегом. — Не знал, что охрана дает уроки выживания рабам.
Сергей хмыкнул, и в этом звуке не было злобы. Он подошел ближе, и в тусклом отраженном свете Андрей увидел его лицо — иссеченное мелкими шрамами, с глазами человека, который слишком долго смотрел в прицел.
— Здесь нет надсмотрщиков и рабов, Карпов. Здесь есть те, кто еще дышит, и те, кто уже остывает. Ты вот пока дышишь. Седой тебя бережет как любимую игрушку, но это до поры. Когда мост пойдет, игрушки ломают первыми.
Андрей внимательно посмотрел на наемника. В лагере любой контакт с «вертухаем» — это либо донос, либо смерть. Но от Сергея веяло чем-то другим. Это был профессионализм хищника, который понимает, что лес горит, и волку с медведем больше нет смысла делить тропу.
— Ты ведь не из системы, Сергей. Не похож на тюремщика.
— Я военный, инженер. Был им. Пока не понял, что за приказы отдают те, кто сидит в кашемировых пальто, — он кивнул в сторону штаба, где вчера принимали Виктора Николаевича. — Я здесь за деньги. Но даже у денег есть предел запаха. А здесь... здесь пахнет большой могилой. И я не хочу лежать в ней вместе с вашим Седым и его хозяевами.
Он замолчал, прислушиваясь к звукам лагеря. Где-то вдалеке взвыла собака, отозвался гулким эхом удар металла о металл на эстакаде.
— Слушай и запоминай, омич, — Сергей вдруг шагнул в личное пространство Андрея, обдав его запахом дешевых, но крепких сигарет. — Если хочешь дожить до вскрытия реки, забудь всё, чему тебя учили в твоих институтах. Учи ритм. У лагеря есть сердцебиение, и если ты в него не попадаешь — ты труп.
— О чем ты?
— О графиках. Смена караула на третьем посту — в четыре утра. Пятнадцать минут «пересменки», когда они курят за вышкой. В это время «мертвая зона» у второй опоры расширяется на сорок метров. Те, кто из местных «быков», — они ленивые. После полуночи смотрят только туда, где горят костры. Если ты в тени — ты для них не существуешь.
Андрей жадно ловил каждое слово. Это была информация, которой не было ни на одном чертеже. Кодекс невидимости.
— Психология, Карпов, — продолжал Сергей. — Бурый, который сегодня чуть не забил парня у котлована, — он садист, но предсказуемый. Он всегда бьет справа и всегда начинает орать за секунду до того, как сорвется. Если слышишь его лай — уходи в сторону, растворяйся. А вот есть такой хромой, Пахомыч... Тот молчит. Тот бьет сразу в почку. От него держись подальше, он из тех, кто получает кайф от процесса.
— Почему ты мне это говоришь? — прямо спросил Андрей.
Сергей долго молчал, глядя на темные очертания моста, который в ночи казался скелетом доисторического ящера.
— Потому что я видел твой расчет, — тихо произнес он. — Когда ты его в тайник под стол прятал. Я ведь тоже не дурак, инженер. Взрывное дело — моя вторая специальность. Я смотрел на твой чертеж и видел не мост. Я видел механизм замедленного действия. Ты ведь не строить его собрался, верно? Ты его похоронить хочешь.
Сердце Андрея пропустило удар. Он почувствовал, как холод сковал затылок. Вот и всё. Один взгляд профессионала — и вся его «диверсия духа» раскрыта.
— Можешь сдавать меня Седому прямо сейчас, — выдавил он. — Получишь премию. Может, даже в Москву отпустят.
Сергей вдруг улыбнулся. Это была страшная, безрадостная усмешка.
— Седому? Этот павлин думает, что он тут главный. Он не видит, что Виктор Николаевич его уже списал. Как только пойдут первые эшелоны, Седого найдут с пулей в голове или «случайно» упавшим с пролета. Он свидетель, Карпов. Свидетель того, как из бюджета украли миллиарды, подменив сталь и бетон. Я не пойду к нему. Я хочу выйти отсюда своими ногами. А для этого мне нужен хаос. Твой мост... он ведь сделает этот хаос?
Андрей медленно кивнул.
— Если расчет верен, он рухнет в момент максимальной нагрузки. Вместе со всеми, кто будет наверху.
— Значит, нам по пути, — Сергей похлопал Андрея по плечу. Тяжело, по-мужски. — Учи ритм охраны. Следи за собаками — они умнее конвоиров, их не обманешь «мертвой зоной», только запахом. Я подброшу тебе кое-что из «химии», чтобы псы тебя за своего принимали. И главное...
Он заглянул Андрею в самые зрачки.
— Не верь никому, кто плачет. Верь тем, кто молчит. В этом месте слезы — это валюта, на которую покупают твою жизнь.
Сергей отступил назад, в глубокую тень поленницы, и словно растворился в ней. Его не было видно, даже когда прожектор снова мазнул по тому самому месту.
— Иди, инженер. Тебе еще много чертить. И помни: в четыре утра на третьем посту курят. Это твое время.
Андрей вернулся в вагончик на негнущихся ногах. Он сел за стол, глядя на чистый лист бумаги. У него только что появился союзник, который был опаснее десяти врагов. Человек, который не верил в справедливость, но верил в физику разрушения.
Андрей взял карандаш. Его рука больше не дрожала. Он начал наносить на поля чертежа мелкие, незаметные точки — отметки постов охраны и радиусы действия прожекторов. Теперь он проектировал не только катастрофу моста. Он проектировал брешь в самой стене ада.
Он понял главное: Сергей прав. Объект «Створ-17» — это братская могила, и разница между ними была лишь в том, что одни уже лежали внутри, а другие стояли по краям с лопатами.
— Ну что же, — прошептал Андрей, — Посмотрим, у кого ритм окажется точнее.
За окном снова завыл ветер, и Андрею почудилось, что в этом вое звучат ноты, которые Сергей научил его различать. Лагерь перестал быть монолитным кошмаром — он распадался на циклы, привычки и слабости. Система, которую он считал незыблемой, вдруг оказалась дырявой, как старая сеть. Нужно было только уметь смотреть не на узлы, а в промежутки между ними.
Андрей закрыл глаза, и перед ним возник образ: Виктор Николаевич в кашемировом пальто, Седой с его кобурой и Сергей, растворившийся в тени. Все они были частью одной цепи, но звенья уже начали тереться друг о друга, создавая тот самый невидимый износ, который предшествует излому.
Лимит упругости был пройден. Начиналась текучесть.
Запах медицинского блока был самым сильным наркотиком на всей стройке. Здесь не пахло сырым бетоном, горелой соляркой или немытыми телами. Здесь пахло хлоркой, спиртом и горькой полынью каких-то копеечных настоек. Это был запах цивилизации, запах того мира, где жизнь еще имела ценность, отличную от стоимости кубометра выработки.
Запах медицинского блока был самым сильным наркотиком на всей стройке. Здесь не пахло сырым бетоном, горелой соляркой или немытыми телами. Здесь пахло хлоркой, спиртом и горькой полынью каких-то копеечных настоек. Это был запах цивилизации, запах того мира, где жизнь еще имела ценность, отличную от стоимости кубометра выработки.
Андрей прикрыл за собой дверь, стараясь, чтобы она не слишком громко хлопнула. Медпункт располагался в отдельном блоке, примыкающем к баракам охраны. Внутри было тепло — настоящие батареи, а не ревущие буржуйки, на которых рабы сушили свои лохмотья.
Алина сидела за некрашеным столом, склонившись над журналом. Тусклая лампа выхватывала её тонкий профиль и прядь светлых волос, выбившуюся из-под белого чепчика. На вид ей было не больше двадцати пяти. Как она здесь оказалась? Скорее всего, так же, как и остальные: соблазнилась объявлением о «высоких северных окладах для медперсонала», подписала контракт, а в итоге оказалась заперта в ледяной ловушке, обслуживая «черный» проект, которого официально не существовало.
— Мне нужно что-то для легких, — негромко сказал Андрей. — У Стаса хрипы не проходят, в груди свистит, как в пробитом радиаторе. И лихорадка к вечеру возвращается. Если он начнет задыхаться на пролете, я его не удержу.
Алина вздрогнула и подняла голову. В её eyes, обрамленных темными кругами от недосыпа, на мгновение мелькнул испуг, который тут же сменился узнаванием.
— А, это вы... Для Стаса? — голос у неё был тихий, надтреснутый. — Присаживайтесь, Карпов. Я сейчас посмотрю, что осталось из отхаркивающих.
Она встала и подошла к застекленному шкафу. В её движениях сквозила крайняя степень усталости. Андрей заметил, как дрожат её пальцы, когда она переставляла пустые склянки.
— Вы его вытащили, — сказала она, не оборачиваясь. — Я думала, после «стакана» он не дотянет до утра. Но вы заставили его дышать. Это было... странно видеть здесь. Обычно здесь просто гаснут.
— У него нет выбора, — отрезал Андрей. — Мы все здесь должны дотянуть до весны.
Алина обернулась, прижимая к груди упаковку таблеток. Она посмотрела на Андрея долгим, тяжелым взглядом.
— До весны? — она горько усмехнулась. — Карпов, вы ведь умный человек. Вы видели, как прилетал Виктор Николаевич? Он не из тех, кто ждет милости от природы. После его визита Седой прислал мне распоряжение. Он называет это «оптимизацией издержек». Я должна составить список тех, кто больше не может выдавать норму. Тех, кто слишком слаб. Виктор Николаевич распорядился не тратить продукты и медикаменты на «нерентабельный ресурс».
Андрей почувствовал, как внутри всё заледенело. «Нерентабельный ресурс» на этой стройке означало только одно — медленную смерть в лесу или «случайный» инцидент на производстве.
— Имена, Алина. Кто в списке? — Андрей шагнул к ней.
— Пока никто, — она закрыла глаза. — Я тяну время, но Седой рвет и мечет. И тут... тут заходил Сергей.
Андрей замер. Имя наемника, с которым он недавно говорил в тени поленницы, прозвучало в стерильной тишине медпункта как пароль.
— Сергей? И что он хотел?
— Он пришел под видом проверки пожарной безопасности, — Алина заговорила быстрее, почти шепотом. — Но вместо огнетушителя он смотрел на мои журналы. Он сказал странную вещь... Сказал, что стройка скоро превратится в «зону обрушения», и если мы хотим, чтобы в этой мясорубке выжил хоть кто-то из людей, а не только охранники, нам нужно действовать технично.
Она подошла ближе, оглянувшись на закрытую дверь.
— Это была его идея, Андрей. Не моя. Сергей сказал, что на этой стройке только две силы имеют значение: приказ Виктора Николаевича и страх Седого перед эпидемией. Он предложил ставить фиктивные диагнозы. Легкое обморожение, подозрение на тифозную сыпь, острая пневмония. То, что требует немедленной изоляции в теплом блоке на три-четыре дня.
Андрей прищурился, пытаясь осознать масштаб замысла наемника. Сергей играл в очень сложную игру.
— Он сказал передать вам, — продолжала Алина, — что сам он не может выбирать людей — он видит только «номера» на плацу. Но вы, Карпов, знаете свою бригаду. Вы знаете, кто из ваших мужиков уже на грани излома. Сергей просит, чтобы вы назначали кандидатов. Вы даете мне имена — я оформляю их как «инфекционных» или «травмированных». Седой до ужаса боится заразы, он и близко к изолятору не подоткнется.
— Значит, Сергей предлагает нам «прятать» людей у всех на виду? — Андрей усмехнулся. — Дерзко. Но если Седой решит проверить?
— Сергей берет это на себя. Он сказал, что обеспечит «правильный» обход постов и сделает так, чтобы в журнале учета работ эти люди числились как «переведенные на другие участки» или «находящиеся на лечении». Он... он действительно знает ритм этого места, Андрей. Он видит лазейки там, где я вижу только стены.
Алина достала из шкафчика небольшую картонную упаковку от таблеток.
— Сергей просил, чтобы вы написали первые три фамилии прямо сейчас. И положили листок внутрь. Он зайдет вечером за «лекарством». Это будет наш канал связи.
Андрей взял коробочку. Пальцы непроизвольно сжались на картоне. Значит, наемник не просто давал советы — он строил свою собственную систему внутри адской машины Виктора Николаевича. Идея была безупречной в своей циничности: использовать страх руководства перед простоем стройки ради спасения жизней рабов.
— Он сказал еще кое-что, — добавила Алина. — Виктор Николаевич требует ускорения. Мост должен быть готов любой ценой. А Сергей уверен: чем быстрее вы строите, тем быстрее всё рухнет. Он просит вас не жалеть людей на «лечение». Говорит: «Пусть инженер присылает мне своих лучших спецов, пока они не превратились в трупы. Мне нужны живые свидетели, когда лед тронется».
Андрей посмотрел на Алину. Она больше не выглядела напуганной девочкой. В ней проснулась холодная решимость соучастника.
— Хорошо. Пиши, — Андрей взял карандаш. — Михалыч. У него пневмония на подходе, он кашляет кровью. Губин — у него рука раздулась от занозы, пошло заражение, он свалится через два дня. И... Стас. Ему нужно еще три дня тепла, иначе его легкие просто сгорят на ветру.
Алина быстро закивала, занося пометки в свой тайный блокнот.
— Я всё сделаю, Андрей. Завтра утром их сняли со смены по состоянию здоровья.
— Спасибо, Алина. И будь осторожна. Если Виктор Николаевич заподозрит неладное... он не будет разбираться, кто фельдшер, а кто заключенный.
— Я знаю, — она грустно улыбнулась. — Но здесь, в этом медпункте, я впервые за полгода почувствовала, что я действительно врач, а не регистратор в морге. Идите, Карпов.
Андрей вышел в темноту, и ледяной ветер тут же ударил в лицо. Но в кармане он чувствовал тяжесть маленькой картонной коробки. В ней теперь лежала не просто инструкция к лекарству, а судьбы троих людей.
Он шел к своему вагончику ПТО, и в голове его пульсировала мысль: треугольник замкнулся. Охранник-профессионал, учуявший запах большой крови; фельдшер, сохранившая остатки совести; и он, инженер, знающий, что этот мост обречен.
Система Виктора Николаевича, построенная на обмане, рабском труде и жадности, начала обрастать внутренними связями, которые не были предусмотрены ни в одном бизнес-плане.
— Ну что же, Виктор Николаевич, — прошептал Андрей, глядя на огни эстакады. — Посмотрим, чей расчет окажется прочнее.
Небо над рекой Черной к вечеру приобрело цвет свежего кровоподтека. Ветер, до этого лишь лениво перебиравший колючую поземку, вдруг остервенел, завывая в пустотах недостроенных ферм. На объекте «Створ-17» наступил тот самый «час крысы», когда усталость притупляет инстинкт самосохранения, а злоба охранников, продрогших на вышках, ищет выход.
Андрей возвращался из ПТО, когда услышал крик. Это не был обычный окрик конвоира — это был захлебывающийся, животный вопль человека, который уже перестал надеяться на милосердие.
У подножия опоры №3, там, где под прожекторами копошилась вечерняя смена, назревала расправа. В центре круга, образованного испуганными рабочими, стоял Бурый — один из самых отбитых наемников Седого. Его называли «цепным псом» не за верность, а за бешенство. Бурый, массивный, в расхристанном камуфляже, сжимал в руке обрезок арматуры. У его ног на грязном снегу корчился парень — совсем молодой, из «новобранцев», которых привезли в последней партии обманутых «вахтовиков».
— Тварь... — рычал Бурый, занося арматуру. — Ты мне график сорвать решил? Ты понимаешь, сколько этот кран стоит, ублюдок?
Рядом валялась перевернутая бадья с раствором. Бетон быстро схватывался на морозе, превращаясь в серый камень — бесполезный, как и жизнь этого парня.
Андрей замер. Он знал этот взгляд Бурого. Это была точка невозврата, за которой следовало убийство — просто ради того, чтобы согреться от вида чужой крови. Рабочие стояли, опустив глаза. Вмешаться — значило лечь рядом.
В этот момент из тени опоры, словно материализовавшись из самого морозного воздуха, вышел Сергей. Он шел не спеша, с заложенными за спину руками, но в его походке чувствовалась пружина, готовая распрямиться.
Андрей перехватил его взгляд. Короткий, как вспышка, сигнал: «Жди».
— Отставить, Бурый, — голос Сергея прозвучал негромко, но он перекрыл вой ветра и гул техники. Это был голос офицера, привыкшего, что его слышат в грохоте боя.
Наемник обернулся, тяжело дыша. Изо рта шел густой пар. — Не лезь, Серый. Этот дебил мне плиту запорол. Я его сейчас в этот же бетон и закатаю, Виктор Николаевич спасибо скажет за экономию материала.
Сергей подошел вплотную. Он был чуть ниже Бурого, но казался втрое массивнее из-за исходящей от него ледяной уверенности.
— Ты нарушаешь устав объекта, — холодно произнес Сергей. — Пункт четыре, раздел «Безопасность ресурса». Ликвидация единицы в присутствии смены вызывает коллективный стресс и падение производительности на 15 процентов в следующие три часа. Виктор Николаевич утром будет смотреть отчет по кубам, а не по трупам. Ты сам ему будешь объяснять, почему мы не дотянули до отметки?
Имя Виктора Николаевича подействовало на Бурого как удар током. Он замер, арматура в его руке дрогнула. Сергей ударил в самое больное место — в страх перед высшим начальством.
— У него... у него пальцы замерзли, он стропы не удержал, — пробормотал Бурый, пытаясь сохранить лицо перед рабочими.
— Его пальцы — это проблема снабжения, а не твоя личная обида, — отчеканил Сергей. — Убери железяку. Я подам рапорт о нарушении дисциплины на посту. А этого... — он брезгливо кивнул на стонущего парня, — уберите с глаз. Он воняет неудачей.
Сергей снова посмотрел на Андрея. На этот раз взгляд был четким приказом: «Действуй. Сейчас».
Андрей, стараясь не привлекать лишнего внимания, шагнул в круг. Он подхватил парня под мышки, чувствуя, как тот обмяк. — Михалыч, Губин! Помогите! — негромко скомандовал он своей бригаде.
Старики-рабочие, почуяв смену вектора, быстро подскочили, подхватили пострадавшего и потащили его прочь от прожекторов, в сторону жилых блоков. Бурый проводил их злобным взглядом, но Сергей стоял прямо перед ним, заслоняя обзор, и наемник не рискнул дернуться.
Они не дошли до барака. У поворота к медпункту дверь уже была приоткрыта. Алина стояла на пороге, накинув на плечи белый халат поверх теплой куртки. Она не спрашивала, что случилось. Она видела всё из окна.
— Сюда, быстро, — шепнула она.
Парня затащили в тепло лазарета. Алина тут же захлопнула дверь и повернула засов. — На кушетку его. Андрей, придержи голову.
Она действовала молниеносно. Пока Андрей смывал кровь с лица парня, Алина уже открывала журнал регистрации.
— Так, — она писала быстро, четко. — Пишу: «Производственная травма. Нарушение техники безопасности при работе с подъемным механизмом. Множественные ушибы, подозрение на внутреннее кровотечение. Требуется госпитализация в стационар медпункта на неопределенный срок».
— Алина, Седой проверит... — начал было Андрей.
— Не проверит, — она подняла на него глаза, и в них Андрей увидел ту же решимость, что и у Сергея. — Сергей уже передал мне через упаковку бинтов: любой «травмированный» по его наводке — неприкасаем. Он подтвердит инцидент в своем отчете как несчастный случай. Бурый будет молчать, чтобы не подставиться под «нарушение устава». Мы его спрячем здесь.
Андрей выдохнул. Он посмотрел на свои руки — они были в крови этого парня, но впервые за долгое время это была кровь спасенного, а не принесенного в жертву.
— Спасибо, — тихо сказал он.
— Идите, Карпов, — Алина уже начала обрабатывать раны. — И не оглядывайтесь. Вас не должны видеть здесь слишком долго.
________________________________________
Поздно вечером Андрей сидел в своем вагончике ПТО. Лампа коптила, выхватывая из темноты углы чертежей. На столе лежала та самая картонная коробочка от лекарств, которую он забрал у Алины. Внутри — пусто, но сам факт её присутствия грел лучше, чем буржуйка.
Он закрыл глаза и прокрутил в голове события часа. Всё произошло без единого лишнего слова. Сергей использовал свой авторитет и знание системы, Андрей — знание момента, Алина — свою легальную власть над жизнью и смертью.
«Нас уже трое», — подумал Андрей, и эта мысль ударила его сильнее, чем любой расчет.
Это не был побег. Они всё еще были внутри колючей проволоки, под прицелом вышек и под властью Виктора Николаевича. Но монолит системы дал трещину. Кодекс выживания, который они создали за эти дни, сработал. Оказалось, что даже в этом ледяном аду можно создать пространство, где правила пишут не садисты, а те, кто решил остаться людьми.
Андрей встал и подошел к окну. Ветер стих, и над рекой повис густой, тяжелый туман. Сквозь него проглядывали очертания моста.
Опора №3, фермы, пролеты... В неверном свете луны мост казался спящим зверем. Огромным, равнодушным существом, которое они сами кормили своим трудом и жизнями. Андрей знал: очень скоро, с первыми лучами весеннего солнца и первыми порывами теплого ветра, этот зверь проснется. Он начнет вибрировать, гудеть, петь свою разрушительную песню, которую Андрей заложил в его стальное горло.
Раньше эта мысль вызывала у него только холодный ужас одиночества. Он чувствовал себя смертником, который сам строит свою эшафот. Но теперь всё изменилось.
Андрей коснулся лбом холодного стекла.
— Ну давай, просыпайся, — прошептал он. — Мы будем ждать.
Он знал, что теперь, когда за его спиной стояли молчаливый наемник и фельдшер с глазами, полными боли и надежды, он не встретит эту катастрофу в одиночку. Мост рухнет, это было неизбежно, как законы математики. Но теперь у них был шанс не просто погибнуть под его обломками, а использовать этот крах как единственную дверь к свободе.
Система перестала быть монолитом. Она стала всего лишь конструкцией с критическим дефектом. И Андрей Карпов, инженер из Омска, точно знал, куда нужно нажать, чтобы она рассыпалась в прах.
Глава 9. «Голос издалека»
Запись из дневника:
В радиотехнике есть понятие «отношение сигнал/шум». Любой передатчик, каким бы мощным он ни был, ограничен законом обратных квадратов. С каждым километром амплитуда падает, волна растягивается, пока не достигает порога, где её невозможно отличить от статического треска Вселенной. За этой гранью наступает белый шум — хаотичное движение частиц, лишенное смысла и структуры.
Я часто думаю об этом, глядя на пустой экран своего телефона, который здесь не дороже куска пластика. Мой голос, мои обещания вернуться, мой образ в памяти Тани и Лизы — всё это тоже волны. И мы сейчас находимся в глубокой «зоне тени», за пределами любого расчетного радиуса.
Самое страшное — это не тишина. Страшно то, что когда сигнал затухает, приемник на той стороне начинает автоматически усиливать шум, пытаясь найти в нем хоть какой-то ритм. И он находит. Из шипения пустоты рождаются ложные смыслы: «бросил», «забыл», «умер».
Я еще дышу, я еще строю этот проклятый мост, но для них я уже начинаю превращаться в помехи. Цифровой призрак, чей след обрывается на заснеженной трассе. Интересно, на какой день ожидания их личный порог чувствительности упадет до нуля? Когда мой живой голос в их головах окончательно перекроет ровный, безразличный гул их новой, одинокой реальности?
Вечер в Омске пах не дождем, а тем самым приторно-химическим привкусом серы от нефтезавода, который Андрей так не любил. Ветер за окном остервенело раскачивал голые ветки тополей, и их тени метались по выцветшим кухонным обоям, похожие на пальцы, пытающиеся ухватиться за ускользающую реальность.
Татьяна сидела за столом, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем. Она не включала верхний свет — только маленькое бра над плитой, которое подмигивало из-за скачков напряжения, словно билось в агонии. Перед ней на обшарпанной клеенке лежал листок из банка. Сухой, канцелярский приговор, напечатанный на дешевой, сероватой бумаге. «Уведомление о возникновении просроченной задолженности...» Слово «просрочка» кололо глаза. Цифры, которые раньше казались Андрею путем к спасению, теперь превратились в петлю, которая медленно затягивалась на шее их семьи.
Прошло три месяца. Девяносто два дня с того вторника, когда он ушел в предрассветную серую мглу вокзала, оставив после себя лишь запах мятной зубной пасты и недопитую чашку кофе.
В первый месяц она еще жила по инерции. Верила каждому слову, произнесенному тем лощеным Дмитрием в офисе «Магистрали». Вспоминала уверенный, почти лихорадочный голос мужа: «Тань, посмотри на расчеты. Это закроет ипотеку за полгода. Мы наконец-то выдохнем. Купим тебе пальто нормальное, Лизу в художественную школу запишем...»
Она заходила на кухню и видела ту самую трещину в углу коридора, которая, казалось, замерла в ожидании его возвращения. Татьяна даже начала присматривать в строительном магазине шпаклевку, представляя, как Андрей приедет, скинет на пол тяжелую сумку, пахнущую дорогой, и скажет своим привычным, спокойным басом: «Ну что, мать, давай выравнивать в зеркало».
Но денег не было. Ни первого обещанного аванса, ни перевода за первый месяц. Сначала она думала — задержка, северная специфика. Потом — что он просто не может добраться до банка. Но тишина затягивалась, становясь физически невыносимой.
Татьяна в сотый раз взяла в руки телефон. Экран мигнул ледяным синим светом — тем самым, который три месяца назад высветил сообщение о списании последних денег за страховку. Она открыла список контактов. Палец сам нашел «Дмитрий. Магистраль». Тот самый номер с федеральным кодом, который раньше казался ей золотым ключом от двери в новую жизнь.
— Данный вид связи недоступен для абонента, — равнодушно отозвался женский механический голос. В нем не было ни сочувствия, ни раздражения — только чистая, дистиллированная пустота.
Татьяна сбросила вызов и тут же набрала номер «отдела кадров», указанный в старом объявлении, которое она сохранила в закладках. — Номер заблокирован или временно не может быть обслужен.
Она знала эту последовательность звуков наизусть. Она звонила туда каждое утро, как на работу. Звонила в обеденный перерыв в магазине «Пятерочка», где теперь брала дополнительные смены, разгружая коробки с овощами, пока руки не начинали ныть. Звонила в полночь, когда Лиза засыпала, и в квартире становилось слышно, как натужно и прерывисто булькают старые чугунные батареи, словно в них задыхался кто-то живой.
Беспокойство, которое в октябре было просто тихим фоновым шумом, теперь превратилось в густой, липкий ужас. Он пропитал всё вокруг. Он был в запахе дешевого стирального порошка, на который пришлось перейти. В том, как она теперь обходила стороной мясной отдел, задерживаясь у полок с гречкой и макаронами. В её старом синем халате, который стал ей велик — за эти месяцы Татьяна высохла, превратившись в натянутую струну.
«Связь тут плохая, наберу, как обустроимся. Люблю». Это короткое сообщение в мессенджере было последним живым следом Андрея. Оно висело в телефоне как эпитафия на цифровом надгробии. Ни одной галочки о прочтении её ответов. «Андрюша, ты где?», «Андрей, банк звонит», «Лиза плакала сегодня, приснилось что-то... ответь хотя бы смайликом». Пустота.
Она подняла взгляд на потолок. Трещина, которую Андрей обещал заделать с первой зарплаты, никуда не делась. Наоборот, ей казалось, что под воздействием омской сырости и вибрации проходящих внизу трамваев она стала шире, темнее, злее. Теперь это был не просто строительный брак застройщика. Это был разлом в самой ткани их реальности. Андрей соскользнул в этот разлом, и края его сомкнулись над его головой, не оставив ни звука, ни эха.
В памяти всплыл тот день в офисе. Дмитрий, накрывающий ладонь Андрея своей рукой. «Мы бережем ваш ресурс... Сейфовое хранение документов...» Теперь эти слова в голове Татьяны звучали как зловещая инструкция по ликвидации. Она видела этот жест — как капкан, захлопнувшийся на запястье её мужа. Андрей, всегда такой рациональный, такой внимательный к деталям, в тот раз был ослеплен — нет, не жадностью, а отчаянием человека, который устал видеть, как его семья медленно тонет в бытовой неустроенности.
— Где же ты, Андрюша? — прошептала она, и её собственный голос показался ей чужим в этой застывшей комнате.
Ответом ей был только привычный надрывный кашель автомобильного мотора под окном и дребезжание старой форточки, которую нужно было заклеить еще в октябре. Мир вокруг продолжал функционировать с пугающим безразличием. ПАЗики везли угрюмых рабочих на смены, нефтезавод выплевывал в небо рыжие хвосты дыма, банки в своих стеклянных офисах автоматически начисляли пени. И только их маленькая вселенная, их семейный «нулевой километр», медленно рассыпался на атомы.
Она вспомнила, как в детстве боялась темноты под кроватью. Сейчас темнота была везде. Она была в телефонной трубке, в пустом почтовом ящике, в глазах дочери.
Татьяна резко встала, задев кружку. Чай выплеснулся на банковское уведомление, расплываясь темным пятном по фамилии «Карпов». Она не стала вытирать. Она смотрела, как влага впитывается в бумагу, уничтожая буквы. Холод, о котором Андрей когда-то писал в своих старых студенческих тетрадях, — холод абсолютного вакуума, где не распространяются звуковые волны, — окончательно добрался до этой кухни.
Ей вдруг почудилось, что из коридора пахнуло чем-то совершенно чуждым омской квартире: тяжелым запахом мокрой бетонной пыли, дизельным выхлопом и замерзшей хвоей. На мгновение галлюцинация была такой сильной, что она прижала ладонь к губам, чтобы не закричать. Это был сигнал. Тот самый «белый шум», который пробился сквозь тысячи километров.
— Хватит ждать, — твердо сказала она самой себе. Пальцы, сжимавшие край стола, побелели.
Если Андрей не может подать голос, значит, она сама станет его голосом. Если он застрял там, где «физика не берет взяток», то она здесь пойдет против самой логики этой тишины. Татьяна поняла: если она завтра не начнет кричать во все горло, не пойдет в полицию, не начнет выламывать двери в этот исчезнувший офис — она просто исчезнет вслед за ним.
Она подошла к окну. Там, внизу, город Омск мерцал редкими огнями, равнодушный и холодный. Где-то там, за горизонтом, была река, мосты и тысячи километров мерзлоты. И где-то там был её муж, который превратился в тень. Но тень всегда отбрасывается чем-то осязаемым. И Татьяна поклялась, что найдет то, что отбрасывает эту тень, даже если ей придется самой превратиться в камень.
Она развернулась и пошла в комнату к Лизе. Нужно было проверить, не раскрылось ли одеяло. Нужно было продолжать быть живой, пока тишина окончательно не сожрала их дом.
Если кухня была территорией взрослого, рационального отчаяния, то детская превратилась в зону тихого, ползучего безумия. Татьяна стояла в дверном проеме, прижавшись плечом к косяку. В комнате Лизы горел ночник — маленькая пластмассовая ракета, которую Андрей купил дочери на прошлый день рождения. Тогда он смеялся, подбрасывая Лизу к самому потолку, и говорил, что его дочь обязательно долетит до звезд, если папа построит для этого достаточно прочный фундамент. Сейчас ракета бросала на стены дрожащие оранжевые блики, но они не согревали.
Лиза сидела на полу, на старом ковре с вытертым ворсом. Вокруг нее веером расходились листы ватмана. Раньше Лиза рисовала то, что видела в своих мечтах — огни Москвы, сиреневых единорогов или их семью на берегу моря. Те рисунки были яркими, перегруженными цветом, живыми.
Сейчас палитра Лизы сжалась до трех цветов: черного, серого и грязно-бурого.
Татьяна сделала шаг вперед, и под её ногой жалобно скрипнула половица. Девочка не вздрогнула. Она даже не обернулась. Её тонкая рука, в которой был зажат огрызок угольного карандаша, двигалась по бумаге с пугающей механической точностью.
— Лизок, уже поздно. Пора в кровать, — тихо сказала Татьяна, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Девочка молчала. Она наносила резкие, короткие штрихи, создавая на листе нечто, напоминающее огромный костяк. Это не было похоже на дерево или животное. Это были геометрически выверенные, мертвые линии. Скелет гигантского сооружения, возвышающегося над бездной.
Татьяна подошла ближе и опустилась на корточки. Взгляд скользнул по готовым рисункам. На одном из них была изображена темная вода, густая, как мазут, в которой отражались холодные, бездушные прожекторы. На другом — длинная шеренга маленьких безликих фигурок, стоящих перед огромной серой стеной. Но больше всего Татьяну поразил последний лист. На нем Лиза нарисовала мост.
Это не был мост из сказок. Это была хищная, стальная конструкция, вонзающаяся опорами в черную пустоту. Опора №3 — Татьяна узнала её интуитивно, по тому, как Лиза особенно жирно обвела основание — казалась на рисунке надгробным камнем.
— Лиза... что это? — Татьяна коснулась края листа. — Почему ты рисуешь такие мрачные вещи? Где принцессы? Где папа?
Лиза наконец подняла голову. В свете «ракеты» её глаза казались двумя глубокими колодцами. В них не было слез, только какая-то сухая, старческая усталость.
— Папа строит клетку, — глухо произнесла она. — Он сказал, что строит фундамент, но на самом деле это клетка. Для облаков, для воды... и для него самого.
— Глупости, малыш. Папа строит мост, чтобы заработать денег, чтобы мы могли поехать в отпуск, чтобы...
— Он нас бросил, мам, — перебила её Лиза. Голос семилетнего ребенка прозвучал как удар хлыста. — Он ушел туда, потому что там тише. Ему здесь было слишком громко. Ты плакала из-за денег, я просила куклу... А там только лед и железо. Они не просят кукол.
Татьяна почувствовала, как внутри всё начало закипать. Это была не злость на дочь — это была ярость бессилия, яд, который копился в ней все эти девяносто два дня. Ей хотелось встряхнуть Лизу, закричать, что папа любит их больше жизни, что он грызет мерзлую землю ради них, что он...
А что, если Лиза права? Эта мысль, подброшенная детским, неосознанным восприятием, обожгла Татьяну. Что, если Андрей действительно искал спасения от их бытового ада в холодном расчете сопромата?
— Не смей так говорить! — голос Татьяны сорвался на хриплый вскрик. Она схватила рисунок с мостом и скомкала его. — Папа не бросал нас! Он попал в беду! У него просто нет связи!
Лиза не испугалась крика. Она лишь еще сильнее сжалась, обхватив колени руками.
— Если бы он хотел, он бы подал знак, — прошептала девочка. — Но небо там закрыто железными балками. Он сам их нарисовал в чертежах, я видела. Он закрыл небо, мама.
Татьяна замерла, сжимая в кулаке обрывок бумаги. В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Она смотрела на свою дочь и видела в ней отражение Андрея — ту же упрямую складку у рта, тот же аналитический склад ума, который теперь, лишенный любви и опоры, начал выстраивать свою собственную, жуткую логику мира. Лиза не просто тосковала. Она переваривала отсутствие отца, превращая его в теорию заговора против их семьи.
— Лизонька, прости... — Татьяна опустилась на ковер и потянулась к дочери. — Я не хотела кричать. Просто мне тоже очень страшно.
Лиза позволила матери обнять себя, но осталась холодной, как те самые железные балки на её рисунках.
— Знаешь, что снилось мне сегодня? — Лиза уткнулась носом в плечо Татьяны. — Что папа стоит на этом мосту, а под ним трескается лед. И он не пытается убежать. Он стоит и считает. Цифры, цифры, цифры... А потом он превращается в тень. В такую же, как на асфальте у нас во дворе.
Татьяна почувствовала, как по спине пробежал озноб. «Тень на асфальте» — так Андрей называл свои записи в дневнике. Откуда Лиза могла знать это выражение?
Она посмотрела на разбросанные рисунки. В хаотичных штрихах, в этой графической депрессии семилетнего ребенка проступала страшная правда: их связь с Андреем не прервалась окончательно. Она просто трансформировалась. Теперь они общались через кошмары, через резонанс боли, который передавался быстрее любых радиоволн.
— Мы его найдем, Лиза. Клянусь тебе, — Татьяна прижала дочь к себе так сильно, что та охнула. — Я завтра же пойду в полицию. Я добьюсь, чтобы его искали. Мы разрушим эту твою «клетку».
Лиза ничего не ответила. Она только смотрела мимо матери на стену, где оранжевый свет ракеты выхватывал еще один рисунок, приколотый кнопкой. На нем была изображена огромная черная воронка, всасывающая в себя крошечные панельные дома их района.
Татьяна поняла, что тишина больше не защищает их. Она стала их общим врагом, который начал прорастать внутри её ребенка. Если Андрей был инженером конструкций, то теперь она должна была стать инженером их спасения. Иначе эти «скелеты зданий» на бумаге Лизы рано или поздно станут реальностью для них обеих.
— Ложись спать, — Татьяна начала собирать листы с пола. — Я уберу это. Больше не рисуй мосты, ладно? Рисуй солнце. Пожалуйста.
— Солнца там нет, мамочка, — ответила Лиза, забираясь под одеяло. — Там только прожекторы. Они светят, но не греют.
Когда Татьяна вышла из детской, она не выкинула скомканный рисунок. Она разгладила его на кухонном столе. Черные линии моста, изломанные и хищные, смотрели на нее с вызовом. Она вдруг поняла, что Лиза нарисовала не просто фантазию. Девочка с точностью до заклепки воспроизвела то, что видел Андрей в своем последнем кошмаре.
Резонанс работал. И он требовал ответа.
Отделение полиции встретило Татьяну запахом мокрой шерсти, дешевого табака и хлорки, которой безуспешно пытались отмыть десятилетия человеческого горя. Турникет на входе казался непреодолимой границей между миром, где еще действовали законы логики, и территорией, где человек превращался в порядковый номер в КУСП (Книге учета сообщений о преступлениях).
Дежурный за пуленепробиваемым стеклом, чье лицо напоминало серую, плохо пропеченную булку, даже не поднял головы, когда Татьяна прижала ладони к узкому подоконнику.
— Мне нужно подать заявление на розыск. Муж пропал. Три месяца нет связи.
Дежурный медленно, с неохотой перевел взгляд на Татьяну. Его глаза были пустыми и плоскими, как пуговицы на шинели. — Паспорт.
Она протянула документ дрожащими пальцами. Внутри, между страницами, лежала сложенная фотография Андрея — та самая, где он улыбается на фоне их недостроенной дачи.
— Ждите. Опер освободится — вызовет. Вон на скамейку присаживайтесь, — он кивнул на облупившуюся деревянную лавку, где уже сидел какой-то помятый субъект с разбитой губой.
Татьяна прождала два часа. За это время мимо нее протащили шумную компанию подростков, прошел хмурый адвокат с кожаным портфелем, и несколько раз сменился запах в предбаннике — от перегара до резкого мужского пота. В этом месте время текло иначе: оно не шло вперед, оно густело, превращаясь в вязкую жижу, в которой тонули любые чувства, кроме тупой покорности.
Наконец её вызвали. Кабинет оперативника находился в конце длинного коридора с выбитым линолеумом. На двери не было таблички, только криво приклеенный малярным скотчем номер.
Опер — мужчина неопределенного возраста с лицом цвета старой газеты и усталыми, красными от недосыпа глазами — представился капитаном Савельевым. Он не предложил ей сесть, пока сам не заполнил какой-то бланк, громко клацая кнопкой автоматической ручки.
— Рассказывайте, — бросил он, не глядя на нее. — Карпов Андрей Викторович, так? Когда уехал, куда, при каких обстоятельствах.
Татьяна начала говорить. Слова спотыкались, налезали друг на друга. Она рассказывала про Дмитрия, про офис «Магистрали» в бизнес-центре, про «стратегический объект», про то, что Андрей — инженер-мостовик, человек цифр и графиков, который никогда, ни разу в жизни не позволял себе опоздать на ужин без звонка.
Савельев слушал, лениво помешивая ложечкой в пластиковом стакане с чаем. На его губах играла едва заметная, горькая и до крайности циничная усмешка.
— Девушка, давайте без сантиментов, — прервал он её, когда она начала описывать, как Лиза рисует черные мосты. — У нас факты такие: мужик уехал на Север. На вахту. Причем на «черную» вахту, судя по вашим описаниям. Знаете, сколько у меня таких заявлений в месяц?
— При чем тут «черная» вахта? У него был договор... — Татьяна попыталась вытащить копию бумаг.
Савельев даже не взглянул на них. Он откинулся на спинку скрипучего кресла и сцепил пальцы в замок. — Послушайте доброго совета. Не тратьте свое и мое время. Северные заработки — это классика жанра. Сценарий один и тот же в девяноста процентах случаев. Ваш Андрей Викторович приехал на место, получил первые серьезные деньги, а вокруг — ни жены, ни надзора. Либо запил в глухой деревне, пока вертолет ждал, либо... — он сделал паузу, оценивающе глядя на Татьяну. — Либо нашел там себе «полевую жену». Из местных поварих или таких же вахтовичек. Обычное дело. Отработает сезон, деньги закончатся — приползет как миленький с повинной головой и сказкой про то, как его в лесу медведи в плену держали.
— Вы не понимаете, — Татьяна почувствовала, как к горлу подкатывает жаркая, удушливая ярость. — Мой муж — не такой. Он инженер. Он поехал туда, чтобы спасти нас от вашей же долговой ямы! У него семья, у него дочь... Он бы никогда не оставил нас без копейки на три месяца!
— Все они поначалу инженеры и семьянины, — Савельев зевнул, прикрыв рот ладонью. — А потом северная романтика, спирт и отсутствие тормозов делают свое дело. Вы поймите, гражданка Карпова, полиция — это не бюро по поиску загулявших мужей. Чтобы я завел разыскное дело, мне нужны основания полагать, что в отношении него совершено преступление. А у вас что? Смс-ка не дошла?
— У него паспорт забрали! — выкрикнула Татьяна, ударив ладонью по столу. — Тот человек в офисе, Дмитрий, сказал, что это для оформления нахождения в какой-то там зоне у него по приезду заберут паспорт. Андрей остался там без документов!
Савельев впервые за весь разговор перестал улыбаться. Он пристально посмотрел на Татьяну, и в его взгляде на секунду промелькнуло нечто, похожее на жалость. Или на предчувствие большой головной боли.
— Паспорт, говорите... — он взял со стола телефон и набрал короткий номер. — Михалыч, пробей-ка мне по базе одну конторку. ООО «Регион-Строй», они же «Магистраль». Юр-адрес в нашем районе, промзона. Да, жду.
В кабинете повисла тишина. Слышно было, как за стеной кто-то истошно орет, требуя вызвать адвоката, и как гудит старый системный блок под столом опера. Татьяна смотрела на свои руки — они были белыми от напряжения.
Через минуту телефон зазвонил. Савельев слушал долго, изредка хмыкая. Когда он положил трубку, его лицо окончательно превратилось в маску равнодушия.
— В общем, так, — сказал он, глядя куда-то в сторону окна, засиженного мухами. — Никакой «Магистрали» по вашему адресу нет. По официальным данным, фирма «Регион-Строй» самоликвидировалась еще месяц назад. Учредитель — какой-то бомж из-под Иркутска, на нем еще тридцать таких контор висит. Счета пусты, деятельность прекращена.
— Как... самоликвидировалась? — Татьяна почувствовала, как пол под ногами начинает медленно уплывать. — Но они же набирали людей... Андрей уехал от них...
— Девушка, — Савельев подался вперед, и голос его стал тихим, почти вкрадчивым. — Я вам сейчас скажу вещь, за которую меня по головке не погладят. Ваша «фирма» — это юридический призрак. Обычный «пылесос» для сбора дешевой рабсилы. Те, кто за этим стоит, не дураки. Они не оставляют следов в реестрах. Ваш муж уехал в никуда. Понимаете? Официально его не нанимали, официально его там нет. И если я сейчас приму у вас заявление, оно через месяц уйдет в архив «за отсутствием состава».
— Но он же человек! — Татьяна сорвалась на крик, и из глаз наконец брызнули слезы, которые она сдерживала всё это время. — Он же живой! Его где-то держат, он строит им этот проклятый мост! Вы обязаны искать!
— Обязан, — холодно отрезал опер. — Но искать я буду человека, который, скорее всего, просто сменил номер телефона. У меня нет бюджета, чтобы отправлять экспедицию в тундру искать объект, которого нет на карте. Хотите подавать — подавайте. Но мой вам совет: забудьте. Если он жив — сам проявится. Если нет... — он не договорил.
Татьяна смотрела на него сквозь пелену слез и видела перед собой не человека, а часть той самой бетонной стены, которую строил Андрей. Бюрократический монолит, который был прочнее любого армированного фундамента. Этим людям было всё равно. Для них исчезновение инженера Карпова было статистической погрешностью, шумом в радиоэфире.
Она медленно встала. Руки больше не дрожали — их сковало холодом, тем самым, из Лизиных рисунков.
— Я найду его, — сказала она тихо, но Савельев вздрогнул от стали в её голосе. — Если вы не хотите выполнять свою работу, я сделаю её сама. Но когда я его найду и окажется, что вы могли помочь и не помогли — я вернусь сюда.
— Удачи, — бросил Савельев ей в спину, уже открывая следующую папку. — Только помните, гражданка: Север ошибок не прощает. А инициатива — тем более.
Татьяна вышла из отделения на свежий воздух. Омск по-прежнему пах серой и гарью. Люди спешили по своим делам, трамваи звенели на поворотах. Мир остался прежним, но для Татьяны он окончательно раскололся.
Она поняла, что в этой битве против «призраков» и тишины у нее нет союзников среди тех, кто носит погоны. Система не собиралась искать Андрея, потому что система сама его и сожрала.
Она достала телефон и зашла в группу «Поиск пропавших. Вахта». Пальцы уверенно вбили в строку поиска: «Магистраль. Объект «Створ-17».
Если полиция не видит преступления, его увидит интернет. Это было начало её собственного расследования. И в этот момент Татьяна Карпова, тихая жена инженера, навсегда перестала быть просто жертвой обстоятельств. Она стала охотником.
Ночь опустилась на Омск, принеся с собой тишину, которую Татьяна теперь ненавидела. В этой тишине каждый звук в пустой квартире обретал зловещий смысл: скрип половицы в детской, где беспокойно спала Лиза, мерное тиканье настенных часов, напоминавшее обратный отсчет.
В квартире было слишком тихо, и эта тишина начала давить на виски. Татьяна зашла в маленькую комнату, которую они называли «кабинетом». Её взгляд упал на стационарный компьютер Андрея. Массивная черная коробка под столом казалась памятником человеку, который исчез. Она машинально нажала кнопку питания. Системный блок отозвался натужным гулом, и через минуту комнату залил холодный синий свет монитора.
Она зашла в Google-аккаунт Андрея. «Безопасность». «Найти потерянное устройство». Система долго крутила колесико загрузки, и наконец на экране выскочило серое окно: «Последний раз в сети: 3 месяца назад».
Под надписью светились цифры: 52.231544, 92.049975. Точка на карте упала в самую гущу зеленого океана Красноярского края, где не было ни дорог, ни названий.
Татьяна замерла, вглядываясь в этот крошечный красный маркер. Рациональная часть её сознания — та самая, что помогала ей годами вести хозяйство и планировать жизнь — четко понимала: эти координаты не показывают, где Андрей находится сейчас. Это была лишь точка цифровой смерти. Место, где его смартфон поймал последний слабеющий сигнал вышки и навсегда онемел. Между этой точкой и реальным местонахождением мужа могли лежать сотни километров непролазной тайги и ледяных рек.
Но ей нужно было за что-то зацепиться. Ей нужен был осязаемый рубеж, с которого можно начать атаку на эту тишину. Она хотела верить — нет, она исступленно заставляла себя верить, — что если она окажется там, на этом обрыве связи, то почувствует направление, найдет след или услышит его голос в «белом шуме» ветра.
Она взяла телефон и набрала номер матери. — Мама? Забери Лизу к себе завтра. Я нашла зацепку. Мне нужно уехать.
Голос матери в трубке что-то тревожно вопрошал, но Татьяна уже не слушала. Пальцы уверенно вбивали: «Авиабилеты Омск — Красноярск». Ближайший рейс был через семь часов.
Цена билета была почти равна её месячной зарплате, но Татьяна нажала «Оплатить», не колеблясь. Она понимала, что летит навстречу призраку, но оставаться в Омске означало сдаться без боя.
Когда на почту пришел электронный бланк, она закрыла крышку ноутбука. Теперь у нее была цель. Она не знала, что такое Объект «Створ-17», но она знала координаты входа в этот ад. И она собиралась в него войти, ведомая одной лишь верой, которая была прочнее любого бетона.
Глава 10. «Предательство»
Запись из дневника:
«Усталость металла — термин обманчивый. В нём слышится что-то человеческое, почти жалостливое. Словно сталь, как старый рабочий, просто присела отдохнуть после долгой смены. На самом деле это процесс накопления микроскопических повреждений под действием циклических нагрузок. Атом за атомом, связь за связью. Сначала это невидимо. Конструкция кажется монолитом, броня — непробиваемой.
Но у любой брони есть швы. Места, где соединяются разные плоскости, где одна воля нахлестывается на другую. В инженерном деле мы называем это концентрацией напряжений. Если приложить усилие не в лоб, а именно туда — в тонкую линию сопряжения, — вся громада рассыплется с сухим, почти будничным треском.
Здесь, на объекте «Створ-17», я вижу эти швы повсюду. Они проходят по границе между страхом охранников и их жадностью. Между нашей ненавистью и нашей потребностью выжить. Даже этот лагерный порядок, выстроенный Виктором Николаевичем, — не цельный кусок стали. Это лоскутное одеяло, сшитое гнилыми нитками предательства и лжи.
Сергей — мой „шов“. Он человек системы, но его совесть начала резонировать с моей правдой. Мы готовим удар. Я не буду бить в бетонную стену — это бесполезно. Я ударю в механизм, который её возводит. Я найду ту самую точку, где металл уже устал, где микротрещина превратилась в пропасть.
Главное — помнить: когда конструкция рушится, она не выбирает, кого придавить. Швы расходятся быстро. И я очень боюсь, что в момент разрыва я окажусь не тем, кто бьет, а тем, по кому проходит линия разлома».
Ночь на объекте «Створ-17» не приносила покоя. Она лишь меняла декорации: дневной рев техники уступал место низкому, утробному гулу генераторов и свисту ветра, который в ущелье казался живым существом. Прожекторы на вышках продолжали резать темноту, но за складом ГСМ — в слепой зоне, которую Андрей вычислил еще неделю назад, — царил густой, маслянистый мрак.
Андрей прижался спиной к холодному гофрированному железу склада. Запах солярки здесь был настолько сильным, что, казалось, его можно было осязать на языке. Дышать приходилось неглубоко, через раз. В кармане куртки жгли пальцы часы — старый «Полет», который он чудом сохранил. Стрелки медленно ползли к двум часам ночи.
Каждый шорох — хруст снега под чьим-то сапогом на дальнем периметре или лязг металла — заставлял сердце Андрея совершать болезненный кувырок. Он чувствовал себя микроскопическим дефектом в этой огромной машине, деталью, которая решила пойти против хода шестеренок.
Тень отделилась от угла склада так бесшумно, что Андрей вскрикнул бы, если бы не вовремя прижатая к губам ладонь.
— Тихо, инженер. Это я, — голос Сергея прозвучал как шелест наждака по камню.
Военный был без фонаря. Он двигался в этой тьме с пугающей уверенностью хищника, знающего каждую кочку своего вольера. В руке он держал тяжелую десятилитровую канистру из темного пластика. С глухим стуком он поставил её у ног Андрея.
— Здесь замедлитель С-3. Концентрат. Если вольешь всё в дозатор воды, когда пойдет замес для Опоры №3, бетон не встанет за восемь часов. Он не встанет вообще. Внутри труб начнется химическая реакция, всё вскипит и схватится комками. Узел сдохнет.
Андрей посмотрел на канистру. В этом куске пластика была заключена их единственная надежда и их смертный приговор. Он поднял глаза на Сергея. Лицо военного, обычно скрытое козырьком или тенью, сейчас было освещено лишь слабым отраженным светом от снега. Глубокие морщины, шрам, пересекающий бровь, и глаза — пустые, выгоревшие, как старые гильзы.
— Почему, Сергей? — шепотом спросил Андрей. Вопрос мучил его с того самого момента, как военный впервые заговорил с ним не как с «номером 014». — Зачем тебе это? Ты же один из них. У тебя паек, теплая казарма, у тебя власть над нами. Если нас поймают, меня просто пристрелят. А тебя... тебя же будут пытать как предателя.
Сергей молчал долго. Он достал из кармана мятую пачку сигарет, выудил одну, но прикуривать не стал — только покрутил в пальцах.
— «Один из них»... — Сергей горько усмехнулся. — Знаешь, Карпов, я на таких стройках уже был. Давно. Еще в Чечне, в горах. Нас прикомандировали охранять объект — какой-то бункер связи или хрен знает что еще. Тоже секретность, тоже «стройка века», тоже работяги со всей страны, которым наобещали золотые горы.
Он замолчал, вглядываясь в сторону вышек.
— Я видел, как это заканчивается. Когда объект готов, когда вертолет с «хозяевами» делает последний круг и забирает тех, у кого в карманах чистые паспорта и счета в банках... на земле не должно оставаться никого, кто умеет говорить. Ни рабочих, ни охраны «второго эшелона». Свидетели — это накладные расходы. Лишний риск. В Чечне это списали на налет боевиков. Весь лагерь — в пыль. А я выжил только потому, что в ту ночь в секрете лежал в трех километрах от базы.
Андрей почувствовал, как холод от склада ГСМ просачивается под куртку, вгрызаясь в позвоночник.
— Ты думаешь, Виктор Николаевич... он сделает то же самое?
— Я не думаю, инженер. Я знаю таких, как он. Для них мы — не люди. Мы — амортизационный ресурс. Когда мост будет готов и первый состав пройдет по рельсам, Объект «Створ-17» должен исчезнуть. И мы вместе с ним. Юридически нас здесь никогда не было. Физически — тоже не будет.
Сергей наконец убрал сигарету за ухо и шагнул ближе. Теперь Андрей видел его глаза совсем близко. В них не было безумия или фанатизма. Только бесконечная, вековая усталость человека, который слишком долго смотрел в бездну и теперь решил плюнуть в неё напоследок.
В этот момент Андрей впервые увидел в «вертухае» не функцию, не винтик системы подавления, а человека. Сломленного, искалеченного этой самой системой, но сохранившего внутри крошечный остаток того, что нельзя купить или запугать.
— Я помогаю тебе не потому, что я добрый, — Сергей положил тяжелую руку на плечо Андрея. — И не потому, что мне жаль тебя или твою бабу в Омске. Просто я хочу, чтобы хоть раз эти суки подавились. Чтобы их идеальный расчет пошел трещинами. Ты — мой резонанс, инженер. Ты — та самая микротрещина, которую они проглядели.
Андрей сглотнул. Вес канистры у его ног теперь казался весом целой планеты.
— У тебя будет двенадцать минут, — голос Сергея снова стал стальным, рабочим. — Ровно в 02:15 караул на южном посту уйдет на пересменку. Собаки будут в вольерах. Я отключу датчик на третьем секторе БСУ. Ты зайдешь, сделаешь свое дело и вернешься в барак. Если не успеешь — я тебя не знаю.
— Понял, — кивнул Андрей.
— И еще, — Сергей задержал его. — В бараке... не доверяй никому. Даже тому, кто плачет рядом с тобой на шконке. Система любит оставлять «уши» там, где зреет гниль. Стукач всегда сидит за одним столом.
— Ты думаешь, среди нас есть предатель?
Сергей лишь неопределенно качнул головой. — В таких местах предательство — это способ купить себе еще неделю жизни. Помни об этом. Иди.
Андрей подхватил канистру. Она была тяжелой, вонючей и скользкой. Он сделал шаг в темноту, чувствуя на спине взгляд военного. Ему хотелось сказать что-то еще — «спасибо» или «удачи», — но слова застряли в горле. В этом мире слова больше ничего не значили. Значили только действия и холодный расчет.
Он уходил, а за его спиной Сергей Березин оставался стоять в тени склада ГСМ — человек без будущего, который только что передал ключи от ада единственному, кто еще мог из него выйти.
Ночной шепот затих. Впереди был только бетон, прожекторы и двенадцать минут, которые должны были изменить всё.
Бетоносмесительный узел (БСУ) возвышался над лагерем, как угловатый костяк доисторического зверя. В свете далеких прожекторов его металлические фермы казались паутиной, затянутой инеем. Для обычного рабочего это была просто шумная, вечно изрыгающая пыль махина, но Андрей видел в ней живой организм: систему артерий-трубопроводов, электрических нервов и стальное сердце смесителя.
Он двигался вдоль тени конвейерной ленты, прижимая канистру к груди. Каждое движение отзывалось в ушах грохотом, хотя на деле он шел почти бесшумно. Холод вгрызался в легкие.
Сергей шел в десяти метрах впереди. Он двигался открыто, по-хозяйски, постукивая фонариком по бедру. Это была лучшая маскировка — делать вид, что ты при исполнении. Если бы кто-то увидел их сверху, это выглядело бы как обычная проверка периметра охранником и покорно следующим за ним рабочим.
— Давай, — одними губами произнес Сергей, когда они поравнялись с технической лестницей, ведущей к бакам-дозаторам. — У тебя семь минут.
Андрей начал подъем. Железо обжигало ладони даже сквозь рукавицы. Ступеньки дрожали — где-то в недрах узла продолжали работать насосы поддержания температуры, не давая воде замерзнуть. На высоте десяти метров ветер стал злее, он пытался вырвать канистру, толкнуть Андрея в спину, сбросить вниз на обледенелый бетон.
Он добрался до верхней площадки. Перед ним находился люк инспекционного порта, через который в систему вводили жидкие добавки. Андрей дрожащими пальцами отвинтил крышку канистры. В нос ударил резкий, приторно-сладкий запах химии, от которого мгновенно заслезились глаза.
Это был «замедлитель». В обычных условиях он помогает бетону не схватиться слишком быстро при перевозке. Но в такой концентрации, которую передал Сергей, он превращал цемент в мертвую, никогда не застывающую кашу. Или, если реакция пойдет иначе — в монолитный камень прямо внутри труб.
— Прости, Андрей Викторович, — прошептал он сам себе, — но сегодня твоя Опора №3 останется голодной.
Он перевернул канистру. Темная, вязкая жидкость потекла в зев люка. Бульк. Бульк. Звук казался оглушительным. Андрей смотрел, как плоть стройки впитывает яд. Это было похоже на убийство: методичное, холодное, математически выверенное. Десять литров присадки на тонны воды. Этого достаточно, чтобы завтра утром, когда начнется финальная заливка критического узла, вся система «встала колом».
Внезапно снизу раздался резкий, короткий свист.
Андрей замер. Это был сигнал Сергея. Он быстро закрутил пустую канистру и прижался к ограждению площадки, стараясь слиться с темным металлом.
Внизу, на освещенном пятачке у основания узла, Сергей стоял неподвижно. Он не смотрел на Андрея. Он стоял спиной к нему, слегка наклонив голову, словно прислушиваясь к чему-то, чего обычный человек услышать не мог. Его рука медленно легла на кобуру.
Прошло десять секунд. Двадцать. Мир вокруг казался застывшим снимком: черная тайга, белые пятна снега, серый бетон.
— Спускайся, — голос Сергея был тихим, но в нем прорезалась паника, которую Андрей раньше никогда у него не замечал. — Медленно. Не шуми.
Андрей начал спуск, стараясь не лязгать канистрой о перила. Когда его ноги коснулись земли, он увидел лицо Сергея. Военный был бледен, его челюсти были сжаты так, что на скулах ходили желваки.
— Что случилось? — прошептал Андрей. — Мы не успели?
— Тихо, — Сергей выставил руку вперед, прерывая его. — Слушай.
Андрей затаил дыхание. Сначала он не понял. Обычные звуки лагеря: гул генератора, скрип тросов на кране. А потом до него дошло.
Собаки.
В этом лагере собаки были везде. Огромные, злые азиаты и овчарки, которые выли на луну, лаяли на тени, грызлись в вольерах. Их лай был фоновым шумом объекта «Створ-17», к которому привыкаешь через неделю.
Сейчас в вольерах за южным постом стояла мертвая, неестественная тишина. Ни одного рыка. Ни одного поскуливания.
— Почему они замолчали? — Андрей почувствовал, как по шее поползли липкие мурашки. — Может, их покормили?
— Собак натаскивают лаять на чужих, — Сергей медленно попятился в тень склада, увлекая Андрея за собой. — Они воют на волков. Они гавкают на тех, кого презирают. Но они замолкают только в одном случае. Когда идет «свой». Тот, кого они боятся больше, чем голода и побоев. Тот, чье право убивать они чувствуют на зверином уровне.
— Охрана? — Андрей сжал кулаки.
— Нет. Нас они знают, на нас они огрызаются. Это идет «хозяин». Тот, кто держит их на поводке страха.
В глубине просеки, ведущей к штабному вагончику, мелькнул свет. Это не был грубый фонарь охранника. Это были фары тяжелого внедорожника, который двигался плавно, почти бесшумно, разрезая туман дорогими ксеноновыми лучами. Автомобиль скользил по лагерю как призрак.
— Виктор Николаевич, — выдохнул Андрей. — Он приехал раньше.
— Не только он, — Сергей прищурился, глядя на то, как за внедорожником из темноты вынырнули две тени в камуфляже другого образца. Это была не лагерная охрана. Это были «личники». — Они не должны были быть здесь до утра. Кто-то дал им сигнал. Кто-то сказал, что сегодня ночью здесь будет жарко.
Собаки молчали, забившись в дальние углы своих клеток. Это молчание было страшнее любого крика. Оно означало, что в лагерь вошло нечто, стоящее выше всех законов — и юридических, и природных.
— Канистру — в отвал с мусором, быстро! — приказал Сергей. — И бегом в барак. Ложись на шконку, притворись мертвым, спи, дыши ровно. Если к тебе придут — ты ничего не знаешь.
— А ты? — Андрей посмотрел на военного.
Сергей поправил фуражку и вышел из тени на свет. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. — А я пойду докладывать о «спокойном дежурстве». И молиться, чтобы у того, кто нас сдал, не было видеозаписи.
Андрей бросил канистру в груду строительного мусора и, пригибаясь, бросился к бараку. В спину ему светили фары прибывшего кортежа. Он чувствовал, как за ним наблюдают десятки глаз — не только человеческих, но и тех, что затаились в тишине вольеров.
Стена равнодушия, о которой он думал раньше, начала давать трещины. Но за ней открывалась не свобода, а бездна, в которой ждал тот, кого боялись даже звери.
Андрей влетел в барак, едва не сорвав дверь с петель. Внутри стояла тяжелая, кислая духота — смесь запаха немытых тел, влажной ветоши и застоявшегося страха. Он рухнул на свою шконку, не снимая ботинок, и натянул колючее одеяло до самого подбородка. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица в клетке. В ушах всё еще звенела та жуткая, неестественная тишина вольеров.
— Ты чего, инженер? — послышался хриплый голос Михалыча с соседней койки. Старик приподнялся на локте, его лицо в лунном свете, пробивающемся сквозь заиндевевшее окно, казалось вырезанным из куска грязного льда. — Бегал куда? Или привиделось чего?
— Спи, Михалыч, — выдохнул Андрей, чувствуя, как пот холодными каплями стекает по позвоночнику. — Просто... воздуха не хватило. Задохнулся.
Он закрыл глаза, пытаясь заставить себя дышать ровно. «Вдох — на четыре счета, выдох — на шесть». Это упражнение всегда помогало ему перед защитой проектов, когда нервы сдавали. Но сейчас легкие словно наполнились цементной пылью. Вместо покоя перед глазами стоял ксеноновый, мертвенно-белый свет фар и хищный силуэт черного внедорожника, скользящего по лагерю.
Прошло не более десяти минут. Тишина в бараке стала хрупкой, как перекаленное стекло. А потом она взорвалась.
Снаружи раздался ритмичный, тяжелый грохот подкованных берцев по обледенелому деревянному настилу. Это не была ленивая походка местных вертухаев, которые обычно едва волочили ноги от скуки. Так ходили те, кто обучен зачистке.
Удар в дверь был такой силы, что стальной засов не просто вылетел — он вырвал кусок косяка. Дверь захлопнулась внутрь, подняв облако снежной пыли и гнилых щепок.
— Всем оставаться на местах! Руки поверх одеял! — Команда была не криком, а сухим лаем, от которого заложило уши.
В проем хлынул ослепительный, режущий свет тактических фонарей. Андрей зажмурился, но успел увидеть их: «личники» Виктора Николаевича. На них не было привычной серой формы «Магистрали». Глухой черный камуфляж, бронежилеты, маски-балаклавы, за которыми не угадывалось ни одной человеческой черты. Они не были людьми, они были инструментами подавления. Они встали вдоль прохода, блокируя каждый метр пространства, держа руки на рукоятках коротких автоматов.
Затем вошел Охранник со шрамом. Он не спешил. Он наслаждался моментом, медленно проходя мимо замерших нарах рабочих. В его руке был планшет в кожаном чехле. Он останавливался у каждой койки, и луч его фонаря безжалостно выхватывал бледные, заспанные лица мужчин. Наконец, свет уперся в Андрея.
— Номер ноль-четырнадцатый. Наш главный архитектор, — Шрам усмехнулся. Шрам на его щеке хищно дернулся, превращая лицо в уродливую маску. — Спишь, инженер? Совесть не давит? А вот твой подельник оказался куда более беспокойным.
Шрам щелкнул пальцами, и двое «спецов» втащили в барак человека.
Это был Сергей. Андрей едва узнал его. Его офицерская форма была разорвана, на плече висел оторванный шеврон, а лицо превратилось в сплошную кровавую маску. Его уже «обработали» там, на улице, методично и страшно. Его бросили на колени в грязную жижу из талого снега прямо в центре прохода.
— Смотри на него, инженер! — Шрам схватил Андрея за шиворот и рывком стащил со шконки. Андрей больно ударился коленями о пол. — Смотри внимательно. Березин решил, что он здесь самый совестливый. Решил, что правила написаны не для него. Он думал, мы не заметим, как он выводит тебя на «проверки связи» по ночам. Как он открывает тебе двери, которые должны быть заперты.
Сергей тяжело дышал, из его разбитого рта вырывались хрипы. Он медленно, с колоссальным усилием поднял голову. Один его глаз заплыл, но второй — ясный и яростный — смотрел прямо на Андрея. В этом взгляде не было призыва о помощи. Только холодное предупреждение: «Держись».
— Березин, ты же кадровый офицер, — Шрам подошел к Сергею и брезгливо поправил носком сапога его воротник. — Ты присягал Компании. Ты знал цену предательства. Почему сейчас? Почему ради этого червя в очках?
Сергей сплюнул кровь на сверкающий сапог Шрама. — Потому что... — прохрипел он, едва ворочая языком. — Потому что я человек, а ты... ты просто цепная собака на коротком поводке. Виктор... он сожрет тебя следующим. Свидетели... ему не нужны.
Шрам не изменился в лице. Он просто, с коротким замахом, ударил Сергея кулаком в висок. Голова офицера дернулась, он рухнул на бок, задыхаясь.
— В лес его, — буднично приказал Шрам, словно отдавал распоряжение о вывозе мусора. — Хозяин распорядился: опора номер три нуждается в хорошем фундаменте. Пусть послужит делу «Магистрали» в последний раз.
Андрей рванулся было вперед, его губы шевелились, пытаясь выкрикнуть протест, но тяжелый приклад «спеца» мгновенно опустился ему на плечо. Боль была такой острой, что в глазах потемнело. Его впечатали лицом в грязные доски пола.
— Лежи, инженер, — прошептал Шрам, наклонившись так низко, что Андрей почувствовал запах его дорогого парфюма и мятной жвачки. — Ты нам еще нужен. Завтра пуск первого состава. Ты будешь стоять на этой опоре лично. Если она хоть на миллиметр дрогнет — ты пойдешь следом. Будешь армировать бетон своим телом. Понял меня?
Андрей молчал, чувствуя вкус собственной крови во рту.
Сергея подхватили под мышки и поволокли к выходу. Его ноги в расшнурованных берцах безнадежно бороздили снег, оставляя за собой две глубокие неровные траншеи, похожие на шрамы на земле. Двери захлопнулись с гулким ударом. Внедорожник взревел и сорвался с места, уносясь в сторону черной стены тайги.
В бараке воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Никто не шевелился. Слышно было только, как Михалыч на соседней шконке мелко и часто крестится.
А через минуту пришел звук.
Сначала это был далекий треск веток и приглушенные команды. А затем из глубины леса, со стороны бетонного узла, донесся крик.
Андрей зажал уши руками, впиваясь ногтями в кожу, но крик просочился сквозь пальцы, сквозь кости черепа, прямо в мозг. Это не был человеческий голос — это был звук запредельной, немыслимой агонии. Крик человека, который осознает, что его жизнь обрывается самым жутким образом. В этом звуке слышался плеск тяжелой воды и глухой, ритмичный шум работающего бетононасоса.
Крик захлебнулся внезапно. Оборвался так резко, словно кто-то просто перерезал провод. Наступила тишина. Самая страшная тишина в жизни Андрея Викторовича Карпова.
В этой тишине он отчетливо понял: Сергея больше нет. Офицер Березин, который когда-то верил в приказы, теперь навсегда стал частью фундамента объекта «Створ-17». Его тело заполняло пустоты внутри Опоры №3 — той самой, которую Андрей залил ядовитым замедлителем.
Но страшнее смерти Сергея было осознание другого факта. Шрам знал всё. Он знал о встречах, о разговорах, о маршрутах.
Андрей медленно, превозмогая боль в плече, обернулся и посмотрел на своих сокамерников. Десять человек сидели на своих нарах, не глядя друг на друга. В темноте блеснули чьи-то глаза — холодные, внимательные.
Кто-то из тех, кто жил с ним в этом бараке, кто делил с ним скудную кашу и проклинал мороз, всё это время методично фиксировал каждый его шаг. Стукач был здесь. Он дышал с Андреем одним воздухом. И завтра этот человек пойдет вместе с ним на мост, чтобы увидеть триумф Виктора Николаевича или их общую смерть.
Андрей прижался лбом к холодному металлу каркаса кровати. Он не плакал. У него больше не было слез. Была только выжженная пустота и знание: теперь он действительно один. И завтра физика резонанса должна будет сделать то, что не смогли сделать люди.
Дверь барака, изуродованная и перекошенная, жалобно скрипнула на одной петле, пропуская внутрь ледяной сквозняк. Спецы ушли, забрав с собой свет фонарей и остатки человеческого достоинства тех, кто остался внутри. В помещении воцарился серый, пыльный полумрак, едва разбавляемый отсветами далеких прожекторов с вышек.
Андрей поднялся с пола. Колени дрожали, плечо горело огнем после удара прикладом, но эта физическая боль была лишь фоном для оглушительного звона в ушах. Крик из леса всё еще вибрировал в его черепе. Он прошел к своей шконке, чувствуя себя столетним стариком, чьи кости превратились в трухлявое дерево.
Он сел, опустив голову на руки. Барак молчал. Десять мужчин замерли в своих железных клетках-кроватях. Никто не решался заговорить, никто не решался даже вздохнуть громко. Это была тишина кладбища, где каждый ждет своей очереди.
«Кто-то сдал», — эта мысль пульсировала в висках Андрея в такт сердцебиению. — «Кто-то был там. Кто-то видел, как я поднимался на узел. Кто-то слышал шепот Сергея за складом ГСМ».
Он медленно поднял голову и обвел взглядом присутствующих.
Михалыч сидел на краю своей кровати, уставившись в пол. Его губы беззвучно шевелились — старик всё еще читал свою бесконечную молитву, а может, просто шептал проклятия. Он выглядел раздавленным, напуганным до икоты. Мог ли это быть он? Старый строитель, который так дорожил своей семьей на «материке», что готов был на всё, лишь бы вернуться?
Семен лежал на спине, закинув руки за голову. Его глаза были открыты, он смотрел в потолок с выражением мрачного безразличия. Семен всегда держался особняком, всегда знал больше других. Его цинизм мог быть идеальным прикрытием для работы на администрацию.
Андрей перевел взгляд на Стаса. Тот забился в самый угол своей шконки, подтянув колени к подбородку. Его трясло. Стас был самым слабым среди них, самым уязвимым. Таких легче всего сломать, пообещав лишнюю пайку или защиту от избиений.
— Ну что, инженер? — вдруг раздался голос Семена. Он не пошевелился, только голос его, сухой и холодный, разрезал тишину. — Доигрались в партизан?
Андрей не ответил. Он смотрел вниз, на проход, заваленный грязным снегом. И тут его взгляд зацепился за деталь, которую он не должен был заметить.
В проходе, прямо напротив кровати одного из них, на полу блестело небольшое влажное пятно. Оно не было похоже на талый снег. У него был странный, желтовато-коричневый оттенок и специфический радужный отлив, какой бывает у нефтепродуктов или агрессивной химии.
Андрей медленно, стараясь не привлекать внимания, скользнул взглядом выше — на сапоги, стоящие у края шконки.
На правом сапоге, прямо на подъеме, расплывалось свежее, еще не просохшее пятно. Темная, маслянистая жидкость въелась в пористую кожу дешевого спецобувного ботинка.
Это был «замедлитель» С-3. Тот самый концентрат из канистры Сергея.
Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Этот состав невозможно было найти нигде в лагере, кроме запертого склада ГСМ и того самого бака-дозатора на вершине БСУ, в который Андрей вылил его пятнадцать минут назад. Брызги. Когда он переворачивал канистру, пара капель сорвалась с горлышка из-за порыва ветра.
Тот, кто стоял внизу, в тени конструкций, и следил за каждым его движением, не просто видел диверсию. Он стоял слишком близко. Настолько близко, что капля яда упала на его обувь.
Андрей поднял глаза на владельца сапог.
Это был Стас. Тот самый тихий, вечно напуганный Стас, который жаловался на крошащиеся зубы и которого «не было в бараке», когда они обсуждали план.
Стас почувствовал взгляд Андрея. Он медленно повернул голову. В его глазах больше не было страха. Там было что-то другое — смесь глубокой, застарелой обиды и лихорадочного, безумного торжества. Он не отвел глаз. Он смотрел на Андрея почти с вызовом, и на его бледных губах появилась едва заметная, кривая ухмылка.
«Он следил за нами до самого конца», — понял Андрей. — «Он не просто донес Шраму заранее. Он пошел следом в темноте. Он видел, как Сергей передавал канистру. Он видел, как я карабкался по лестнице. Он ждал этого момента. Ждал, чтобы продать нас подороже».
Андрей почувствовал ярость — чистую, обжигающую, как концентрированная щелочь. Ему хотелось вцепиться в горло этого ничтожества, вытрясти из него жизнь прямо здесь, на глазах у всех.
Но он заставил себя остаться на месте.
Шрам сказал, что завтра пуск. Шрам сказал, что Андрей будет стоять на опоре.
Если он убьет Стаса сейчас, его пристрелят на месте. И тогда план Сергея — их единственный шанс разрушить этот ад — погибнет вместе с ним. Мост останется стоять, Виктор Николаевич получит свой триумф, а тела сотен таких, как Сергей, будут вечно гнить в бетоне.
Стас медленно наклонился и аккуратно, почти любовно, вытер пятно химии с сапога краем своей грязной простыни. Затем он снова посмотрел на Андрея и приложил палец к губам. «Тсс».
— Спите, Андрей Викторович, — прошептал Стас. Его голос больше не дрожал. — Завтра будет великий день. Самый важный день в вашей жизни.
Андрей отвернулся к стене. Его трясло, но теперь это была не дрожь страха. Это была вибрация. Та самая, которую он рассчитывал для моста. Резонанс.
Он нащупал под матрасом блокнот Лизы. В темноте он не видел рисунков, но чувствовал пальцами текстуру бумаги.
«Ты не просто стукач, Стас», — подумал Андрей, закрывая глаза. — «Ты — лишний вес. Та самая погрешность в расчетах, которую я не учел. Но мост... мост не прощает ошибок. Ни моих, ни твоих».
В лесу за окном снова завыли волки. Или это были собаки, которые наконец-то подали голос, почувствовав, что хозяин доволен жатвой. Андрей лежал неподвижно, слушая, как в тишине барака Стас методично, скрип за скрипом, ворочается на своей койке, предвкушая завтрашнюю награду.
Паранойя сменилась ледяным, прозрачным планом. Андрей знал координаты. Он знал состав бетона. И теперь он знал имя предателя.
Точка кипения была пройдена. Дальше была только деформация.
Глава 11. «Точка кипения»
Запись из дневника:
«Инженерное дело всегда идет рука об руку с экономикой. Мы считаем стоимость кубометра бетона, тонны арматуры, амортизацию строительной техники. Любой проект — это баланс между прочностью и выгодой. Но здесь, на объекте «Створ-17», я впервые столкнулся с прикладной бухгалтерией человеческих костей.
Вчера я видел расчетные ведомости. Это безупречная математика рабства. Оказывается, каждый наш вздох имеет свою цену, аккуратно занесенную в гроссбух «Магистрали». Нам выставляют счета за воздух, которым мы дышим в этой глухомани, за калории в пустой каше, за износ спецодежды, которая давно превратилась в ветошь. Мы — биомеханические узлы, чья аренда обходится компании подозрительно дорого.
Человек как расходный материал — концепция не новая, но здесь она доведена до абсолюта. Система выстроена так, чтобы ты никогда не вышел в "ноль". Твой долг растет быстрее, чем ты успеваешь забивать сваи. Это как бесконечная дробь, где в знаменателе твои силы, а в числителе — их аппетиты.
Я всегда думал, что свобода — это философское понятие, состояние духа. Здесь я понял: у свободы есть очень точный, до копейки выверенный ценник. И по какому-то дьявольскому закону местной арифметики, этот ценник всегда ровно на один рубль выше того, что ты способен заработать за всю свою жизнь. Мы не просто строим мост. Мы оплачиваем собственное присутствие в аду, и этот кредит — пожизненный».
Утро после гибели Сергея не принесло облегчения. Оно выползло из-за черных зубцов тайги серым, липким туманом, который пах сырым бетоном и застоялой гарью. Лагерь не замер в трауре — объект «Створ-17» не признавал права на паузы. Смена началась по расписанию, но ритм стройки изменился: он стал каким-то лихорадочным, рваным. Люди работали молча, стараясь не поднимать глаз, словно каждый опасался увидеть в соседе того самого предателя, из-за которого ночная тишина захлебнулась в крике.
Андрей стоял в очереди к «конторе» — вагончику администрации, обитому листами оцинкованного железа. Очередь двигалась медленно. Десять человек, оставшихся от их бригады, переминали сапогами тяжелую, полузамерзшую грязь. Грязь здесь была везде: она въедалась в поры кожи, в ткань роб, в сами мысли.
— 014-й, заходи! — рявкнул охранник у двери. Это был не «спец» в черном, а обычный лагерный вертухай, но сегодня даже он выглядел взвинченным.
Внутри вагончика было неестественно жарко. Работал мощный электрический калорифер, от которого по помещению расплывался запах поджаренной пыли. За столом, заваленным папками с логотипом «Магистрали», сидел Громов — расчетчик с одутловатым, бесцветным лицом. Он что-то быстро печатал на ноутбуке, и звук клавиш в тишине вагончика казался стрекотом пулемета.
— Садись, Карпов, — не поднимая глаз, бросил Громов. — Поздравляю с окончанием квартала. Мы подвели промежуточные итоги.
Он пододвинул к краю стола узкую полоску бумаги — термопринт, похожий на магазинный чек, только бесконечно длинный. Андрей взял его. Пальцы, всё еще хранившие ледяной холод лестницы бетоносмесительного узла, мелко дрожали.
— Ознакомься. Здесь всё согласно твоему контракту, пункт четыре — «Расходы на обеспечение жизнедеятельности специалиста в условиях Крайнего Севера».
Андрей начал читать. В первой строке значилась цифра, которая в любой другой ситуации заставила бы его сердце подпрыгнуть от радости: «Начислено за инженерно-проектные работы (категория А): 550 000 рублей».
Больше полумиллиона. За три месяца. В Омске ему пришлось бы работать год, чтобы увидеть такие деньги. Но радость не пришла. Она умерла, едва он перевел взгляд на следующий блок, озаглавленный сухим словом «Удержано».
Список был составлен с бухгалтерским изяществом палача:
Транспортировка к месту проведения работ (спецборт, тариф «Экспедиция Плюс»): 180 000 руб. (Андрей вспомнил дребезжащий Ми-8, где они сидели на ящиках с оборудованием).
Аренда специализированного комплекта зимней одежды (износ 100%): 45 000 руб. (Его заношенная, вечно сырая куртка стоила как хороший итальянский костюм).
Питание (рацион «Профи-Север» с учетом логистических надбавок): 135 000 руб. (Пустая каша и чай с привкусом солярки по цене ресторана в центре Москвы).
Амортизация жилого фонда и санитарное обслуживание: 90 000 руб. (Место на железной шконке в бараке, где из щелей дуло так, что иней выступал на стенах).
Использование лицензионного ПО и вычислительных мощностей компании: 60 000 руб. (Старый ноутбук, который зависал при каждом расчете).
Андрей сглотнул. Внизу списка, жирным шрифтом, была добавлена последняя строка, вписанная, казалось, еще более свежими чернилами:
Штраф за коллективное нарушение режима безопасности (инцидент 12.03, сектор Юг): 150 000 руб.
Андрей поднял глаза на Громова. — Что это за штраф? — его голос сорвался на шепот. — Какое нарушение?
— Групповое, — Громов наконец посмотрел на него. В его глазах не было злобы, только скука человека, который объясняет прописные истины идиоту. — Твой куратор, Березин, нарушил протокол. Согласно пункту 8.2 контракта, в случае предательства или грубого нарушения режима со стороны персонала охраны, финансовая ответственность распределяется на всех лиц, находившихся в зоне его ответственности. Ты с ним контактировал чаще других. Скажи спасибо, что тебя не вывели в лес вместе с ним. Компания понесла убытки, восстанавливая систему безопасности. Кто-то должен платить.
Андрей снова посмотрел в листок. «ИТОГО К ВЫПЛАТЕ: минус 110 000 рублей».
Минус. Он не просто работал бесплатно. Он задолжал «Магистрали» стоимость еще двух месяцев своей жизни только за то, чтобы выйти в ноль. Это была безупречная, математически выверенная западня. Цифровая удавка, которая затягивалась тем туже, чем больше он старался.
— Вы не можете этого сделать, — прошептал Андрей, чувствуя, как вагончик начинает плыть перед глазами. — Это рабство. Я инженер, я выполнил все расчеты Опоры №3...
— Ты — ресурс, Карпов. Дорогостоящий, но ресурс, — Громов зевнул и потянулся за следующей папкой. — И, кстати, о расчетах. У меня для тебя новость. Можешь немного расслабиться. У Виктора Николаевича возникли «неотложные дела государственного значения» в столице. Визит комиссии и торжественный ввод моста в эксплуатацию переносится.
Андрей замер. — На сколько?
— На неделю. Семь лишних дней, Карпов. Радуйся. У тебя есть время еще раз всё проверить. Хотя, учитывая твой отрицательный баланс, эта неделя просто добавит тебе еще пару десятков тысяч долга за питание. Распишись вот здесь.
Громов пододвинул лист о пролонгации контракта «в связи с невозможностью погашения задолженности по логистическим расходам».
Андрей смотрел на ручку. В голове всплыла запись из его собственного дневника. У свободы есть точный ценник, и он всегда на рубль выше того, что ты можешь заработать. Это не было метафорой. Громов только что подтвердил это с помощью принтера и бумаги.
— Если я не подпишу? — спросил Андрей.
Громов посмотрел на него как на покойника. — Тогда мы аннулируем твою страховку и право на нахождение в жилом модуле. Тебя выселят за периметр сегодня вечером. В тайгу. Без куртки — она ведь принадлежит компании. Выбирай, инженер.
Андрей взял ручку. Металл был холодным, как лед на реке. Он поставил размашистую, неровную подпись. Семь дней. Виктор Николаевич задерживается на неделю.
С одной стороны, это была пытка — лишняя неделя в этом аду, среди теней и подозрений. Но с другой... его расчеты резонанса. Саботаж с бетоном. Семь дней — это время, за которое «замедлитель» может сделать свою работу незаметно. Это время, которое нужно Татьяне, если она действительно ищет его.
— Свободен, 014-й, — Громов забрал лист. — Иди работай. И не вздумай больше шептаться по углам. Стас очень внимательно следит за дисциплиной в вашем бараке. Теперь это его официальная обязанность. За доппаек и списание части долга.
Андрей вышел из вагончика. Холодный воздух ударил в лицо, но он его не почувствовал. Он смотрел на мост, который возвышался в тумане как скелет огромного доисторического зверя. Семь дней.
Теперь это была не просто стройка. Это была гонка. Между его долгом, который рос с каждой секундой, и резонансом, который должен был разрушить эту долговую яму раз и навсегда.
Он почувствовал, как в кармане куртки лежит карандаш. Его единственное оружие. Он понял: «Магистраль» — это капкан, но у любого капкана есть пружина. И он знал, как заставить эту пружину лопнуть.
Вечерняя столовая напоминала чрево выпотрошенного стального кита. Длинные ряды столов, обтянутых липкой, серой клеенкой, уходили в полумрак. Над головой надсадно гудела и мигала единственная живая люминесцентная лампа, заливая всё вокруг мертвенным, синюшным светом. В воздухе стоял неистребимый, въедливый запах вареной капусты, хлорки и застарелого мужского пота — тяжелый дух неволи, который не выветривался даже в сорокаградусные морозы.
Андрей сидел в самом углу, привалившись спиной к холодной стене. Перед ним остывала алюминиевая миска с серой жижей. После визита в «контору» к Громову еда казалась пеплом. Мысль о том, что он, ведущий инженер с золотым дипломом, официально признан «отрицательным активом», жгла сильнее, чем мороз на переправе. «Минус сто десять тысяч», — эта цифра пульсировала в висках. Стоимость его жизни была аккуратно вычтена из стоимости его проезда, еды и спецодежды. Он не просто работал бесплатно — он оплачивал право быть рабом.
Он был последним. Остальные рабочие уже разошлись по баракам, волоча ноги от усталости. Тишину нарушал только редкий лязг металла на кухне и завывание ветра в вентиляционной трубе.
Она подошла почти бесшумно. Андрей заметил лишь белое пятно, возникшее на периферии зрения. Алина, медсестра из лагерного медпункта, выглядела странно в этом интерьере. На ней был застиранный белый халат, наброшенный поверх тяжелого ватника, и косынка, скрывающая волосы. В руках она держала мокрую, пахнущую едкой дезинфекцией тряпку.
Она начала протирать соседний стол, медленно, круг за кругом, приближаясь к нему.
— Не ешь это, Карпов, — тихо, почти не разжимая губ, произнесла она. — Сегодня в крупу опять попала какая-то дрянь со склада ГСМ. Отравишься — ко мне не приходи, адсорбентов в аптечке всё равно нет. Только активированный уголь и молитвы.
Андрей поднял на неё тяжелый, воспаленный взгляд. — Какая разница, Алина? Громов сегодня ясно дал понять: я здесь инвентарь. А инвентарь не травят, его просто списывают, когда он ломается.
Алина остановилась. Её лицо, обычно бледное и безучастное, вдруг дрогнуло. Она сделала шаг ближе, имитируя интенсивную уборку его стола. Запах хлорки от её тряпки ударил в нос, вытесняя вонь столовой.
— Ты видел сегодня очередь в контору? — прошептала она, склонившись так низко, что её губы оказались почти у его уха. — Каждый квартал они разыгрывают этот спектакль. Дают вам расчетки, чтобы вы поняли: выхода нет. Чтобы сломать волю. Я здесь год, Андрей. Я видела три «большие ротации».
— И что? — Андрей сжал кулаки под столом. — Тех, кто отработал, увозят вертолетом. Я сам видел вертушку в прошлом месяце.
Алина горько усмехнулась. Этот звук, похожий на хруст сухого льда, заставил Андрея вздрогнуть. — Вертолет действительно прилетает. Садится на дальнюю площадку, за лесом, чтобы из бараков не было видно. Я дежурила в ту ночь в медпункте. Из него выходят новые «номера» — такие же, как ты, с горящими глазами и мечтами о больших деньгах. А обратно... обратно грузят только почтовые мешки.
Она на мгновение замерла, глядя в темное окно, где в паре километров отсюда в небо вгрызались краны Опоры №3. — Документы, Карпов. Трудовые книжки, личные вещи, телефоны. Всё, что нужно, чтобы на «материке» их семьи получили извещение: мол, уволился, расчет получил наличными, уехал в неизвестном направлении. Самих людей никто не увозит.
Она обернулась к нему, и в её глазах Андрей увидел бездонную, черную пустоту. — Здесь не бывает дембеля, инженер. Здесь бывает только бетон. Для Виктора Николаевича вы — не люди, вы — кубометры заполнения. Как только мост будет сдан, объект «Створ-17» должен исчезнуть. Чисто и аккуратно. Без лишних ртов и свидетелей.
Андрея пробил озноб. Слова медсестры ложились на его собственные расчеты, как финальные детали в пазл катастрофы.
— Виктор Николаевич задерживается на неделю, — хрипло произнес он. — Громов сказал, «неотложные дела».
— Это не задержка, — Алина резко сжала тряпку, из которой на клеенку потекла мутная вода. — Это финал. Перед приездом хозяина они всегда проводят «инвентаризацию». Зачищают медпункт, убирают тех, кто слишком много знает или слишком часто задает вопросы. У тебя нет недели, Андрей. Как только бетон в твоей опоре схватится до критической отметки, ты станешь не нужен. Тебе не простят Сергея. И Стас... он ведь не просто так за тобой ходит.
Она быстро оглянулась на дверь. В коридоре послышался смех охраны. Время истекало.
Алина сунула руку в глубокий карман ватника и вытащила сложенный вчетверо, пожелтевший лист плотной бумаги. Положила его на край стола и тут же накрыла своей тряпкой, словно вытирая пролитый суп.
— Вчера начальник охраны «засиделся» у нас в процедурке. Расслабился. Я успела вытащить это из его планшета и сделать копию, пока он спал. Это актуальная карта обходов и постов.
Андрей накрыл её ладонь своей. Бумага была теплой, почти горячей. — Зачем ты это делаешь? Тебя же убьют, если узнают.
Алина выпрямилась. Её взгляд снова стал холодным и отстраненным, маска медсестры вернулась на место. — Потому что я врач, Карпов. И я хочу хотя бы один раз выписать рецепт, который спасет жизнь, а не просто скроет симптомы агонии. Там, на карте, отмечена старая просека. Собаки туда не ходят — там болота, они вязнут. Тепловизоры на вышках дают слепую зону из-за тумана от реки. Это твой единственный шанс. Если твой мост действительно споет то, что ты обещал — уходи через болота. Не жди вертолета. Его не будет.
В дверях столовой показался грузный силуэт охранника. — Эй, в белом! Заканчивай там, — гаркнул он, лениво похлопывая дубинкой по бедру. — Работяге пора в люлю, завтра бетонная смена.
Алина мгновенно изменилась. Она грубо смахнула остатки каши с его стола прямо на пол. — Доедай быстрее, 014-й, — громко сказала она, играя роль сварливой обслуги. — Вечно за вами, инженерами, подтирать приходится. И зайди завтра за витаминами, вид у тебя — краше в гроб кладут.
Она ушла, оставив на столе мокрый, пахнущий хлоркой след. Под ладонью Андрея лежал его смертный приговор и его единственный пропуск на волю. Семь дней превратились в три. Арифметика рабства сошлась с геометрией побега.
Он встал, пряча карту в рукав робы. В голове, перекрывая гул лампы, уже рождался звук — низкий, вибрирующий гул резонанса, который завтра должен был разорвать этот бетонный капкан. Точка кипения была пройдена. Теперь начинался взрыв.
Путь от столовой до барака занял вечность. Каждый шаг по обледенелому настилу отзывался в позвоночнике тупым ударом. Лист бумаги, спрятанный в рукаве, казался раскаленным клеймом. Андрей чувствовал его вес, его текстуру, его запах — едкий аромат дезинфекции и надежды, который Алина передала ему вместе со схемой.
На улице выла пурга, забивая глаза колючей снежной крошкой, но внутри Андрея было еще холоднее. Он знал, что сейчас войдет в пространство, где стены имеют уши, а тишина — глаза.
Дверь барака, всё еще перекошенная после ночного налета, пропустила его внутрь с натужным скрипом. Воздух здесь был таким густым и спертым, что его хотелось раздвигать руками. Лампа над входом тускло освещала проход. Большинство рабочих уже лежали, уткнувшись в серые подушки, но Андрей кожей чувствовал — никто не спит по-настоящему. Все ждали.
Он прошел к своей шконке, стараясь сохранять походку человека, окончательно раздавленного цифрами из расчетного листка. Сутулые плечи, опущенная голова, шаркающий шаг.
Стас сидел на своей кровати прямо напротив. Он не просто сидел — он ждал. В руках у него был кусок черствого хлеба, который он медленно, крошка за крошкой, отправлял в рот, не сводя глаз с Андрея. В его взгляде больше не было того затравленного выражения «слабого звена». Теперь это был взгляд надсмотрщика, который наконец-то получил право распоряжаться чужой участью.
— Долго ты сегодня, инженер, — прошамкал Стас, не переставая жевать. — Витамины у медсестрички забирал? Или задерживали где?
Андрей молча сел на край кровати, чувствуя, как листок в рукаве неприятно шуршит при каждом движении. Нужно было действовать быстро, но без суеты. Любой лишний жест — и Стас вцепится в него, как клещ.
— Громов сказал, что я должен компании сто десять тысяч, — глухо ответил Андрей, глядя в пол. — За витамины мне тоже, наверное, выставят счет. Как за деликатесы.
Стас понимающе хмыкнул, и в этом звуке послышалось торжество. — Система, Андрей Викторович. Против неё не попрешь. Я вот подписал всё сразу. И знаешь — на душе легче стало. Порядок — он ведь в голове начинается.
Андрей не ответил. Он начал медленно расшнуровывать ботинки, используя этот момент, чтобы осмотреть конструкцию кровати. Он знал этот барак не просто как жилец, а как инженер. Типовой проект модульного жилья для спецконтингента. Стальной каркас, обшивка из прессованной стружки, пустотелые стойки.
Его внимание привлек узел сопряжения верхней рамы кровати с несущей вертикальной стойкой. Там, согласно чертежам, которые он видел мельком в ПТО, должен был находиться технологический зазор для компенсации температурных расширений. Металл барака постоянно «гулял» от разницы температур: минус сорок снаружи, плюс восемнадцать внутри.
Он заметил, что нащельник — тонкая полоска оцинковки, прикрывающая стык — чуть отошел. Достаточно, чтобы просунуть туда сложенный лист бумаги.
Но Стас не отводил глаз. Стукач чувствовал напряжение Андрея. Он словно ловил невидимые эманации страха, витавшие вокруг инженера.
— Ты чего дерганый такой? — Стас встал и сделал шаг к нему. — Руки дрожат. Плечо болит после приклада? Дай гляну, может, перелом.
Он протянул руку, и Андрей понял: это проверка. Стас хочет прощупать его, найти то, что спрятано под робой.
— Оставь меня, Стас, — Андрей резко вскинул голову, и в его глазах на мгновение вспыхнула та самая ярость, которая родилась в столовой. — Уйди к черту. У меня нет сил на твои нежности.
Стас замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись холодной подозрительностью. — Ну-ну. Не кипятись. Мы же в одной лодке. Просто присматриваю за тобой... по старой дружбе.
Стас медленно вернулся на свою шконку, но продолжал наблюдать, прищурившись. Андрей понял: прямо сейчас спрятать карту не получится. Стас ждет момента.
«Ладно», — подумал Андрей. — «Сыграем в твою игру».
Он лег на кровать, демонстративно отвернувшись к стене. Листок бумаги в рукаве жег кожу. Прошло полчаса. Час. Барак наполнился тяжелым храпом, чьим-то стоном во сне и воем ветра снаружи. Стас всё еще не спал. Андрей слышал его ровное, выжидающее дыхание.
Андрей начал действовать. Он не стал тянуться к стойке руками. Вместо этого он начал ворочаться, имитируя приступ боли в избитом плече.
— У-ух... — негромко простонал он, перекатываясь на бок так, чтобы его спина закрыла обзор Стасу.
В этот момент он вытащил карту из рукава и зажал её между пальцами. Его рука, якобы ища опору, легла на верхнюю перекладину кровати. Пальцы нащупали щель за нащельником.
Металл был ледяным. Андрей чувствовал, как за этой полоской оцинковки гуляет сквозняк — там была полость, уходящая прямо в стенную панель. Идеальное место. Но зазор был слишком узким. Листок не проходил.
«Давай же, физика, не подведи», — взмолился он про себя.
Он вспомнил, что барак отапливается неравномерно. Прямо под полом в этом месте проходила труба теплотрассы, а сверху, из щели в потолке, шел холодный воздух. Металл должен был иметь микродеформацию. Андрей нажал на перекладину всем весом своего тела, имитируя попытку поудобнее устроиться на узком матрасе. Раздался легкий, почти неслышный скрип.
Стас мгновенно приподнялся на локте. — Карпов? Чего не спится?
— Плечо... — прохрипел Андрей, не оборачиваясь. — Горит всё. Как будто гвоздь забили.
— Терпи, инженер. Завтра на смене забудешь.
Стас снова лег. В этот короткий момент, когда давление его веса чуть расширило зазор, Андрей молниеносным движением втиснул сложенную карту в щель. Бумага ушла глубоко, зацепившись за внутренний выступ профиля. Он почувствовал, как она исчезла в пустоте стойки.
Он отпустил перекладину. Металл с едва заметным щелчком вернулся в исходное состояние, намертво зажав схему внутри конструкции. Теперь, чтобы достать её, нужно было либо знать точный угол нажатия, либо разбирать всю койку.
Андрей выдохнул. Его сердце колотилось так, что, казалось, Стас должен его услышать.
— Всё, утихомирился? — подал голос стукач.
— Сплю я, — ответил Андрей.
Он лежал, глядя на темную стену барака, и чувствовал, как паранойя отступает, сменяясь ледяным расчетом. Стас мог следить за каждым его вздохом, мог обыскать его вещи, когда он уйдет на смену, мог даже заставить его раздеться. Но Стас не был инженером. Он видел барак как коробку с нарами, а Андрей видел его как живой, дышащий механизм, полный тайников и векторов напряжения.
Карта была в безопасности. Но барак стал для него камерой, в которой он заперт с убийцей.
«Семь дней», — думал Андрей, закрывая глаза. — «У меня есть три дня, пока бетон не схватится. И один шанс на то, что Алина не ошиблась».
Сквозь сон он услышал, как Стас всё-таки встал, подошел к его кровати и долго стоял рядом, вглядываясь в темноту. Андрей заставил себя дышать ровно и глубоко, хотя всё его нутро кричало от желания вскочить и ударить этого человечка в лицо.
Стас постоял минуту, хмыкнул и вернулся к себе.
В эту ночь Андрею снился не мост. Ему снилась Опора №3, внутри которой, вместо арматуры, были замурованы тысячи расчетных листков с отрицательным балансом. И каждый листок пел голосом Сергея, призывая резонанс, который должен был очистить эту землю от лжи.
Точка кипения осталась позади. Теперь в бараке, среди запаха хлорки и предательства, созревал взрыв. И Андрей Викторович Карпов был его детонатором.
Глава 12. «Сквозь бурю»
Запись из дневника:
«В термодинамике есть понятие теплопроводности — способности материи передавать энергию от нагретых участков к холодным. Вселенная стремится к равновесию, а равновесие в нашем случае — это абсолютный ноль. Жизнь, если отбросить поэзию и метафоры, — это всего лишь энергозатратный и крайне хрупкий процесс поддержания температуры в тридцать шесть и шесть градуса внутри белковой оболочки. Мы — крошечные тепловые аномалии в бесконечном океане ледяного хаоса.
В Восточной Сибири холод перестает быть просто погодным явлением. Он становится агрессивной средой, силой, которая активно поглощает твое существование. Каждую секунду окружающий мир пытается выровнять твой внутренний градиент, забрать те жалкие крохи тепла, что вырабатывает сердце, и растворить их в бесконечном пространстве тайги.
В ПТО мы неделями высчитывали теплоизоляцию труб и кабельных трасс, чтобы они не лопнули при критических нагрузках. Мы подбирали толщину минеральной ваты, рассчитывали коэффициент расширения стали, ставили греющие кабели. Мы делали всё, чтобы бетон в опорах не превратился в ледяную кашу до того, как наберет прочность. Но никто, ни один проектировщик "Магистрали", никогда не считал изоляцию человеческой души. В смету объекта «Створ-17» не заложен коэффициент моральной стойкости.
Я понял это только здесь, глядя в серые лица рабочих. При минус сорока пяти градусах человечность замерзает первой. Это происходит почти незаметно: сначала кристаллизуется жалость, потом застывает совесть, и в конце концов всё твое "я" превращается в тонкое, хрупкое стекло. Ты продолжаешь двигаться, дышать, даже работать, но внутри ты уже не человек, а хрустальная имитация. Одно неловкое движение, один резкий удар — и ты разлетишься на миллион острых, неживых осколков.
Главное в этой буре — не разбиться. Удержать внутри эти тридцать шесть и шесть, чего бы это ни стоило. Потому что, если погаснет этот маленький внутренний очаг, все расчеты, чертежи и планы побега станут просто мусором, который завтра занесет снегом».
Снаружи ревел «черный буран» — редкое и страшное явление, когда ветер достигает такой силы, что поднимает с земли не только свежий снег, но и тяжелую ледяную крошку вместе с частицами грунта. Звук за тонкими стенами барака больше не напоминал завывание ветра; это был слитный, низкочастотный ров, похожий на гул реактивного двигателя или на крик самой земли, с которой заживо сдирают кожу.
Внутри барака царил полумрак, изъеденный страхом. Андрей сидел на своей шконке, вцепившись пальцами в край матраса. Планшет с картой, извлеченный из тайника в стойке кровати, уже был спрятан во внутренний карман робы, прижат к самому телу. Рядом, почти не дыша, замерли Михалыч и Семен. Они ждали сигнала.
Последние три дня превратили жизнь на объекте «Створ-17» в концентрированный кошмар, лишенный пауз на сон.
Все началось семьдесят два часа назад, когда Андрей во время утренней проверки увидел, что Опора №3 начала «плакать». Из микротрещин в бетоне, которые еще вчера были едва заметными нитями, поползла густая, бурая жижа. Химический коктейль, замешанный Андреем, вступил в непредсказуемую реакцию с присадками «Магистрали». Бетон не просто не схватывался — он медленно разлагался изнутри, превращаясь в рыхлую, ядовитую массу. Для любого инженера это было бы профессиональным фиаско, но для Андрея это было начало его личного возмездия. Конструкция становилась миной замедленного действия, и времени до взрыва оставалось всё меньше.
На второй день паранойя в лагере достигла апогея. Стас, окончательно вошедший в роль хозяйской ищейки, нашел тайник в бараке №4. Там не было карт или планов диверсий — всего лишь заточка из арматуры и пара пачек «левого» курева, но этого хватило, чтобы спустить псов. Обыски стали тотальными. Охрана переворачивала нары, потрошила матрасы, заставляла людей раздеваться догола на ледяном полу. Стас ходил между рядами, вглядываясь в лица с такой жадностью, словно надеялся выпить из них правду. Андрей чудом сохранил карту — в тот момент она еще была в полости металлической стойки, которую Стас, не будучи инженером, счел монолитной.
А сегодня утром по громкой связи раздался сухой, лязгающий голос начальника сектора: «Внимание всем подразделениям. График изменен. Виктор Николаевич прибудет на объект через двадцать четыре часа. Ввод моста в эксплуатацию — завтра в полдень. Списки на премирование и... на ротацию будут утверждены лично».
Слово «ротация» прозвучало как выстрел в затылок. Андрей вспомнил шепот Алины в столовой: «Вертолет увозит только документы».
— Пора, — выдохнул Семен. Его голос, обычно хриплый и наглый, сейчас звучал сухо и деловито.
Семен, бывший заключенный, видевший виды и знавший цену человеческой жизни в этих широтах, за последние дни странным образом сблизился с Андреем. Он не задавал лишних вопросов, когда Андрей чертил на обрывках бумаги странные схемы, накладывая график температур на карту караульных постов. Семену нужен был мозг инженера, чтобы выйти, а Андрею — звериное чутье Семена, чтобы выжить. Третьим был Михалыч. Старый прораб просто не мог остаться — он знал, что его фамилия в списке на «ротацию» стоит первой из-за возраста и подорванного здоровья.
Они выскользнули из барака в тот момент, когда охранники на вышке спрятались в застекленные будки, пытаясь спастись от ярости бурана.
Первый шаг за порог был подобен удару в грудь. Воздух исчез. Вместо него в легкие ворвалась ледяная взвесь, перехватывающая дыхание. Андрей мгновенно потерял ориентацию. Барак, стоявший в двух метрах за спиной, растворился в белой кипящей мгле.
— За фал! — крикнул Семен, но ветер сожрал звук.
Они заранее связали себя обрывком нейлонового троса. Андрей чувствовал рывки на поясе — впереди шел Семен, сзади — Михалыч. Это была единственная нить, удерживавшая их в мире живых.
Они двигались к периметру, ориентируясь по памяти и внутреннему счетчику шагов. Андрей вел их к участку у реки, который он вычислил с математической точностью. Это была «слепая зона».
— Здесь! — Андрей потянул трос, заставляя группу остановиться у края высокого обрыва над Витимом.
Техническая деталь была безупречной. Согласно карте Алины, здесь стояли новейшие тепловизоры с активным охлаждением матрицы. Но Андрей знал то, чего не учли проектировщики системы безопасности «Магистрали». Из-за сильного мороза и близости незамерзающей из-за быстрого течения реки здесь возникала мощная температурная инверсия. Слой ледяного воздуха от бурана прижимался к самой земле, а над рекой висел чуть более теплый, насыщенный влагой туман. Эти слои создавали эффект зеркала для инфракрасного излучения. На экранах охраны в этот момент всё пространство под обрывом должно было выглядеть как ровное серое пятно — тепловой шум, который автоматика списывала на помехи от воды.
Они начали спуск. Ноги скользили по обледенелым камням, пальцы в тонких перчатках моментально онемели, превратившись в бесполезные деревянные отростки. Ветер пытался оторвать их от скалы, швырнуть вниз, в реку, которая внизу казалась черной пастью чудовища.
Снежная крошка летела горизонтально, сдирая кожу с открытых участков лиц. Андрей чувствовал, как на ресницах мгновенно намерзает лед, склеивая веки. Каждый вдох был битвой. Холод перестал быть просто ощущением; он стал физической преградой, стеной, которую нужно было проламывать плечом.
Они пересекли полосу отчуждения — пространство, где под снегом скрывались датчики движения и сейсмодатчики. Андрей рассчитал и это: «черный буран» создавал такие вибрации почвы, что чувствительность сенсоров была загрублена до минимума, иначе система давала бы ложные срабатывания каждую секунду. Стихия, которая должна была их убить, стала их единственным союзником.
Когда под ногами наконец почувствовалась не ровная поверхность лагерного плаца, а неровные кочки и поваленные стволы деревьев, Андрей понял — они за периметром.
Он обернулся. Лагерь исчез. Не было больше ни вышек, ни прожекторов, ни Опоры №3, ни его прошлого. Была только белая стена, стоявшая между ним и всем миром.
— Мы вышли... — прошептал Михалыч, свалившись на колени прямо в сугроб. Его голос был едва слышен за ревом ветра.
— Мы не вышли, — Семен дернул трос, заставляя старика подняться. — Мы только вошли. Теперь начинается настоящий цирк.
Андрей прижал руку к груди, чувствуя через слои одежды твердый прямоугольник смартфона и бумагу карты. Впереди была тайга — бескрайнее, равнодушное пространство, которому было плевать на инженерные расчеты, на Виктора Николаевича и на человеческие жизни.
Ужас перед этой мощью на мгновение парализовал его. Он, человек цифр и логики, вдруг осознал, что их побег — это не расчет, а самоубийственный прыжок в пустоту. Буран не просто закрывал их от охраны; он стирал их из реальности. В этой белой стене не было направлений, не было верха и низа. Была только воля к движению и тридцать шесть и шесть градуса внутри, которые нужно было сохранить любой ценой.
— Идем! — Семен махнул рукой в сторону, где, по его мнению, начиналась старая просека.
Они нырнули в глубину леса. Вековые лиственницы стонали под напором ветра, их крошившаяся кора летела вместе со снегом, превращая воздух в густое, колючее месиво. Андрей сделал первый шаг в неизвестность, зная одно: назад дороги нет. Там, за белой стеной, остались только бетон, долги и смерть. Здесь, впереди, была только смерть — но она хотя бы не имела инвентарного номера.
Тайга приняла их не как убежище, а как новая, еще более изощренная камера пыток. Под защитой деревьев рев «черного бурана» сменился натужным, многоголосым стоном вековых лиственниц и кедров. Ветер здесь не сбивал с ног мгновенно, но он завихрялся, создавая непредсказуемые воронки, и обрушивал сверху целые пласты наметенного снега.
Они шли уже три часа, хотя само понятие времени в этой белой кипящей мгле стерлось. Андрей чувствовал только ритмичные рывки троса на поясе. Впереди, как призрачный ледокол, ломал наст Семен. Сзади, всё тяжелее и прерывистее, дергал Михалыч. Андрей слышал его дыхание даже сквозь вой ветра — это был свистящий, натруженный звук, похожий на работу старых, проржавевших мехов.
— Еще... немного... — доносилось сзади в редкие минуты затишья. — Только бы... за сопку...
Андрей оборачивался, но видел лишь расплывчатый силуэт в серой робе, залепленный снегом так, что человек казался ожившим сугробом. Лицо Михалыча превратилось в ледяную маску: брови и ресницы обросли тяжелым инеем, кожа приобрела пугающий восковой оттенок. Старик держался на одной лишь воле, на той самой «памяти металла», о которой Андрей писал в дневнике. Но его предел упругости был давно пройден.
Они вышли к участку, где тайга становилась особенно густой. Здесь стояли исполинские кедры, чьи раскидистые лапы удерживали на себе тонны снега, создавая под собой обманчивые зоны покоя.
— Держись правее! — крикнул Семен, оборачиваясь. Его глаза за защитными очками-сеткой блестели лихорадочно. — Под деревья не суйся!
Андрей кивнул, транслируя команду Михалычу рывком троса. Но старик, кажется, уже плохо соображал. Его движения стали механическими, зрачки не фокусировались. Он видел перед собой не смертельную ловушку, а просто опору, возможность на секунду прислониться к чему-то твердому.
В Восточной Сибири у опытных таежников есть понятие — «снежный колодец». Вокруг мощного ствола кедра, чья хвоя не дает снегу ложиться плотно, образуется пустота. Сверху она затянута тонким настом и присыпана свежим пухляком, но внутри, на глубине двух-трех метров, скрывается рыхлый, ничем не связанный «сахар». Это идеальная ловушка: коническая яма, где нет опоры, а любая попытка выбраться лишь обрушивает новые порции снежной пыли сверху.
Михалыч оступился.
Это произошло почти бесшумно. Андрей почувствовал резкий, страшный рывок троса, который едва не переломил его пополам. Он обернулся и увидел только дыру в девственно-белом снегу там, где секунду назад стоял старик. Трос, уходящий вглубь, натянулся как струна и задрожал.
— Михалыч! — Андрей рухнул на колени у края провала.
— Назад! — взревел Семен, бросаясь к нему, но было поздно.
Андрей заглянул в «колодец». На дне трехметровой ямы, зажатый между мощными корнями кедра и стеной спрессованного снега, лежал Михалыч. Он провалился головой вниз, и при падении его развернуло в узком пространстве. Теперь он лежал на спине, глубоко погрузившись в «сахарный» снег, который при каждом его движении осыпался сверху, забивая воротник, рот и глаза.
— Михалыч, хватайся! — Андрей потянул за трос, пытаясь вытащить старика, но тот лишь дернулся, и новая порция снега обвалилась прямо ему на лицо.
Старик широко открыл рот, пытаясь втянуть воздух, но вместо кислорода в его легкие ворвалась «ледяная пыль» — мельчайшая взвесь кристалликов льда, поднятая обвалом. Андрей увидел, как тело Михалыча выгнулось дугой. Это был мгновенный, неумолимый биологический процесс. При температуре минус сорок пять вдыхание такой пыли вызывает мгновенный спазм бронхов — легкие просто «закрываются», пытаясь защитить себя от холода, и человек начинает задыхаться в судороге.
На фоне предельного истощения и шока сердце старика не выдержало.
— Я спущусь! — Андрей начал сбрасывать робу, чтобы стать гибче, но тяжелая рука Семена вцепилась ему в плечо с такой силой, что хрустнули суставы.
— Стой, дурак! — Семен дернул его назад. — Посмотри на него! Посмотри!
Андрей замер. На дне ямы Михалыч перестал биться. Его руки, еще секунду назад судорожно скребущие снег, обмякли. Он лежал неподвижно, и только его глаза — большие, ясные, внезапно очистившиеся от ледяной корки — смотрели прямо вверх, на Андрея.
В этом взгляде не было ужаса. В нем было какое-то детское, глубокое непонимание. Словно Михалыч, проживший долгую, тяжелую жизнь, построивший десятки мостов и заводов, в последний миг не мог поверить, что его личный финал выглядит именно так — три метра снега, холод и двое товарищей, которые смотрят на него сверху.
— Он еще дышит, я вижу! — выкрикнул Андрей, пытаясь вырваться.
— Он вдыхает лед, Андрей! — Семен прижал его к земле, накрывая своим телом от порыва ветра. — Его легкие сейчас — это куски мороженого мяса. Если ты спустишься, ты обрушишь на него остальной наст. И сам не вылезешь. Там «сахар», опоры нет. Ты ляжешь на него вторым слоем, и через пять минут мы оба будем трупами.
Андрей смотрел вниз. Лицо Михалыча медленно исчезало под тонким слоем свежей пыли, которую наносил буран. Старик еще раз слабо дернул пальцами, словно пытался нащупать что-то в пустоте, и затих. Его взгляд остекленел, отражая тусклое, серое небо Сибири.
— Всё, — Семен достал нож и одним резким движением перерезал трос, связывающий их с Михалычем. — Уходим. Быстро. Нас заносит.
— Мы не можем его так оставить, — Андрей чувствовал, как внутри него что-то лопается. Та самая «хрустальная человечность», о которой он писал. — Семен, он же... он же живой был минуту назад.
— Здесь нет «минуту назад», инженер, — Семен схватил его за воротник и рывком поднял на ноги. Его лицо, обветренное и злое, было в сантиметре от лица Андрея. — Здесь есть только «сейчас». Сейчас ты живой. И я живой. А он — часть ландшафта. Если мы простоим здесь еще десять минут, нас не найдут даже весной. Двигай! Это приказ леса, а не твоего Седого!
Андрей позволил Семену тащить себя прочь. Он шел, спотыкаясь, не чувствуя ног, а перед глазами всё стояло лицо Михалыча на дне снежного колодца. Инженерный мозг Андрея, привыкший к логике и справедливости расчетов, бунтовал. Михалыч не был учтен в его уравнении побега как переменная, которая может просто исчезнуть в дыре в земле.
Он обернулся в последний раз. Следы у кедра уже исчезли. Буран методично и равнодушно заравнивал яму, пряча под белым саваном человека, который так хотел увидеть дом. Кедр стоял, раскачиваясь, словно огромный надгробный памятник, равнодушный к маленькой трагедии, разыгравшейся у его корней.
Андрей почувствовал, как холод добрался до самого сердца. Это не было физическое обморожение. Это было осознание того, что в этой войне со стихией и «Магистралью» правила пишутся кровью тех, кто слабее.
«Минус один», — пронеслось в голове. — «Бухгалтерия костей продолжается».
— Иди, инженер! — Семен толкнул его в спину. — И не смей оборачиваться. Лес этого не любит.
Они нырнули глубже в метель. Трос между ними теперь был короче, а груз ответственности — стократно тяжелее. Смерть Михалыча стала для Андрея той самой «критической точкой». Упругость кончилась. Теперь осталась только текучесть — холодная, текучая воля дойти до конца, даже если по пути придется превратиться в лед.
Буран взревел с новой силой, словно празднуя первую добычу. Андрей закрыл лицо рукой и сделал шаг вперед, в пустоту, где больше не было Михалыча, но всё еще оставалась Опора №3, которая ждала своего часа.
Буран достиг той стадии неистовства, когда звук перестает восприниматься слухом и превращается в тактильное давление на череп. Андрей и Семен вышли на старую просеку — узкий, едва угадываемый коридор между стенами обледенелого леса. Здесь ветер разгонялся, как в аэродинамической трубе, швыряя в лица комья жесткого, замерзшего снега.
Они остановились у поваленной лиственницы, корни которой торчали из земли, словно скрюченные пальцы мертвеца. Трос, соединявший их, был перерезан Семеном еще там, у снежного колодца Михалыча. Теперь их связывало только общее направление и животный страх перед этой белой пустыней.
Семен привалился к стволу, тяжело дыша. Его лицо, обмотанное грязным шарфом, напоминало маску мумии. Он указал рукой вперед и вправо, туда, где за пеленой снега должна была находиться ветка технической железной дороги.
— Всё, инженер, — прохрипел он, надсадно кашляя. Ледяной воздух обжигал его бронхи. — Дальше по прямой. Километров десять, не больше. Выйдем к перегону, там составы перед мостом притормаживают. Зацепимся за порожняк — и поминай как звали. Железо выведет. Оно всегда выводит.
Андрей покачал головой. Он вытащил из внутреннего кармана карту, которую Алина передала ему в столовой. Бумага, защищенная его телом, была сухой, но руки в перчатках так дрожали, что схема едва не улетела в бездну. Андрей прижал её к коре дерева.
— Нет, Семен. Посмотри. — Он ткнул пальцем в ломаную линию, уходящую влево, в сторону сопок. — Карта Алины. Здесь отмечено: железная дорога перекрыта. После случая с Сергеем там поставили дополнительные посты через каждые два километра. У них тепловизоры на мачтах, там открытое пространство — нас снимут раньше, чем мы увидим рельсы. Собаки, Семен. У путей снег плотный, там псы пройдут легко. Нам нужно уходить в сопки.
— В сопки? — Семен сорвался на крик, который тут же захлебнулся в вое ветра. — Ты спятил, «карандаш»? В сопках сейчас минус пятьдесят и снега по грудь! Мы там сдохнем через час. Зимовье? Какое зимовье? Твоя медсестричка могла нарисовать там райский сад, но по факту там будет голая скала и лед!
— Это карта охраны, Семен! — Андрей перехватил его за плечо, пытаясь достучаться сквозь пелену безумия и усталости. — Они сами обходят этот квадрат, потому что там заброшенная геодезическая база. Там есть дрова, есть печка. Это наш единственный шанс переждать буран. Если мы пойдем к путям, мы просто сдадимся Стасу на блюдечке. Он знает, что ты потянешься к «железке». Это твой инстинкт, и он его просчитал!
Семен резко оттолкнул Андрея. Его глаза, красные от лопнувших сосудов, сверкнули дикой, звериной злобой. За три дня побега и три месяца каторги в нем выгорело всё человеческое, осталось только упрямство матерого зэка, привыкшего доверять только металлу и своим ногам.
— Твои расчеты, инженер... — Семен сплюнул густую, темную слюну в снег. — Они здесь не стоят ни черта. Ты думаешь, лес — это твоя Опора номер три? Что тут можно формулу подставить и всё сойдется? Здесь нет формул. Здесь есть фарт и есть рельсы. Железо — оно твердое. По нему люди ходят. А твои сопки — это морок.
Он сделал шаг назад, растворяясь в белой мгле.
— Послушай меня! — Андрей попытался схватить его, но Семен ловко увернулся. — Мы не дойдем поодиночке! Михалыч погиб, потому что мы не досмотрели. Давай вместе, к зимовью...
— Михалыч погиб, потому что был старым и слабым, — отрезал Семен. Его голос внезапно стал ледяным и спокойным. — И ты, Андрей, тоже слабый. Ты умный, ты всё красиво нарисовал, но в лесу ты — просто мясо. Интеллигент в очках. Ты веришь бумажке, а я верю своим глазам. Я шел по этапам, когда ты еще в школу с портфелем бегал.
Он поправил лямки своего тощего сидора и посмотрел на Андрея с какой-то странной, почти жалостливой брезгливостью.
— Железо меня выведет, инженер. А твои чертежи тебя похоронят. Не поминай лихом. Если сдохнешь — хоть не мучайся долго. Садись под дерево и засыпай. Это самый легкий выход для таких, как ты.
— Семен! — крикнул Андрей, делая шаг вслед за ним.
Но Семен уже не оборачивался. Его силуэт, серый и изломанный, поглотила метель за пять секунд. Сначала исчезли очертания плеч, потом — темное пятно спины, и наконец только звук хруста снега под тяжелыми сапогами еще мгновение доносился из пустоты, пока не слился с общим стоном тайги.
Андрей остался один.
Ощущение абсолютного одиночества обрушилось на него тяжелее, чем ледяной ветер. В радиусе сотен километров не было ни одной живой души, которая не хотела бы его убить или использовать. Михалыч лежал в снежном колодце, Семен ушел навстречу пулям патрулей, а он... он стоял посреди просеки, прижимая к груди клочок бумаги.
Это была высшая точка его инженерного уединения. Теорема выживания в чистом виде.
Из уравнения исчезли все переменные. Не было больше ни «коллективной ответственности», ни помощи товарищей, ни приказов начальства. Остались только две константы: человеческое тело с его ограниченным запасом тепла и окружающая среда, стремящаяся это тепло забрать.
Андрей посмотрел на свою ладонь. Пальцы в промерзшей перчатке почти не гнулись. Холод перестал быть внешним фактором; он проник внутрь, обосновался в костях, начал замедлять мысли.
«Если Семен прав... — пронеслось в голове, — то я труп. Если права Алина — у меня есть шанс».
Он перевел взгляд на сопки, скрытые за стеной бурана. Там, в десяти километрах по пересеченной местности, лежала его единственная ставка. Десять тысяч метров. Примерно двенадцать тысяч шагов. Каждый шаг — это борьба с энтропией.
Символизм момента был почти издевательским. Ведущий инженер проекта, создатель уникального моста, теперь сам превратился в вектор на карте. Прямая линия, стремящаяся к точке «Зимовье». Если он отклонится хотя бы на градус — он не найдет избушку. Если он замедлит темп — его кровь превратится в лед.
Андрей сложил карту, аккуратно спрятал её под робу и застегнул все пуговицы до самого горла. Он не чувствовал ярости или отчаяния. Внутри установилась странная, пустая ясность — такая бывает, когда расчет закончен и ты просто ждешь ответа от процессора.
Он сделал первый шаг в сторону сопок. Потом второй.
Снег под ногами был глубоким, предательски рыхлым. Каждый раз, когда он вытаскивал ногу из сугроба, ему казалось, что земля не хочет его отпускать, засасывая в ледяную могилу. Ветер бил в левую щеку, выбивая слезы, которые мгновенно замерзали на коже колючими кристаллами.
Он шел один. Один на один с физикой смерти. Один на один с Восточной Сибирью, которая не прощает ошибок в расчетах. И в этом одиночестве была своя, пугающая свобода. Теперь никто не мог его предать, потому что предавать было некому.
— Десять тысяч шагов, — прошептал он сухими, потрескавшимися губами. — Десять тысяч.
Он не знал, дойдет ли. Но он знал точно: он не сядет под дерево. Он не станет «мясом», как предсказал Семен. Если ему суждено превратиться в лед, он превратится в него в движении, оставаясь вектором, направленным к цели, а не точкой, поставленной в конце предложения.
Буран взревел, словно пытаясь заглушить его мысли, но Андрей уже не слушал. Он считал шаги. Один. Два. Три...
За его спиной просеку медленно затягивало снегом, стирая следы Семена и его собственные. Мир исчезал. Оставалась только траектория.
Силы оставили его внезапно, словно в сложной схеме перегорел главный предохранитель. Андрей споткнулся о скрытый под снегом ствол и не смог подняться. Колени подкосились, и он рухнул лицом в обжигающий холод, чувствуя, как сознание начинает затягивать серой ледяной тиной. Буран всё еще бесновался где-то наверху, но здесь, среди густого подлеска на склоне сопки, его ярость превратилась в монотонный, убаюкивающий гул.
Он заставил себя проползти еще несколько метров, цепляясь за снег онемевшими пальцами, пока не уперся в нагромождение земли и промороженной древесины. Это была вывороченная с корнем старая лиственница. Огромный диск корневища, облепленный замерзшей глиной и камнями, образовал подобие естественного козырька, под которым скопился слой сухой хвои и относительно мягкого пухляка.
Андрей заполнил под корень, втиснулся в узкое пространство между стволом и землей. Это было похоже на неглубокую нору или на склеп. Его личный саркофаг, обшитый корой и инеем.
Здесь было тише. Ветер пролетал мимо, лишь изредка закидывая внутрь горсти колючей снежной пыли. Андрей свернулся калачиком, пытаясь уменьшить площадь теплопотери — инженерный инстинкт работал даже на грани обморока. Он чувствовал, как холод начинает свою финальную работу: конечности перестали болеть, сменившись странной, пугающей легкостью. Это была фаза, когда кровь отливает от периферии к центру, пытаясь спасти мозг и сердце.
Дрожащей рукой он залез глубоко под робу. Ткань там была едва теплой. Пальцы нащупали холодный, гладкий прямоугольник.
Смартфон.
Последние три дня в ПТО Андрей превратил в тайную операцию. Пока Стас следил за его глазами, Андрей следил за розетками. Он подзаряжал устройство короткими сессиями, по пять-десять минут, пряча его за стопками чертежей или в недрах системного блока старого сервера. Он делал это механически, почти не надеясь на практическую пользу, просто потому, что в этом мире бетона и дизеля смартфон оставался единственным артефактом его прошлой жизни. Последним связующим звеном с реальностью, где существовали кофе по утрам, горячий душ и... Лиза.
Он нажал кнопку питания.
Экран вспыхнул с невероятной, болезненной яркостью. В кромешной тьме лесного убежища этот свет показался Андрею взрывом сверхновой. Он ослепил его, заставив на мгновение зажмуриться. Когда зрение вернулось, Андрей увидел в углу дисплея цифру, которая в нынешних условиях выглядела как издевательство высшего порядка:
100%.
Идеальный заряд. Полная емкость. Квинтэссенция человеческого гения, упакованная в литий-ионный аккумулятор. Устройство было готово к работе: оно могло обрабатывать миллиарды операций в секунду, могло связаться с любой точкой планеты через спутники, могло проложить маршрут в любой мегаполис мира.
Но прямо сейчас оно было бесполезно.
Андрей смотрел на индикатор сети. Рядом с названием оператора, которого здесь никогда не существовало, горел маленький серый крестик. «Нет сети». «Только экстренные вызовы». Но в Восточной Сибири экстренный вызов — это крик, который тонет в радиусе десяти метров. Никакие 5G-вышки не проросли сквозь вечную мерзлоту объекта «Створ-17».
Цивилизация закончилась на периметре лагеря, а здесь, под корнями лиственницы, царил палеолит.
С экрана на него смотрела Лиза. Это было фото из того самого августа, когда они ездили в загородный парк. Она смеялась, закинув голову, и солнце играло в её волосах, подсвечивая золотистую кожу. На заднем фоне виднелись зеленые деревья — настоящие, живые, а не эти ледяные скелеты тайги. Она была воплощением тепла.
Андрей коснулся пальцем экрана. Холодное стекло не отозвалось теплом её щеки.
Ирония ситуации была настолько острой, что он едва не рассмеялся, если бы его легкие не были забиты ледяным воздухом. У него в руках был венец технологий, заряженный до предела, способный светить часами. Но этот свет не мог согреть. Он не мог позвать на помощь. Всё, на что был способен этот кусок пластика и кремния за сорок тысяч рублей — это быть дорогим фонариком, показывающим ему его собственные замерзающие руки. Грязные, в ссадинах, с синими ногтями — руки человека, который проиграл битву со стихией.
— Лиза... — прошептал он, и его дыхание осело на экране облачком пара, на мгновение скрыв её лицо.
Смартфон стал цифровым саркофагом для его воспоминаний. Вся мощь процессора была направлена на то, чтобы поддерживать свечение одной-единственной картинки, которая теперь только сильнее рвала душу. Физика победила надежду: 100% энергии в батарее не равнялись и одному проценту шанса на спасение.
Он почувствовал, как веки становятся невыносимо тяжелыми. Сон — «белая смерть» — уже стоял на пороге его норы. В ПТО он читал, что при замерзании человеку становится тепло. Это ложь. Тепло не приходит, просто боль сменяется безразличием. Тебе становится всё равно — дойдешь ты до зимовья или останешься здесь, частью почвенного слоя.
Андрей выключил экран, чтобы не ослепнуть окончательно, но тут же включил снова. Темнота под корнями была слишком абсолютной, слишком похожей на небытие. Свет смартфона создавал крошечный уютный мирок диаметром в полметра.
Он прижал телефон к груди, прямо под куртку, в область сердца. Тонкий корпус устройства сохранил остатки тепла его ладони. Андрей закрыл глаза, обнимая этот холодный прямоугольник так, словно это была рука Лизы. Он грел телефон теплом своего тела — последним ресурсом, который у него оставался. Это был абсурдный, глубоко человеческий жест: отдавать жизнь, чтобы не дать погаснуть цифровому изображению.
«Это мой маяк», — подумал он, чувствуя, как сознание медленно уплывает. — «Пока он светится, я еще здесь. Пока Лиза там, под стеклом, смеется — я не просто кубометр бетона».
Гул бурана наверху стал казаться ему далекой музыкой. Андрей представил, как его найдут весной — если вообще найдут. Замерзший инженер под корнями дерева, а в его руках — идеально заряженный телефон с фотографией из другого, солнечного мира. Идеальный памятник эпохи, которая думала, что покорила природу, но забыла взять в расчет силу обычного снега.
Он не заметил, как его дыхание стало редким и поверхностным. Мысли о расчетах Опоры №3, о предательстве Стаса и карте Алины смешались в одну невнятную серую мглу. Осталось только ощущение гладкого стекла у сердца и тихий, едва уловимый писк электроники внутри смартфона.
Андрей Викторович Карпов, ведущий инженер «Магистрали», засыпал. Вокруг него на тысячи километров раскинулась Сибирь — холодная, равнодушная и немая. Она приняла его в свои объятия, и единственный свет в этой огромной ледяной пустыне исходил из-под куртки замерзающего человека, где в полной темноте продолжал гореть стопроцентный заряд бесполезной мечты.
Физика торжествовала. Но в этом последнем усилии — греть своим телом светящийся экран — было что-то, что не описывалось ни одной формулой сопротивления материалов. Что-то, что позволяло ему уйти, не разбившись на осколки.
Глава 13. «Скит»
Запись из дневника:
«В инженерии есть понятие "демпфер" — устройство для гашения колебаний, поглощения толчков и рассеивания энергии удара. Мы проектируем их, чтобы мосты не рассыпались от резонанса, чтобы механизмы не пожирали сами себя. Весь мир вокруг нас — это колоссальная, предельно жесткая конструкция, которая вибрирует от собственной злобы и напряжения. Мы привыкли жить внутри этой стальной логики, где каждый человек — лишь деталь с заданным ресурсом, а любое отклонение от чертежа карается списанием в утиль.
Но иногда, в моменты самого страшного сбоя, ты вдруг проваливаешься в "мертвую зону". В пустоту, где законы этой грохочущей конструкции внезапно перестают действовать. Староверы называют это "Божьим промыслом", я же, как человек цифр, называю это аномальной зоной милосердия. Это пространство, существующее вне графиков "Магистрали" и распоряжений Седого. Место, где тебя не оцифровали, не взвесили и не оценили в рублях или кубометрах бетона.
Здесь время течет по иным векторам, не подчиняясь дедлайнам. Здесь человеческое тепло — это не расходный материал для обогрева вагончика ПТО, а высшая ценность. Попадая в такой демпфер, ты понимаешь: система, которую мы считали незыблемой и всеобъемлющей, на самом деле полна дыр. И в этих дырах, в лесах под Енисейском, всё еще теплится жизнь, которая не знает своего инвентарного номера. Главный вопрос в том, смогу ли я, привыкший к сопротивлению материалов, выдержать это внезапное отсутствие давления. Или тишина разрушит меня быстрее, чем вибрация моста?»
Андрей открыл глаза, но не увидел ни обледенелых корней лиственницы, ни серого потолка барака. Первым, что вернулось к нему, было не зрение, а обоняние. Воздух был густым, почти осязаемым, наполненным ароматами, которые мозг Андрея уже успел классифицировать как «архаичные»: сухая хвоя, топленое молоко, старый воск и едкий, но уютный дым березовых дров. Это был запах жизни, лишенной примеси солярки, хлорки и бетона. В этом пространстве не было места электрическому гулу люминесцентных ламп; тишина здесь была плотной, живой, нарушаемой лишь едва слышным шелестом снега за толстыми стеклами малых окон.
Он лежал на широкой деревянной лавке, укрытый горой тяжелых овчинных тулупов. Под ними было жарко, тело кололо мириадами иголок — кровь с трудом пробивалась в капилляры, восстанавливая захваченные холодом территории. Андрей попытался пошевелить рукой, но конечность отозвалась тяжелой, ватной негодой. Суставы, казалось, превратились в ржавые шарниры, которые кто-то насильно заставлял работать после долгого простоя. Каждое микродвижение отзывалось в затылке тупой, пульсирующей болью — эхом переохлаждения.
— Очнулся, мил человек? — голос был негромким, сухим, как треск валежника под ногой.
Андрей медленно повернул голову. У массивного стола, сбитого из цельных плах, сидел мужчина. Его возраст было невозможно определить: лицо, изборожденное морщинами, казалось высеченным из мореного дуба, а длинная борода, перехваченная кожаным шнурком, отливала серебром. На нем была простая домотканая рубаха и жилет из волчьего меха, мехом внутрь. На столе перед ним лежала раскрытая книга в потемневшем кожаном переплете с массивными медными застежками — «Псалтырь», написанный кириллицей, которую Андрей не мог разобрать.
— Где я?.. — голос Андрея сорвался на хрип. Горло саднило так, словно он наглотался битого стекла.
— В Ворожейке ты. У Бога под крылом, — старик встал, и Андрей заметил, с какой звериной грацией он двигается. В нем не было старческой немощи, только выверенная веками экономия движений. — Антип я. Охотник.
Старик подошел ближе, и Андрей увидел в его мозолистых руках свой смартфон. Экран был темным, безжизненным, отражая лишь тусклый свет свечи, горевшей перед образами.
— Кабы не эта твоя лучина бесовская, лежать бы тебе под листвягом до самой весны, — Антип положил телефон на край лавки, стараясь касаться его лишь кончиками пальцев, как нечто нечистое. — Собаки мои, Вега да Тайга, почуяли чужой дух в логу. Думал — медведь-шатун из берлоги вылез, приготовил рогатину. А там ты. В нору забился, как зверь побитый, и светишься. Синим таким, мертвым светом. Я уж подумал — морок, огни болотные, леший балует. Хотел мимо пройти, перекрестившись, да Тайга за штанину потянула, в самую ямину мордой тычет. Пригляделся — человек. Десять минут, парень. Если б твоя игрушка еще десять минут погорела и погасла, я б тебя в сумерках не заприметил. Ушел бы путик проверять, а ты б к утру в лед оборотился. Считай, чудо это было. Хоть и от железки оно, а чудо.
Андрей закрыл глаза, пытаясь осознать масштаб случившегося. Его технический педантизм, заставивший его три дня выкраивать секунды у розеток в здании ПТО, чтобы зарядить батарею до 100%, стал его билетом с того света. Инженерный расчет сработал там, где бессильна была молитва, но спас его человек, для которого этот расчет был магией или проклятием. Цифровой мир, который Андрей считал уничтоженным холодом, напоследок выбросил яркий флаг, замеченный глазами таежника.
— Спасибо... — прошептал Андрей, чувствуя, как по щеке катится слеза, мгновенно высыхая на горячей от жара избы коже.
— Не меня благодари, а собак, — отрезал Антип. — Вставай, если ноги держат. В баню пойдем. С тебя этот дух железный смыть надо, а то в избе дышать тошно. Пахнешь ты, мил человек, как покойник, которого в дегте вымазали. Вся химия ваша лагерная в кожу въелась, до самых костей.
Баня в Ворожейке была «черной». Тяжелый, влажный пар, пахнущий березовым листом и дегтярным дымом, обрушился на Андрея, вышибая остатки лагерного оцепенения. Антип и еще один мужчина, помоложе, но такой же кряжистый и молчаливый, мыли его грубо, безжалостно, словно очищали от ржавчины старую деталь. С его кожи смывали копоть дизельных генераторов, серую пыль цементных элеваторов и застарелый пот страха. Они хлестали его вениками, выгоняя холод из самой глубины мышц, пока кожа не стала пунцовой.
Когда его, распаренного и обернутого в чистую холщовую рубаху, привели обратно в избу, на столе уже дымилась миска с густой похлебкой из лосятины. За столом сидели женщины в платках, повязанных по-старинному, «в роспуск». Они смотрели на Андрея с опаской, как на диковинное и опасное животное, пришедшее из того мира, от которого они бежали столетиями. Молодая девушка, подававшая хлеб, быстро опустила глаза, едва их взгляды встретились. Для них он был не просто беглецом, он был носителем «печати» внешнего мира, существом, способным разрушить их хрупкий покой.
Для жителей Ворожейки не существовало «Магистрали», Седого или Виктора Николаевича. Была лишь «антихристова власть», которая снова протягивала свои щупальца к их скиту через таких вот случайных гостей. Они жили вне паспортов, без ИНН и электронных баз данных. Их демпфером была сама тайга, непролазная и суровая.
Андрей жадно ел, чувствуя, как с каждой ложкой к нему возвращается ясность мысли. Вкус настоящего мяса и домашнего бездрожжевого хлеба казался чем-то невероятным после лагерной баланды. Он потянулся к смартфону, лежащему на краю стола. Пальцы привычно скользнули по кнопке включения. Экран остался мертв. Последняя искра энергии ушла на тот самый спасительный «синий свет».
— Сдохла твоя игрушка, — Антип наблюдал за ним, прищурив глаза, поглаживая густую бороду. — И слава Богу. Здесь она не запоет, парень. Здесь связи нет, и бесов ваших электрических нет. Здесь только лес дышит, да мороз за стенами шепчет. Пустое это всё, прах.
— Мне нужно... — Андрей запнулся. — Мне нужно знать, где я. Карта... У меня была карта.
— Карты твои здесь — бумага для растопки, — Антип качнул головой. — Ты в Енисейской губернии, если по-вашему говорить. До Енисейска верст сто пятьдесят будет, если по прямой, да только прямых дорог тут для тебя нет. Везде глаза, везде псы казенные. Седой твой, небось, уже всю тайгу на уши поставил. Мы хоть и далеко, а слухом земля полнится. Вертолеты гудели вечор, небо кромсали. Искали тебя, не иначе.
Андрей замер, ложка застыла на полпути. Имя Седого, произнесенное здесь, в этом оазисе XVII века, прозвучало как лязг затвора. Система не собиралась его отпускать. Она чувствовала его отсутствие как потерю важного узла.
— Вы знаете Седого? — спросил он, чувствуя, как во рту пересохло.
— Мы всех знаем, кто в лесу шумит, — подал голос второй мужчина, которого звали Еремей. Он сидел в углу, занимаясь починкой конской сбруи. — Они к нам не суются, болота боятся да веры нашей крепкой. Но если прознают, что мы тебя пригрели — сожгут Ворожейку. Не в первый раз нам пепел с бород отряхивать. В сорок пятом искали дезертиров, в семидесятых — геологов. Всё одно — смерть несут. Так что ты, мил человек, ешь, грейся, да к ночи готовься. Мы тебя на ноги поставили, а дальше — сам. Мы от системы ушли, чтобы в чужие войны не впутываться. Нам твои расчеты не ведомы, нам тишина дорога.
Андрей посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Жар бани и дикое мясо сделали то, что не смогли бы сделать никакие медикаменты в лазарете Алины. Он выжил. Но в этом мире, пахнущем воском и древностью, он был лишним элементом. Он был вектором, который случайно пересекся с кругом, и теперь этот круг стремился вытолкнуть его обратно — в холод, в погоню, к его мосту. Его присутствие здесь было нарушением баланса, внезапной вибрацией, которая могла вызвать обрушение всего скита.
— Я уйду, — сказал Андрей, глядя Антипу прямо в глаза. — Только помогите мне дойти. У меня есть расчет... который я должен довести до конца. Это не просто месть. Это физика. Мост не должен стоять на лжи.
Антип долго молчал, вглядываясь в лицо инженера. Он видел в нем ту самую «одержимость», которая когда-то заставила его собственных предков бежать в эти леса. Только цели были разными.
— Расчет твой — дело твое. Наше дело — человека в беде не бросить. Но и беду в дом не звать. Спи, инженер. Проспишь до заката — силы будут. Организм твой сейчас как дерево надломленное, ему покой нужен. А ночью будем тебе маршрут рисовать. Не по картам твоим, а по совести лесной. Покажем путики, которые на снимках ваших спутниковых не видать.
Андрей лег на лавку, и в этот раз сон пришел мгновенно — глубокий, без сновидений, пахнущий хвоей и той странной, пугающей свободой, которая стоила слишком дорого. Смартфон остался лежать на столе — черный, бесполезный кусок пластика, который выполнил свою последнюю миссию, вырвав его из лап «белой смерти», чтобы передать в руки людей, не знающих его имени, но помнящих, что такое милосердие. Андрей спал, а за окнами Ворожейки тайга продолжала свою вечную, холодную игру, и где-то там, за горизонтом, Седой уже затягивал петлю поиска.
Тьма за окнами избы была такой плотной, что казалась осязаемой, словно дом был погружен на дно глубокого колодца, засыпанного снегом. Единственным источником света была тусклая керосиновая лампа на столе, стоявшая на кипе старых, исчерченных от руки схем. Это не были инженерные чертежи, к которым привык Андрей; это были «путики» — карты выживания, где вместо высотных отметок и коэффициентов прочности значились завалы, незамерзающие ключи и границы охотничьих угодий. Каждая линия на этой бумаге была оплачена поколениями охотников, знавших, где лес дает пройти, а где — забирает жизнь.
Староста Ворожейки, старик по имени Савелий, сидел напротив Андрея. Его руки, узловатые и темные, как корни лиственницы, покоились на столе. В этих руках не было суеты, только тяжелое спокойствие людей, которые привыкли ждать и терпеть.
— Смотри внимательно, инженер, — Савелий ткнул пальцем в желтоватую бумагу. — Ворожейки на ваших картах нет. Для «Магистрали» здесь пустое место, гиблое болото, белое пятно на спутнике. Мы сами так захотели, и цена этой тишины — кровь наших дедов, уходивших от переписи и указов. Ты здесь — как камень в спокойном пруду. От тебя круги идут, и они могут докатиться до тех, кто нас ищет.
Андрей чувствовал на себе непривычную тяжесть новой одежды. Вместо синтетической, насквозь пропитанной лагерным духом и бетонной пылью робы, на нем был массивный овчинный тулуп, перетянутый широким кожаным ремнем. Мех приятно холодил шею, а лисья шапка, пахнущая зверем и морозом, казалась надежнее любого защитного шлема. Это была одежда людей, которые не покоряли природу, а растворялись в ней, принимая её правила. Андрей чувствовал себя в ней по-другому: исчезла инженерная легкость, появилась приземистая устойчивость.
— Мы спасли тебя, потому что Господь привел тебя к нашему порогу, — продолжал староста, и его голос в тишине избы звучал как приговор. — Спасли как человека, ибо душа важнее закона. Но как беглеца мы тебя оставить не можем. За тобой идут псы, инженер. Седой — человек лютый, он за кусок казенного железа душу вынет, а за тебя — и подавно. Мы от Бога ушли в эти леса, чтобы нас не трогали, чтобы жить по совести, а не по вашим чертежам. И из-за тебя под огонь вставать не станем. Если Седой придет сюда и найдет твой след — Ворожейки не станет. Хватит одной искры, чтобы наше прошлое превратилось в пепел. Понимаешь ли ты это своим ученым умом?
— Понимаю, — тихо ответил Андрей. Он коснулся груди, где под овчиной теперь лежал не работающий смартфон, а свернутая вчетверо тряпица с сухарями и куском соленого сала. Это был самый простой и самый важный запас в его жизни. — Я не хочу приносить вам беду. Вы и так дали мне больше, чем я заслужил.
— Тогда слушай и запоминай. Ночь у нас одна, а верст впереди — сотни, — Савелий пододвинул лампу ближе, и тени на стенах заплясали в такт его словам. — Пойдешь не по реке. На льду Витима ты как на ладони, любой патрульный в бинокль увидит. Пойдешь «путиком» — старой тропой через Чертов палец. Там снег глубокий, пухляк, но Антип тебе снегоход подготовил. Наш «Буран». Старый он, из трех мертвых собран, на проволоке да на честном слове держится, но нутро у него честное, таежное. Он тебя не предаст, если сам его не замучишь. Главное — не давай ему захлебнуться в наледи.
Андрей кивнул. Инженер внутри него уже начал переводить слова старика в технические параметры. Он представлял работу двухтактного двигателя, примитивность карбюратора и надежность короткой гусеницы. Это была техника из другой эпохи — грубая, простая, лишенная электроники, но идеально приспособленная для того, чтобы выживать там, где современная техника «Магистрали» встанет колом.
— Слушай инструкцию, — Савелий стал говорить медленнее, вбивая каждое слово в память Андрея. — От Ворожейки держи на Полярную звезду, пока не упрешься в Горелый бор. Там повернешь на юг, на перевал. К утру, если техника не подведет и волки не обложат, выйдешь к селу Усть-Тунгуска. Это уже край Енисейского района, там цивилизация ваша начинается. Там люди разные живут, казенных много, берегись их. Но тебе нужен один человек. Кузнец Пахом. Его дом на самом отшибе, у старой пристани, где баржи гниют.
Староста достал из кармана маленькую медную пуговицу — старую, потертую, со следами патины — и положил её перед Андреем.
— Придешь к нему под утро. Снегоход в сарай загонишь, сеном завалишь, чтоб и следа не было. Пахому скажешь: «От Антипа за должком». Пуговицу отдашь. Он тебя спрячет на день, а потом на Енисейск направит. Снегоход там оставишь. Это плата за твою жизнь — вернешь нам «Буран» через Пахома, когда время придет. Мы технику любим, хоть и не поклоняемся ей. Она нам кормилица.
Весь остаток ночи прошел в этом странном, лихорадочном инструктаже. Савелий заставлял Андрея повторять маршрут снова и снова, до тех пор, пока названия ручьев и форма скал не запечатлелись на подкорке. Они разбирали устройство снегохода буквально по косточкам: как чистить свечи, если зальет их плохим бензином, как латать гусеницу обрывком стального троса, как слушать двигатель, чтобы не пропустить момент, когда поршневая начнет «подклинивать» от перегрева. Андрей ловил каждое слово. Его мир, прежде состоявший из сложнейших эпюр и компьютерных моделей Опоры №3, сжался до размеров жиклера и направления ветра.
— Помни, парень, — Антип, стоявший в тени у печи, подал голос, поглаживая рукоять охотничьего ножа. — В лесу нет «потом». Есть только «сейчас». Заглохнешь — не стой, не жди помощи. Жги костер, грей картер, пока металл теплый. Сядешь отдыхать без огня, надеясь на тулуп — не проснешься. Сибирь — она как весы: на одной чаше твоя воля, на другой — холод. Пока воля тяжелее, ты идешь. А как только жалость к себе почувствуешь — всё, пиши пропало.
В избе было душно от керосинового чада и разлитого в воздухе напряжения. Андрей чувствовал, как в нем рождается новое состояние — смесь абсолютной концентрации и звериного чутья. Он больше не был ведущим инженером Карповым с его дипломами и амбициями, он был точкой на карте, которая должна переместиться из зоны смерти в зону надежды.
— Почему вы помогаете мне? — спросил Андрей в короткий перерыв, когда Савелий замолчал, чтобы поправить фитиль лампы. — Ведь я для вас — часть того самого «мира зверя», который строит этот чертов мост и губит тайгу.
Старик посмотрел на него долго и испытующe, словно просвечивал рентгеном.
— Мир зверя — он в сердцах, а не в железках, — ответил Савелий тихим, глубоким басом. — Мы видели твои глаза, когда ты бредил в лихорадке. Ты не о деньгах кричал и не о власти. Ты о мосте своем плакал, как о ребенке больном, которого уроды изувечили. Видать, совесть в тебе еще жива, раз она тебя изнутри жжет. Антип сказал — ты мост рушить хочешь. Не нам судить, грех это или правда. Но если ты решил ложь великую сломать, значит, Бог тебя зачем-то сохранил под тем корнем. Мы лишь инструмент в Его руках, демпфер, как ты говоришь. А теперь — повторяй еще раз: где поворот у Горелого бора? Какой ориентир?
К четырем часам утра план был выжжен в сознании Андрея. Он знал каждый овраг и каждую примету на пути к Усть-Тунгуске. Тело, подпитанное калорийной лосятиной и коротким, но целебным сном, гудело от избытка энергии. Холод за стенами больше не казался врагом, он был средой, которую нужно было преодолеть.
— Пора, — Савелий поднялся, и суставы его хрустнули в тишине. — Рассвет скоро. Буран стих, небо чистое, а значит — мороз прижмет еще крепче. Седой пойдет по следу, как только солнце взойдет и вертолеты полетят. Тебе нужно быть уже за сопками, в зоне тени.
Рассвет над Восточной Сибирью не приносит света — он приносит лишь иную степень серости. Небо над Ворожейкой окрасилось в цвет остывающего свинца, а контуры заснеженных изб проступили сквозь туман, как призраки затонувших кораблей. Андрей стоял у сарая, вдыхая обжигающий воздух, который в предрассветный час стал настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом.
Они вышли на морозный воздух. После тепла избы минус сорок пять ощутились как удар хлыстом по лицу. Легкие обожгло, но Андрей лишь глубже зарылся лицом в лисий воротник. У сарая стоял «Буран» — угловатый, облезлый, пахнущий старым бензином и конской смазкой. Он выглядел как ископаемое насекомое, но когда Антип резко дернул шнур стартера, двигатель отозвался уверенным, тяжелым рыком, выплюнув облако сизого дыма, и замолчал.
Под ногами задрожала земля. Антип еще раз дернул шнур, и «Буран» зашелся в кашляющем, неровном ритме. Это не был стерильный, дисциплинированный рокот импортных «Ямах», этот звук был утробным, рваным, в нем слышался лязг плохо подогнанного металла и свист воздуха. Машина была живой и капризной, собранной из обломков советской индустрии и таежной смекалки: вариатор от одного донора, лыжа от другого, сиденье, перетянутое потертой лосиной шкурой.
Андрей сел за руль. Кожаные рукавицы плотно обхватили обледенелые рукоятки. Под ногами задрожала палуба этого маленького снежного корабля. В этой вибрации было что-то родное — физика работающей машины, подчиняющейся воле человека.
— Слушай его сердцем, инженер, — крикнул Антип, перекрывая гул. — Захлебнется — подсос прикрой. Перегреешь — дай остыть. Он тебя вывезет, если ты его не бросишь.
— Енисейск — там твоя жизнь, — Савелий указал рукой в сторону чернеющего леса. — Усть-Тунгуска, Пахом, сарай. Всё запомнил? Смерть позади, инженер. Впереди — только путь.
— Всё, — Андрей натянул очки, чувствуя, как сердце стучит в такт мотору. — Спасибо вам. За всё.
— Иди с миром, инженер, — старик перекрестил его широким жестом. — И не оборачивайся. Лес этого не любит. Оглянешься — потеряешь след.
В зеркале заднего вида — мутном, треснувшем и закрепленном на руле синей изолентой — он видел лишь заснеженное подворье и суровую фигуру охотника.
Он нажал на газ. Снегоход дернулся, гусеница с хрустом вгрызлась в обледенелый наст, выбрасывая из-под себя фонтан колючей крошки. Андрей направил лыжу к окраине деревни, туда, где начинался «путик». Адреналин, дремавший в нем последние сутки, хлынул в кровь обжигающей волной. Каждая клетка тела кричала об опасности, но страх больше не парализовал — он стал инструментом, обострившим чувства до предела.
Он уже миновал последние избы, когда в зеркале мелькнуло нечто инородное. На противоположном конце единственной улицы Ворожейки, там, где лес вплотную подступал к домам, из белесого тумана вывалились черные тени.
Их появление было бесшумным, словно они соткались из самой мглы, но через секунду тишину разорвал лай. Это не был лай деревенских псов — это был надсадный, захлебывающийся рев обученных кавказских овчарок, почуявших добычу. Андрей почувствовал, как по спине пробежал ледяной разряд. Они не просто нашли деревню — они вычислили его.
— Стоять! — Крик утонул в реве двигателя, но Андрей увидел, как ведущий группы — высокий, широкоплечий человек в тактическом камуфляже — вскинул руку, указывая в его сторону.
Андрей инстинктивно вжал газ в ручку. «Буран» взвыл, передняя лыжа на мгновение оторвалась от снега. В зеркале он увидел, как охранники вскидывают карабины. Профессиональный расчет в голове Андрея мгновенно выдал баллистическую траекторию: дистанция — сто пятьдесят метров, боковой ветер — три метра в секунду, его скорость — тридцать километров в час. Он был идеальной мишенью на фоне белого поля.
Но выстрелов не последовало.
В кадр мутного зеркала шагнул Антип. Охотник, еще мгновение назад стоявший у своего сарая, теперь оказался на середине улицы, прямо на пути группы Седого. Он не бежал, не кричал. Он просто стоял — высокая, неподвижная фигура в овчинном тулупе, преграждая дорогу своим телом. В руках у него не было оружия, но в самой его позе было столько вековой, непоколебимой уверенности, что нападавшие невольно замедлили шаг.
— Прочь с дороги, старик! — донесся до Андрея искаженный мегафоном голос.
Антип не шелохнулся. Он расставил ноги шире, словно врастая в землю Ворожейки. Это был не просто человек — это был закон гостеприимства, возведенный в абсолют. За его спиной была вера, за ним были века уединения, которые эти люди в черном собирались растоптать. Андрей видел, как один из охранников попытался оттолкнуть старика стволом автомата, но Антип перехватил железо голой рукой, отводя его в сторону.
Этот выигрыш в несколько секунд стал решающим.
Андрей ворвался в лес. Стволы лиственниц замелькали по бокам, сливаясь в сплошную полосу. «Буран» прыгал на кочках, гусеница то проваливалась в пухляк, то скрежетала по камням, но мотор тянул. Сзади еще слышался лай собак и крики, но лес уже начал поглощать звуки, демпфировать их своей безбрежной тишиной.
«Прости меня, Антип», — подумал Андрей, до боли в пальцах сжимая руль. — «Простите меня все вы».
Он чувствовал себя предателем, принесшим заразу в стерильный мир скита. Но вместе с тем в нем крепло чувство, которого он не испытывал с самого момента прибытия на Объект — чувство направления. Теперь он не просто бежал от смерти, он двигался к цели.
Енисейск. Пахом. Справедливость.
Рассвет наконец пробил серую пелену, и на мгновение тайга вспыхнула холодным, розовым золотом. Снежная пыль, поднятая снегоходом, искрилась в воздухе, окружая Андрея сияющим ореолом. Он летел по «путику», ориентируясь на приметы, вбитые в него Савелием: вот изогнутая береза, вот выход скальной породы, похожий на медвежью голову.
За его спиной осталась Опора №3, которая уже начала медленно умирать в своих химических судорогах. Остался Седой, чья ярость теперь была бессильна против лесной глуши. Остался Михалыч в своем снежном колодце.
Но теперь за его спиной было и кое-что другое. Андрей кожей чувствовал ту невидимую стену, которую выстроили для него жители Ворожейки. Их молчаливая молитва, их суровая правда и их «Буран», пахнущий старым маслом, стали его новыми доспехами. Они вернули ему человеческий облик, отмыв его в бане от лагерной грязи и напомнив, что человек — это не только коэффициент теплопроводности и порядковый номер в ведомости.
Снегоход вылетел на открытое пространство Горелого бора. Впереди расстилалась бесконечная, ослепительно белая пустыня Сибири, но Андрей больше не боялся потеряться. Он был инженером, который нашел свою главную точку опоры — не в бетоне, а внутри себя.
Он направил лыжу строго на юг, увеличивая дистанцию между собой и прошлым. Теперь его расчет был прост: тридцать шесть и шесть градуса внутри, две лошадиные силы под седлом и сто пятьдесят километров до встречи с человеком по имени Пахом.
Гонка с рассветом была выиграна. Начиналась гонка со временем.
Глава 14. «Сеть теней»
Запись из дневника:
«Бетон не прощает спешки. В ПТО нас учили, что это живая материя, пока она не "встала", но здесь, на объекте «Створ-17», бетон — это холодный, серый враг. Если залить опору при минус сорока без должного прогрева электротоком, внутри неизбежно образуются каверны — скрытые пустоты, коварные воздушные пузыри, которые инженер не видит глазом, но которые всем своим существом чувствует напряженный металл арматуры. Это мины замедленного действия. На чертеже опора выглядит монолитной, но физика знает: там, где пустота, там и разлом.
Мы все здесь — такие опоры. Снаружи — грубая казенная роба, на которой инвентарный номер проставлен жирной белой краской, а внутри — ледяная, звенящая пустота, которую не заполнит ни дешевая тушенка, ни редкие сны о доме. Седой любит говорить на разводах, что мы строим историю, возводим монумент прогрессу в вечной мерзлоте. Но я, глядя в опалубку, вижу только, как мы заливаем туда собственные жизни, по одной смене за раз. Наши амбиции, наше здоровье, наши лица — всё это становится частью серого монолита, который переживет нас, но никогда не вспомнит наших имен. Мой номер — единственный паспорт, имеющий здесь значение. В этом мире нет людей, есть только функциональные единицы. Если единица выходит из строя, её просто заменяют новой, такой же безымянной. Бетону всё равно, чье тепло он поглощает, чтобы окончательно застыть и превратиться в камень, не знающий жалости».
Номер 312 в гостинице «Север» пах не просто старостью, а застывшим временем. Это был специфический, тяжелый запах пыльных портьер, которые не стирали со времен распада Союза, дешевого чистящего средства с едкой лимонной отдушкой и вечного сквозняка, приносящего с улицы запах угольной гари и автомобильных выхлопов Красноярска. Татьяна сидела на кровати, чувствуя спиной жесткую спинку, обитую вытертым дерматином. Под ней прогибалась панцирная сетка, издавая жалобный металлический стон при каждом её движении.
На коленях Татьяны лежал ноутбук — её единственное окно в мир, её оружие и её проклятие. Синеватое свечение экрана выхватывало из полумрака комнаты её лицо: осунувшееся, с темными тенями под глазами, которые уже не скрывал никакой консилер. В тридцать пять лет она вдруг начала узнавать в зеркале свою мать в худшие её годы — та же скорбная складка у рта, тот же застывший в зрачках вопрос, на который нет ответа.
Обои в номере когда-то были нежно-зелеными, но теперь приобрели цвет несвежего сена. В некоторых местах они пузырились и отходили от стен, обнажая слои старых газет, которыми выравнивали бетон еще в семидесятых. Татьяна иногда ловила себя на том, что пытается прочитать обрывки заголовков: «План выполнен...», «Пятилетку в четыре...». Это казалось злой иронией — мир изменился, а лозунги остались те же, только теперь их писали не на газетах, а на рекламных щитах корпорации «Магистраль».
Она открыла окно мессенджера. Чат «Тень Магистрали» жил своей лихорадочной, болезненной жизнью двадцать четыре часа в сутки. Татьяна создала его два дня назад, начав с трех женщин, чьи контакты она узнала в соцсетях. Теперь в группе было сто двенадцать человек. Сто двенадцать семей, чьи отцы, мужья и сыновья ушли за «золотым костылем» и не вернулись.
— Вы здесь не для того, чтобы плакать, — прошептала Татьяна, вглядываясь в бесконечную ленту сообщений. — Мы здесь, чтобы считать.
Она стала координатором этой боли. Пока другие женщины захлебывались в рыданиях в кабинетах следователей, Татьяна систематизировала данные. В её таблице Excel, названной коротким и хлестким «СПИСОК», были графы: «ФИО», «Дата последнего выхода на связь», «Последняя геолокация (если доступна)», «Обещанная зарплата», «Официальный ответ отдела кадров».
Портреты женщин в чате складывались в одну огромную, коллективную фреску горя. Вот Елена из Новосибирска. Её муж, сварщик пятого разряда, перестал звонить в сентябре. В «Магистрали» Елене выдали справку, что он якобы самовольно оставил объект, прихватив с собой дорогостоящее оборудование. Елена присылала в чат фотографии их дома: уютная кухня, недоделанный ремонт, детская кроватка. «Он не мог уйти, — писала она капслоком, — он мечтал об этом ремонте! Он не вор!». Вот Ольга из Тюмени. Её сын, вчерашний выпускник транспортного вуза, поехал на «стройку века» за опытом. Ей ответили, что он уволился и уехал автостопом. Ольга записывала голосовые сообщения, в которых слышался только надрывный, сухой хрип человека, у которого вырвали легкие.
Татьяна чувствовала каждую из них. Но она запрещала себе сочувствовать — сочувствие расслабляет, делает тебя уязвимой. Она превратила себя в аналитическую машину. Её «цифровое сопротивление» было тихим, но методичным. Они с женщинами искали в интернете любые случайные фотографии со строек «Магистрали», которые выкладывали редкие заезжие чиновники или субподрядчики. Они увеличивали снимки до пикселей, пытаясь узнать в серой массе рабочих своих родных.
— Смотрите на тени, — учила их Татьяна. — Смотрите на инвентарные номера на робах. Каждая цифра — это след.
«Магистраль» была Левиафаном. Против них работал мощный PR-отдел, легионы юристов и купленные блогеры, воспевающие величие северных строек. Любое упоминание о пропавших людях в социальных сетях зачищалось за считанные минуты. Аккаунты женщин блокировали за «распространение фейков».
Это была война на истощение. Корпорация рассчитывала на то, что у этих женщин закончатся деньги, силы или терпение. Но «Магистраль» не учла одного: когда у женщины забирают смысл жизни, она перестает бояться.
Татьяна встала и подошла к окну. Улица Красноярска внизу была залита огнями. Жизнь бурлила: люди спешили в кино, в рестораны, смеялись, кутались в теплые шарфы. А здесь, в номере 312, время замерло в ожидании сигнала.
На столе, рядом с ноутбуком, стояла чашка чая. Тонкая маслянистая пленка затянула поверхность остывшего напитка. Татьяна взяла чашку, но тут же поставила обратно — руки мелко дрожали.
«Цифровое сопротивление» началось с простого: Татьяна выяснила, что у «Магистрали» есть внутренние серверы для отчетности, к которым иногда подключаются через спутник. Она просила женщин проверять аккаунты мужей в сервисах, где сохраняются данные об активности. — Они думают, что тайга — это черная дыра, — думала Татьяна. — Но современный мир оставляет следы даже там, где нет дорог.
Сегодня утром в чате проскочило сообщение от анонима: «Проверьте аккаунты Гугл, если была привязка к картам. Иногда синхронизация срабатывает даже при слабом сигнале, на доли секунды».
Татьяна зашла в аккаунт Андрея в десятый раз за вечер. «История перемещений». Пусто. Красный значок «Нет данных». Но она продолжала обновлять страницу. Это стало её личным ритуалом, её молитвой.
В какой-то момент ей показалось, что обои в комнате начинают давить на неё. Запах старой мебели стал невыносимым, он словно пропитал её кожу, волосы, саму душу. Она открыла форточку. Холодный воздух ворвался в номер, заставив шторы забиться в конвульсиях.
— Где ты, Андрей? — прошептала она в темноту. — В какой каверне этого проклятого бетона ты застрял?
В чате снова мигнуло сообщение. Марина (Томск): «Девочки, мне пришла отписка из прокуратуры. Говорят, состава преступления нет. У них всё чисто по документам. Я больше не могу...»
Татьяна быстро застучала по клавишам: «Марина, дыши. Не смей сдаваться. Они этого и ждут. Мы — единственные, кто помнит их имена. Если мы замолчим, они просто закатают их в асфальт и забудут. Продолжаем мониторить активность».
Она чувствовала себя диспетчером на тонущем корабле. Координатором боли, который распределяет ресурсы отчаяния так, чтобы его хватило на долгую осаду. Она знала, что за ней следят. Несколько раз ей казалось, что у входа в отель стоит одна и та же черная машина. В коридоре иногда слышались шаги, которые затихали у её двери.
Но страх в ней выгорел. Его место заняла логика. Она была женой инженера и знала: любая конструкция имеет предел прочности. «Магистраль» казалась монолитной, но Татьяна верила, что если найти правильную точку приложения силы, этот монолит даст трещину.
Её смартфон на столе коротко вибрировал. Уведомление из почты. «Ваше отправление доставлено в пункт выдачи». Это было то самое письмо от матери с рисунком Лизы. Татьяна знала, что завтра её мир изменится. Она еще не видела рисунка, но уже чувствовала его вес.
Экран ноутбука мигнул. На секунду в правом верхнем углу страницы «Истории перемещений» значок синхронизации стал зеленым и тут же снова посерел.
Сердце Татьяны пропустило удар. Она замерла, боясь дыхнуть. — Пожалуйста... — взмолилась она. — Только не исчезай.
Зеленая искорка была слишком короткой, чтобы прогрузить данные, но это был знак. Это был импульс из другого мира, подтверждение того, что её Андрей — не просто строчка в её «СПИСКЕ». Он был там, в глубине зеленого ковра тайги, и он боролся.
Татьяна снова закуталась в плед. Мерцание экрана в темном номере отеля «Север» напоминало свет маяка. В эту ночь она не ляжет спать. Она будет ждать. Сто двенадцать женщин по всей стране тоже не будут спать, глядя в свои экраны, объединенные этой невидимой, хрупкой сетью теней, которую не под силу было разорвать никакому Левиафану.
Она снова открыла Excel и добавила новую строку в колонку примечаний: «Обнаружена кратковременная активность сервера. Мы близко».
Сквозняк из окна продолжал колыхать шторы, напоминая о том, что настоящая Сибирь — холодная, немая и безжалостная — начинается сразу за порогом этого ветхого отеля. Но теперь у Татьяны был свет, и она не собиралась его гасить.
Стук в дверь номера 312 раздался в тот момент, когда Татьяна только успела закрыть ноутбук, чтобы дать глазам хотя бы десять минут отдыха. На пороге стоял курьер в помятой куртке.
— Татьяна Карпова? Распишитесь. Доставка из Омска.
Татьяна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Плотный картонный конверт казался непривычно тяжелым. Она знала, что внутри — ответ на её безмолвные вопросы, или, по крайней мере, то, что она назначила ответом.
Её пальцы дрожали, когда она надрывала край. Сначала выпал листок тетрадной бумаги — письмо от матери. Почерк был неровным, торопливым.
«Танечка, я больше не могу. Лиза не говорит, совсем. Только сидит на полу и чертит. Этот рисунок я забрала у неё почти силой, она вцепилась в него и шептала: "Папа посчитал. Всё, он уже всё посчитал". Таня, она это сказала таким голосом... не детским. Я не знаю, что это за мосты, что за люди. Приезжай быстрее, мне страшно».
— «Папа посчитал», — эхом отозвалось в голове у Татьяны.
Эта фраза звучала как финальный аккорд. Она достала из конверта лист ватмана.
Это не было детским творчеством. Рисунок был выполнен с пугающей, почти математической жестокостью. Черный уголь, серый графит, резкие штрихи. В центре листа возвышалось нечто огромное — массивное инженерное сооружение, которое Татьяна раньше никогда не видела. Она не знала чертежей Андрея, он никогда не брал работу на дом в последние дни, всё держалось в секрете. Но на бумаге этот объект выглядел реально: огромная опора, взрезающая ледяную воду, и нависшие над ней пролеты.
Но на рисунке Лизы конструкция умирала. Бетонное тело опоры было испещрено черными кавернами, глубокими провалами, которые выглядели как гниль внутри живого зуба. От этих пустот во все стороны бежали трещины, похожие на молнии. Весь мост кренился, ломался, рассыпался на куски, которые Лиза изобразила летящими в бездну.
Татьяна схватила свой смартфон, включила камеру и начала наводить зум на отдельные детали рисунка. На экране смартфона, при максимальном приближении, стали видны мельчайшие штрихи.
В верхней части рисунка, на идеально ровной бетонной площадке, стоял человек. Он был в длинном, явно дорогом пальто, которое выделялось своей опрятностью на фоне общего хаоса. Татьяна не знала, кто это. Она никогда не видела руководства «Магистрали» в лицо, но этот силуэт излучал ледяную уверенность. Лиза не нарисовала ему лица — на месте глаз были два пустых белых круга. Безликий наблюдатель, смотрящий, как гибнут люди.
А над его головой замер вертолет. Лиза вывела его контуры с такой точностью, словно видела его прямо перед собой: тяжелый фюзеляж, мощные лопасти, тросы, уходящие вниз.
Татьяна перевела камеру в нижний угол рисунка. Там, у самых корней вывернутого снегом дерева, сидела крошечная фигурка. У человека не было лица, он был почти неразличим на фоне угольной темноты леса, но в его руках светился крошечный прямоугольник. Единственное яркое, не закрашенное место на всем ватмане.
— Телефон... — выдохнула Татьяна. — Он держит телефон.
Она зажмурилась, и память услужливо подбросила ей воспоминание.
Это было за день до его отъезда. Всё произошло спонтанно: звонок, сборы за пару часов, Андрей был на взводе, злой и какой-то потерянный. Он метался по квартире, запихивая вещи в сумку. Лиза тогда тихо подошла к нему и просто замерла рядом. Андрей остановился, посмотрел на дочь долгим, тяжелым взглядом, в котором не было нежности — только сухой, профессиональный страх. Он ничего не сказал ей про «поющий металл» или «больную ногу» моста — он тогда еще даже не видел объекта. Но его руки, сжимающие лямку сумки, белели в костяшках. Лиза тогда просто тронула его за ладонь и спросила: «Папа, ты будешь считать до конца?». Андрей тогда лишь кивнул, не глядя на неё.
Теперь, глядя на рисунок, Татьяна выстраивала свою собственную реальность. Она хотела верить, что это не просто бред ребенка.
— Это ключ, — прошептала она, увеличивая на экране смартфона изображение безликого человека в пальто. — Это не просто рисунок. Это схема.
Её сознание, измученное неделей ожидания в дешевом отеле, лихорадочно цеплялось за детали. Если Лиза нарисовала вертолет — значит, там есть авиасообщение. Если она нарисовала этого человека — значит, есть тот, кто за всё отвечает. Если она нарисовала светящийся телефон — значит, Андрей еще не погас.
Татьяна не знала, что Андрей узнал о роковой ошибке в расчетах Опоры №3 только на месте, под давлением Седого. Она не знала, что дневник, о котором она фантазировала, действительно существует. Но она верила в этот рисунок как в священный текст.
Она сделала серию снимков каждой части ватмана. В цифровом зуме угольные крошки выглядели как фрагменты космической съемки.
— Папа посчитал, — повторила она слова дочери. — Он закончил расчет. И теперь мост падает.
Татьяна понимала, что со стороны это выглядит как безумие. Жена пропавшего инженера ищет его по детским картинкам в номере отеля, где пахнет пылью и безнадегой. Но в её мире, где «Магистраль» стерла все реальные следы, этот ватман стал единственной картой.
Она снова посмотрела на человека с белыми кругами вместо глаз. — Кто ты? — спросила она у рисунка. — Куда ты его спрятал?
Ощущение сверхъестественной связи с дочерью и мужем стало почти физическим. Ей казалось, что если она сейчас коснется нарисованных трещин на опоре, она почувствует холод таежного бетона. Она была убеждена: Лиза не придумывает, она транслирует. И то, что она транслирует сейчас — это катастрофа.
Татьяна выпрямилась. Страх никуда не ушел, но он стал рабочим инструментом. Она открыла ноутбук и создала новую папку: «ОБЪЕКТ — РИСУНОК».
— Завтра, — сказала она темноте номера. — Завтра Семен Алексеевич увидит это. И если он профессионал, он поймет, что это не сказка. Это координаты ада.
Она аккуратно убрала ватман обратно в конверт. В эту ночь ей приснился мост. Он был серым, бесконечным и беззвучным. И в самом центре этого безмолвия Андрей сидел под деревом, глядя на экран смартфона, где светилось лицо их дочери.
Татьяна проснулась от собственного крика, но в номере «Севера» было тихо. Только шторы едва заметно колыхались от сквозняка, как флаги на брошенной стройке. Она подошла к окну. Рассвет над Красноярском был холодным и серым — точно таким же, каким его нарисовала Лиза.
Офис детективного агентства «Аргус» располагался в здании бывшего проектного института, где коридоры до сих пор хранили дух советского застоя: выщербленный линолеум, выкрашенные в казенный синий цвет стены и тяжелые противопожарные двери. Семен Алексеевич, майор полиции в отставке, а ныне — частный детектив, встретил Татьяну в кабинете, который больше напоминал склад макулатуры, чем рабочее место.
Сам майор был человеком массивным, с тяжелым взглядом и лицом, которое, казалось, состояло из одних лишь застывших морщин и шрамов от старой оспы. Он не был похож на детективов из сериалов: на нем был вытянутый на локтях свитер, а на столе вместо футуристических гаджетов стояла надтреснутая кружка с невыносимо крепким чаем.
Семен Алексеевич взялся за это дело не из-за денег — хотя гонорар, собранный женщинами из чата, был существенным. Три года назад он ушел из «органов» после того, как попытался раскрутить дело о хищениях на одном из дочерних предприятий «Магистрали». Тогда ему быстро и доходчиво объяснили: либо он уходит на пенсию по выслуге лет, либо «вылетает со свистом» под статью. Майор выбрал пенсию, но внутри него продолжал тикать счетчик нереализованной справедливости. «Магистраль» была его личным врагом — огромным, неповоротливым зверем, который сожрал его карьеру и веру в закон.
— Садитесь, Татьяна Владимировна, — пробасил он, отодвигая стопку папок. — Рассказывайте. Только без эмоций. Мне нужны факты, а не слезы.
Татьяна положила на стол конверт с рисунком Лизы и свой ноутбук.
— Мой муж, Андрей Карпов, пропал три месяца назад. Официальная версия — дезертирство с объекта. Но вот это, — она указала на ватман, — нарисовала моя дочь в Омске. И вот это, — она открыла вкладку хронологии, — произошло вчера ночью в этом номере.
Семен Алексеевич долго изучал рисунок. Он не смеялся, не крутил пальцем у виска. Он увеличивал фото на смартфоне Татьяны, всматривался в безликого человека в пальто и в очертания вертолета. Его профессиональный взгляд зацепился за детали, которые обыватель счел бы фантазией: форма посадочной площадки и специфический силуэт транспортного Ми-26, который «Магистраль» использовала для переброски тяжелых узлов.
— Дочь, говорите... — пробормотал он. — Странные вещи вы мне принесли. Но я видел и более странные. А теперь давайте к технике. Покажите логи.
Они провели три часа, разбирая цифровой след. Семен Алексеевич вызвал по телефону своего «айтишника» — худого парня с красными глазами, который за десять минут вытащил из кэша Гугл-аккаунта те самые доли секунды активности.
— Есть пакет данных, шеф, — сообщил парень. — Сигнал шел через спутниковый шлюз. Очень слабый, пакеты битые. Но у меня есть IP-адрес выхода. Он принадлежит узлу связи «Магистраль-Север». Это их закрытый канал. Координаты... — он застучал по клавишам. — Дают погрешность в пятьдесят километров, но центр круга — вот здесь.
Он ткнул пальцем в экран, где на карте Google красовалось девственно чистое зеленое пятно тайги в районе между Енисейском и Подкаменной Тунгуской.
— Там ничего нет, — сказала Татьяна.
— Там есть всё, — отрезал Семен Алексеевич. — Просто на гражданских картах этого не рисуют. Там находится то, что они называют объект «Створ-17». По документам — это законсервированная геологическая база. По факту — крупнейший логистический узел новой трассы.
Майор поднялся, надел поношенную кожаную куртку и взял ключи от машины. — Поедем в Главное управление. У меня там остался один должник. Попробуем сделать запрос на официальную спасательную операцию. С такими данными они обязаны отреагировать.
Но в Главном управлении полиции Красноярского края их ждал ледяной душ. «Должник» Семена Алексеевича, подполковник с бегающими глазами, принял их в коридоре, даже не пригласив в кабинет.
— Семен, ты в своем уме? — шепотом спросил он, озираясь по сторонам. — Какая «Магистраль»? Какая спасательная операция? Ты хоть понимаешь, чьи это интересы? Там режимный объект. У них своя служба безопасности, полномочия которой подтверждены на уровне министерства. Если я сейчас подпишу запрос на проверку координат, завтра я буду искать работу охранником в супермаркете. И ты тоже.
— Человек пропал! — Семен Алексеевич шагнул вперед, нависая над подполковником. — У нас есть подтверждение активности его устройства из этой зоны. Там люди гибнут, ты понимаешь?
— Я понимаю только одно: «Магистраль» — это государство в государстве, — подполковник выставил руки ладонями вперед. — Туда не пускают даже генералов без личного звонка из Москвы. Никаких МЧС, никаких рейдов. Официально — там нет никаких проблем. А твой инженер... может, он просто в бегах. Иди домой, Семен. И женщину уводи, пока на неё ориентировку не составили как на пособницу террористов. Сейчас это быстро делается.
Они вышли на крыльцо управления. На улице шел мокрый снег, мгновенно превращающийся в грязную кашу под ногами. Татьяна чувствовала, как внутри всё опускается. Стена, в которую они уперлись, была выше и толще любого бетона.
— Ублюдки, — негромко, но веско сказал Семен Алексеевич. Он достал сигарету и долго не мог прикурить на ветру. — Видела? Они боятся даже названия этой конторы.
— И что теперь? — спросила Татьяна. Её голос дрожал от холода и отчаяния. — Если полиция отказывается... если там «государство в государстве»... Андрей там один.
Майор глубоко затянулся, глядя на проезжающие машины. Его лицо превратилось в непроницаемую маску.
— Полиция отказывается официально, — сказал он, выпуская дым. — Но в полиции работают не только трусы. Есть еще «старая гвардия» и те, кому «Магистраль» тоже поперек горла стоит. Слушайте меня внимательно, Татьяна Владимировна. Сейчас вы возвращаетесь в гостиницу. Собираете вещи. С этого момента вы — не жена пропавшего, вы — свидетель по делу, которого не существует.
— Что вы задумали?
— Мы пойдем другим путем. Если зверь не пускает в дверь, мы залезем в окно. У меня есть связи в вертолетном отряде МЧС, который не подчиняется напрямую местному главку. Там ребята простые, им закон гостеприимства и человеческая жизнь важнее инструкций. И еще... мне нужно будет ваше подтверждение геолокации в реальном времени.
— Вы полетите туда? — Татьяна схватила его за рукав. — Без санкции?
— На грани закона, — усмехнулся Семен Алексеевич, и в этой усмешке впервые промелькнул тот самый боевой майор, который когда-то не боялся лезть под пули. — А может, и чуть-чуть за гранью. Если ваш муж — инженер, и он нашел способ подать сигнал, значит, он рассчитывает на нас. А я не привык подводить тех, кто ведет расчеты.
Он посмотрел на часы. — Сейчас девятнадцать ноль-ноль. У меня есть ночь, чтобы подготовить борт. Завтра утром, если ваша «точка» снова мигнет в Енисейске или где-то рядом — мы вылетаем. Но учтите: если нас прижмут — я вас не знаю. Вы просто наняли меня найти собаку, понятно?
— Понятно, — твердо ответила Татьяна.
— И спрячьте этот рисунок. Он слишком точный. Если его увидит служба безопасности «Магистрали», они поймут, что у них утечка не информации, а чего-то более серьезного. Лиза... она нарисовала то, что они пытаются скрыть под грифом «секретно». Опору, которая рушится.
Они разошлись у метро. Татьяна смотрела вслед старой «Ниве» майора, исчезающей в снежной пелене. Теперь она знала, что не одна. У неё был союзник — человек, который тоже был «сломанной опорой» системы, но всё еще хранил внутри себя стальной сердечник чести.
Вернувшись в номер «Севера», Татьяна не стала раздеваться. Она открыла ноутбук и положила перед собой смартфон. Экран был темным.
— Давай, Андрей, — шептала она, вглядываясь в пустоту карты. — Сделай еще один шаг. Мы готовы. Майор готов. Я готова.
В эту ночь в управлении полиции Красноярска долго горели окна в кабинете начальника безопасности, а на частном аэродроме на окраине города техники в комбинезонах без опознавательных знаков молча заправляли топливом старый, но надежный Ми-8. Резонанс, запущенный в Омске детским углем, начал раскачивать маховик большой и опасной игры. Физика любви вступала в конфликт с физикой власти, и Татьяна знала: этот мост либо выдержит, либо похоронит их всех.
Глава 15. «Возвращение реликта»
Запись из дневника:
«Стас сегодня смотрел на меня так, будто в уме уже прикидывал объем моей могилы. В его взгляде не было ни жалости, ни ярости — только холодный расчет могильщика: сколько кубов мерзлого грунта придется вынуть, чтобы я перестал быть проблемой. На этом Объекте техника ломается гораздо чаще, чем люди. Сталь сдается первой, она честнее человеческой плоти. У нашего основного экскаватора сегодня с мясом вырвало гидравлическую магистраль. Тяжелая машина замерла в нелепой, жалкой позе, задрав ковш к серому небу, словно подбитый крупнокалиберной пулей зверь, истекающий черным маслом на чистый снег.
Седой приказал чинить на месте. Никаких боксов, никакого прогрева. При минус сорока пяти металл превращается в раскаленную пытку. Пальцы мгновенно прилипают к ледяным ключам, и, если дернуть руку слишком резко — оставляешь полоски собственной кожи на стали, сдирая её до самого розового, пульсирующего мяса. Мы грели гайки собственным дыханием, но оно тут же превращалось в ледяную корку, сковывающую движения. Кровь, сочившаяся из ран на ладонях, замерзала почти мгновенно, становясь похожей на густой деготь.
В такие минуты осознание бьет под дых: мы больше не инженеры и не люди. Мы — просто биологические придатки к механизмам, расходный материал, чья единственная задача — заставить шестеренки вращаться. Кажется, даже сами машины ненавидят эту проклятую землю, сопротивляясь каждой попытке вгрызться в неё, но у машин есть право заглохнуть навсегда. У нас — нет. Мы обязаны быть прочнее железа, пока бетон не примет нас в свои объятия».
Дорога от лесного скита староверов до окраины Енисейска превратилась для Андрея в одно сплошное белое марево, пропитанное ревом старого мотора и запахом пережженного бензина. Андрей гнал машину через ледяную пыль, чувствуя, как мороз пробивает даже тяжелую меховую робу, подаренную староверами. Ветер сек лицо, превращая слезы в ледяную корку на скулах. Он искал кузницу почти три часа, кружа по запутанным просекам на окраине поселения, пока среди вековых сосен не показалось приземистое, вросшее в землю здание из дикого камня и почерневших от времени лиственничных бревен. Над массивной крышей, придавленной пластами снега, бил в серое небо густой, жирный столб дыма.
Когда Андрей, шатаясь от усталости и звенящего гула в ушах, заглушил мотор и толкнул тяжелую, обитую войлоком дверь, его встретил не человек, а плотная стена жара. Он замер на пороге, ослепленный после снежной белизны полумраком помещения, где единственным ярким пятном было багровое око горна. Пахом принял его молча. Огромный старик в кожаном фартуке, стоявшем колом от запекшейся окалины, лишь указал тяжелым подбородком на лавку в углу — ждал, пока пришлый отдышится и покажет, зачем пришел в его обитель.
Запах в кузнице был густым, слоистым. Это была симфония труда: резкий дух древесного угля, сладковатый запах сырой земли, кислый привкус разогретого металла и едва уловимая нотка дегтя. После недель, проведенных в стерильном, вымораживающем холоде тайги, где пахло только смертью и хвоей, этот жар казался Андрею почти осязаемым существом. Он чувствовал, как от его одежды, пропитанной потом, копотью и звериным жиром, начинает подниматься пар. В этом облаке испарений он сам казался себе выходцем с того света.
Андрей выглядел пугающе: всклокоченная, заиндевевшая борода, обветренное до цвета старой меди лицо, на котором глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. Но в кармане его робы, прижатый к самому телу, лежал плоский холодный прямоугольник из стекла и металла. Артефакт цивилизации, которая здесь, среди тяжелых наковален, клещей и молотов, казалась нелепой галлюцинацией, осколком чьего-то чужого сна.
Пахом был под стать своей кузнице — монументальный, с руками, похожими на узловатые корни лиственницы, которые не знали усталости. Он не оборачивался, пока доводил до белого каления заготовку в горне. Ритмичный шум мехов напоминал тяжелое дыхание великана, спящего под землей. Наконец, кузнец отложил клещи, вытер руки о фартук и медленно повернулся к гостю. Его глаза, светлые и пронзительные на закопченном лице, изучали Андрея с какой-то древней, дочеловеческой проницательностью.
— Значит, от Савелия, — голос Пахома был низким, как гул далекого обвала. — Принес-таки. Многие обещали, да мало кто дошел. Староверы долги помнят долго, а отдают — редко. Но если уж прислали весточку через тебя, значит, ты для них больше, чем просто мимохожий. Либо ты святой, либо за тобой смерть по пятам идет, и они решили её руками отвести.
Андрей, не в силах разжать сведенные судорогой пальцы, медленно выудил из кармана пуговицу — тяжелую, медную, с характерной насечкой. Тот самый знак, который Савелий вручил ему перед тем, как отправить в этот последний путь. Пахом принял её на свою широкую ладонь, посмотрел на свет горна и аккуратно положил на край огромной, отполированной до зеркального блеска наковальни.
— Проходи к свету, инженер, — кузнец кивнул в угол, где над заваленным инструментами верстаком висела единственная тусклая лампочка. Снаружи надрывно тарахтел бензогенератор, этот единственный уступок Пахома современному миру. — Обсохни. У меня здесь не хоромы, зато «Магистраль» сюда не суется. Брезгуют они старым железом, им подавай цифровое, блестящее. А железо, оно правду любит. Оно не врет, в отличие от людей.
Андрей тяжело опустился на колченогий табурет. Его руки, покрытые глубокими трещинами и шрамами от работы с ледяными ключами на объекте «Створ-17», непроизвольно потянулись к смартфону. Это была не просто привычка — это была зависимость выжившего. Потребность коснуться гладкого, искусственного материала, убедиться, что мир за пределами тайги еще существует, что он сам не стал частью этой бесконечной мерзлоты.
— Пахом... — голос Андрея после долгого молчания в пути звучал надтреснуто, как сухая ветка. — У тебя есть... розетка? Мне нужно оживить его. Это важнее всего.
Кузнец посмотрел на разбитый, заляпанный грязью Samsung в руках Андрея с легким прищуром. В этом взгляде не было любопытства, скорее — глубокое, вековое знание о тщете всего сущего.
— Есть у меня розетка. И переходник этот ваш хитрый имеется — один геолог оставил в прошлом году, когда в пургу ко мне прибился. Вон там, под полкой с метчиками, поройся в коробке.
Андрей, давясь кашлем от сухого жара кузни, нашел кабель. Дрожащими пальцами он воткнул его в разъем. В полумраке помещения, под аккомпанемент треска углей в горне, на черном стекле вдруг вспыхнула резкая, белая надпись: «Samsung».
Этот свет показался Андрею ослепительным, почти невыносимым. Он смотрел на него, не отрываясь, как первобытный человек на первый огонь. В этом свете его лицо, пахнущее диким зверем, дымом и старым потом, выглядело пугающе контрастно. Две эпохи столкнулись в этом тесном пространстве: первобытный жар кузнечного горна, где металл подчинялся воле и силе, и микроскопические схемы внутри кремниевой пластины, способные передать крик о помощи через полмира.
— Красивая игрушка, — заметил Пахом, снова принимаясь за работу. Молот в его руках взлетал и падал с пугающей точностью. — Только здесь она бесполезна. Тайга голос не принимает. Она его ест, пережевывает и выплевывает тишиной. Ты хоть закричись в эту коробочку, лес не ответит.
— Она не для голоса, Пахом, — тихо ответил Андрей, наблюдая за медленно ползущими цифрами заряда. 1%... 4%... 7%... — Там расчеты. Там доказательства. На объекте «Створ-17» люди — это просто дрова для их печи. Я записал имена. Имена тех, кого Седой приказал «забыть» в бетоне. Тех, кто не вернулся из смены, потому что опора была важнее их жизней. Если этот телефон умрет, они сотрут их из истории, как будто их никогда и не было.
Пахом остановил молот на полпути. Он долго смотрел на Андрея, и в багровом отсвете углей его лицо казалось высеченным из камня.
— Почему ты помогаешь мне? — спросил Андрей, чувствуя, как тепло кузницы начинает вызывать у него головокружение. — Ты ведь понимаешь, кто я для них. Я — дезертир. Свидетель. Седой не любит, когда такие, как я, разгуливают по Енисейску. Тебя ведь тоже по головке не погладят, если узнают.
Пахом тяжело оперся на наковальню, и она даже не дрогнула под его весом.
— Мой дед здесь кузницу поставил, когда еще никакой «Магистрали» в помине не было. Мы здесь жили до них, и после них останемся. Мы для них — как заноза в пятке, которую вытащить больно, а ходить мешает. Они всё хотят в бетон закатать, всё в свои чертежи втиснуть. А земля, она дыхание имеет. Она этого железобетона не терпит. Седой твой... он ведь думает, что он хозяин тайги. А он просто паразит на теле великана. Скоро земля встряхнется, и не будет никакой «Магистрали». А пуговица от Савелия — это знак. В наших краях это дороже любых их бумажек с печатями. Ты пришел с миром, ты принес правду. Мой долг перед лесом — твой путь до города.
Андрей кивнул, чувствуя странное облегчение. Цифры на экране перевалили за 40%. Смартфон начал вибрировать в фоновом режиме, пытаясь достучаться до ближайших вышек, но здесь, в низине у реки, индикатор сигнала упорно показывал мертвую пустоту. Однако современные системы хитрее людей. Гугл-сервисы, едва почуяв стабильное питание, начали свою невидимую, молекулярную работу. Маленькие пакеты данных, сжатые до предела, стали готовиться к отправке. Координаты последней точки, временные метки, обрывки истории перемещений — всё то, что Татьяна так жадно ждала в своем номере в Красноярске.
— Ты пахнешь как медведь-шатун, парень, — Пахом подошел ближе и положил свою тяжелую, горячую руку Андрею на плечо. — Но в глазах у тебя всё еще инженер сидит. Это хорошо. Тот, кто строит, всегда выше того, кто ломает. Завтра в Енисейске будь осторожен. Там «Магистраль» — это и суд, и расправа. Иди прямо к автовокзалу, там у них узел связи сильный. Есть «воздух», как вы говорите. Wi-Fi. Как только твой прибор зацепится за него — беги. Не жди ответа, не пиши писем. Просто отправь всё и исчезай.
Андрей посмотрел на свои руки — грязные, с въевшейся в поры сажей, которую уже не отмыть. В холодном свете Samsung'а они казались чужими, руками какого-то первобытного охотника.
— Я не могу просто исчезнуть, Пахом. У меня там... семья. Дочь Лиза. Они думают, что я предал их. Или что я просто кусок мяса в мерзлоте. Мне нужно, чтобы они увидели это. Чтобы они знали: Опора №3 упадет не по моей вине. Она упадет, потому что ложь не может держать мост.
— Правда в наших краях — товар скоропортящийся, — вздохнул кузнец. — Но раз уж ты дошел до меня, значит, Бог тебя еще не списал со счетов. Ложись спать у самого горна, на шкуры. Там тепло будет до утра. Я тебе одежду дам городскую, старую, но крепкую. Бороду подровняем, чтобы на лешего не походил. До Енисейска верст сорок по укатанному пути, к вечеру будешь на месте.
Андрей привалился к теплой кирпичной кладке горна. Смартфон в его руке был теплым, почти живым, его корпус вибрировал в такт пульсу инженера. 100%. Полный заряд. Как будто аппарат сам выпил силу этого древнего, честного жара, переплавив его в энергию для последнего рывка. Андрей закрыл глаза, и в его уставшем сознании звон молота Пахома превратился в другой звук — тонкий, хрустальный гул металла Опоры №3. Он слышал этот звук в своих кошмарах каждую ночь: как арматура стонет под весом льда, как бетон крошится внутри, как пустота каверн разъедает монолит.
— Папа посчитал, — прошептал он в полузабытьи. — Слышишь, Лиза? Папа всё посчитал...
В углу кузницы, на верстаке, смартфон Samsung коротко мигнул уведомлением: «Синхронизация фоновых данных завершена. 1 пакет отправлен». Маленький импульс ушел в информационную стратосферу, неся в себе координаты Пахомовой кузницы и надежду на спасение.
Пахом посмотрел на спящего инженера, который даже во сне сжимал телефон так, словно это была его единственная связь с жизнью. Кузнец перекрестился по-старому, двумя перстами, и снова взялся за молот. Ему нужно было доковать лемех. В этом мире каждый должен был делать свое дело до конца: кузнец — ковать, а инженер — нести свою правду сквозь бетон и лед.
Енисейск встретил Андрея не как спасительная гавань, а как холодный, лязгающий механизм, работающий на чуждых ему оборотах. Расстояние в сорок верст, которое на карте казалось коротким росчерком, на деле обернулось изнурительным марафоном сквозь сизую ледяную мглу. Пахом сдержал слово: он выдал Андрею старую, пахнущую махоркой и тяжелым мужским потом телогрейку, а еще поношенную шапку-ушанку со сломанным козырьком, которая хоть немного скрывала одичалый взгляд. Но никакая одежда не могла спрятать того, что проросло внутри инженера за месяцы на объекте «Створ-17».
Когда первые городские постройки — покосившиеся деревянные заборы окраин, серые бетонные коробки складов и облезлые гаражи — начали смыкаться вокруг него, Андрей почувствовал не облегчение, а нарастающее удушье. Цивилизация обрушилась на него не внезапно, а подло, исподтишка: сначала шумом шин по обледенелому асфальту, потом резким, химическим запахом дешевого бензина и, наконец, самым страшным — людьми.
Он шел по тротуару, и каждый встречный казался ему либо потенциальным конвоиром, либо очередным «расходным материалом». В ПТО и на объекте он привык видеть в людях функции, привязанные к производственному циклу: «сварщик», «водитель», «неисправный юнит», «труп». Теперь, глядя на прохожих в чистых, ярких пуховиках, которые беззаботно смеялись или уткнулись в свои смартфоны, он испытывал почти физическую тошноту. Они казались ему невыносимо хрупкими, прозрачными и — безнадежно слепыми. Они шли по очищенному от снега тротуару, не подозревая, что под их ногами — та же самая вечная мерзлота, которая жрет кости его товарищей всего в нескольких сотнях километров отсюда.
— Чего вылупился, дед? Бомжара... — огрызнулся подросток в неоновой куртке и огромных наушниках, когда Андрей слишком долго задержал на нем взгляд, пытаясь осознать: человек это или очередная галлюцинация, порожденная кислородным голоданием и страхом.
Андрей не ответил. Его голос окончательно отвык от человеческой речи, превратившись в инструмент для коротких докладов Седому или хриплого, надрывного кашля. Для этих людей он был просто элементом городского пейзажа, «бичом», социальным мусором, коих немало на северных окраинах. Но в его взгляде, тяжелом, как свинцовая заливка, было нечто такое, что заставляло случайных прохожих непроизвольно ускорять шаг, одергивать сумки и отводить глаза. Это был взгляд человека, который видел изнанку их благополучного мира — ту самую серую, бетонную правду, где нет имен и судеб, а есть только инвентарные номера и нормы выработки.
Город давил на него своей фальшивой сложностью. Светофоры, рекламные щиты, вывески аптек и ломбардов — всё это казалось нагромождением чепухи. Андрей ловил себя на том, что оценивает каждое здание с точки зрения сопромата: вот здесь трещина в фундаменте, здесь перекрытия не выдержат расчетной нагрузки, здесь арматура «поплыла». Мир вокруг него расслаивался на чертежи и дефектовки.
На центральной улице его внимание привлекла огромная, сияющая витрина флагманского магазина электроники. На фоне обшарпанных кирпичных фасадов она выглядела как инопланетный модуль, совершивший аварийную посадку в грязь. За стеклом, в теплом, стерильном свете, на белых подиумах застыли ряды гаджетов. На одном из огромных экранов, занимавшем почти всю стену, крутился рекламный ролик корпорации «Магистраль». Видеоряд был безупречен: солнечные блики на новенькой спецтехнике, улыбающиеся рабочие в идеально чистых оранжевых жилетах, величественные панорамы мостовых переходов, возвышающихся над тайгой как храмы прогресса. Диктор бодрым, глубоким голосом вещал о «великом подвиге поколения» и «мосте в будущее, который свяжет сердца».
Андрей замер, глядя на это торжество рафинированной лжи. В ролике всё было правильно — углы, свет, пафос. Но он знал, что за каждым кадром этого «будущего» стоит его личный ад: Опора №3, в чреве которой каверны расползаются, как раковая опухоль. Он подошел вплотную к стеклу, почти касаясь его своим немытым лицом, и тут его взгляд упал на собственное отражение, наложенное поверх глянцевой картинки.
Он не узнал себя. Совсем.
Из глубины витрины на него смотрело существо, словно выброшенное на берег после кораблекрушения в другом столетии. Черная, свалявшаяся клочьями борода, лицо, изборожденное глубокими, как каньоны, морщинами-трещинами, в которые намертво въелась вечная строительная пыль, сажа и машинное масло. Кожа имела странный, мертвенный серовато-желтый оттенок — цвет бетона, перемешанного с талой болотной водой. Его скулы обтянуло так, что он стал похож на оживший череп.
Но страшнее всего были глаза. В них не осталось ни капли от того инженера Андрея Карпова, который когда-то любил джаз, спорил с коллегами о тонкостях проектирования и читал дочке сказки на ночь. Это были глаза зверя, который научился выживать в пространстве, где нет морали, а есть только вектор силы. Это были глаза «координатора боли», как назвала бы их Татьяна, если бы увидела его сейчас.
— Это я?.. — беззвучно прошептали его потрескавшиеся, запекшиеся губы.
Андрей медленно поднял руку, коснулся своего лица, и отражение в витрине — этот жуткий двойник — повторило жест с пугающей, кинематографической задержкой. Он выглядел как живая улика, как материализованный грех «Магистрали». Если бы те актеры из рекламного ролика увидели его хотя бы на секунду, их профессиональные улыбки мгновенно бы осыпались, как некачественная штукатурка под дождем. Он был тем самым «мелким шрифтом» в контракте, который никто не читает, пока не становится слишком поздно.
В этот момент за его спиной с резким щелчком открылась автоматическая дверь магазина. Вышедший на крыльцо охранник в черной униформе — рослый парень с сытым лицом и рацией на плече — брезгливо поморщился, увидев «бомжа» у витрины. Его форма была подозрительно похожа на экипировку псов Седого, и у Андрея внутри мгновенно сработал инстинкт: опасность, хищник.
— Эй, папаша, а ну вали отсюда! — охранник вальяжно спустился на ступеньку, демонстративно положив руку на пояс. — Не порти вид покупателям. Давай-давай, шевели костями. Иди к церкви, там сегодня подают.
Андрей медленно, очень медленно повернул голову. Охранник, собиравшийся добавить еще какую-то издевку, вдруг запнулся на полуслове. Он встретился с Андреем взглядом и почувствовал, как по спине пробежал странный, неуютный холодок. В этом взгляде не было привычного смирения нищего или пьяной агрессии маргинала. Там была накопленная за месяцы ледяная ярость расчетчика, который точно знает критическую нагрузку этой системы и видит, что она уже превышена.
— Я не за милостыней пришел, — прохрипел Андрей. Его голос, не использовавшийся для длинных фраз, прозвучал как скрежет арматуры по гранитной крошке. — Я пришел закрыть наряд.
— Чего? Какой наряд? Ты че несешь, болезный? — охранник попытался вернуть себе уверенность, но сделал шаг назад, поближе к двери.
Андрей не ответил. Он отвернулся от витрины, где счастливые рабочие продолжали строить свой иллюзорный мост, и зашагал прочь, прижимая локтем Samsung, спрятанный в глубоком внутреннем кармане телогрейки. Цивилизация пыталась вытолкнуть его, как инородное тело, как занозу, но он уже не чувствовал боли от этого отторжения. У него была цель.
Он шел сквозь Енисейск, как диверсант в глубоком тылу врага. Каждый рекламный щит «Магистрали» казался ему личным оскорблением, каждой вывеске он выносил приговор в уме. Он больше не был частью этого общества. Он был той самой каверной в их монолите — пустотой, которая заставит всю конструкцию рухнуть, когда придет время окончательного расчета.
Впереди, за путаницей проводов и заснеженными крышами, показался угловатый силуэт автовокзала. Для Андрея это здание больше не было транспортным узлом. Это был мощный передатчик. Там был «воздух». Там была Сеть. И там, в цифровых облаках, его ждала Татьяна — единственная, кто мог превратить его боль в неопровержимый факт.
Енисейский автовокзал вырастал из ночной мглы как массивный бетонный ковчег, окруженный неистовыми завихрениями ледяной крошки. Для Андрея это здание, подсвеченное тусклыми желтыми фонарями, было не просто транспортным узлом, а порталом — тонкой мембраной, разделяющей две несовместимые реальности. Здесь заканчивалось его долгое, звериное одиночество в лесах и начинался мир, где всё еще действовали законы, расписания, цифровые протоколы и человеческие иерархии.
Запахи автовокзала обрушились на него раньше, чем он успел толкнуть тяжелую, обитую потертым дерматином дверь. Это был плотный, удушливый коктейль, знакомый каждому, кто хоть раз застревал на узловых станциях Севера: резкая, выедающая глаза хлорка, которой только что щедро залили кафельный пол; приторно-жирный, тяжелый дух жареных в перекаленном масле пирожков; старый, въевшийся в бетонные поры запах табачного перегара и — самый родной и одновременно пугающий — запах креозота. Креозот пах железной дорогой, дисциплиной и той самой «Магистралью», которая выпила из него жизнь, прежде чем выбросить в мерзлоту.
Андрей замер в предбаннике, ослепленный яростным светом люминесцентных ламп, которые гудели на высокой, едва слышной ноте. Холодный воздух с улицы, вырывавшийся из его легких седыми, рваными клубами, мгновенно смешался с душным, стоячим теплом помещения. — Стоять, — раздался резкий, но сонный голос.
Сержант полиции, чье лицо еще хранило характерную припухлость внезапного пробуждения, преградил ему путь. Он окинул Андрея взглядом, в котором смешались брезгливость, профессиональная подозрительность и усталость. Перед ним стояло нечто среднее между человеком и лешим: драная, пахнущая махоркой телогрейка Пахома, свалявшаяся клочьями борода, на которой таял иней, превращаясь в грязные капли, и глаза — пустые, свинцовые, смотрящие будто сквозь человека, прямо в арматуру стен.
— Куда лезешь, папаша? — сержант демонстративно поморщился от запаха копоти, дегтя и дикой тайги, исходящего от пришельца. — Документы. Живо.
Андрей открыл рот, но язык, привыкший за месяцы на объекте только к матерному рыку, коротким докладам и тишине, словно превратился в неповоротливый кусок мерзлого дерева. Речь окончательно отвыкла от нормальных социальных оборотов. Он попытался вспомнить, как говорят люди, которые не ждут удара в зубы. — Нету... — наконец вытолкнул он из себя. Голос прозвучал как скрежет ржавой арматуры по камню. — Там... всё там осталось.
— Где «там»? — полицейский подозрительно прищурился, и его рука машинально легла на кобуру. — С вахты, что ли, беглый? Из «Магистрали»? У них там вечно текучка, но чтоб в таком виде... Ты откуда, такой красивый, вылез?
— Смену... закрыл, — отрывисто бросил Андрей. Его слова падали тяжело и неуклюже, как бетонные блоки, сорвавшиеся со строп. — Сеть... надо. Погреться. До утра.
Сержант долго, почти минуту, всматривался в его лицо. Он видел тысячи бродяг, «бичей» и опустившихся рабочих, но в этом человеке было что-то иное. Не было привычного смирения нищего, заискивающей улыбки или пьяной агрессии маргинала — была выжженная, запредельная усталость инженера, который довел свой последний расчет до конца и теперь просто хотел упасть. Что-то в этом взгляде, в этих руках со содранной до мяса кожей и въевшейся в поры черной пылью, заставило сержанта совершить должностное преступление против инструкции. Он почувствовал: этот человек не опасен для окружающих, он опасен только для самого себя.
— Ладно — буркнул он, доставая измятый блокнот. — Давай по совести. Фамилия, имя, отчество. Запишу в журнал, чтобы наряды ночью не дергались и тебя в обезьянник не потащили. Мне лишняя писанина не нужна.
— Карпов... Андрей Владимирович, — прохрипел Андрей, глядя, как сержант медленно выводит буквы на бумаге. Это имя казалось ему чужим, принадлежащим какому-то покойнику, который когда-то носил очки и читал лекции по сопромату.
— Слушай сюда, Владимирович, — полицейский понизил голос, оглянувшись на напарника, который продолжал мирно дремать на посту у рамок. — Ночь сейчас глубокая, мороз на улице за сорок давит, не выживешь. В зале ожидания присядь в самом дальнем углу, под расписанием, не отсвечивай. Патруль пойдет — скажешь, я разрешил, сержант Колесников. Но запомни: чтобы в шесть утра, как только первый автобус на Красноярск уйдет и начальство заявится, духу твоего здесь не было. Понял?
— Понял, — кивнул Андрей. Ему хотелось поблагодарить этого человека, но слова застряли в горле комом старой копоти.
Он прошел через рамку металлодетектора, которая отозвалась тонким, издевательским писком. Сержант лишь устало махнул рукой: «Проходи, железяка, чего в тебе только нет».
Небольшой зал автовокзала с высоким, гулким сводом встретил его полумраком и гнетущей тишиной, изредка нарушаемой шипением автоматических объявлений. Мимо проплывали бесконечные ряды жестких пластиковых кресел, на которых, свернувшись калачиком, спали редкие пассажиры — в основном вахтовики в таких же засаленных куртках. Андрей нашел самый темный угол, подальше от камер наблюдения и ярких ламп дежурного освещения. Он медленно опустился на холодный синий пластик сиденья, чувствуя, как тело, лишенное привычного адреналина бегства, мгновенно наливается невыносимой свинцовой тяжестью.
Пальцы нырнули в карман и выудили смартфон. Экран Samsung'а вспыхнул, освещая его изможденное лицо мертвенно-голубым светом. «Поиск сетей...»
Андрей затаил дыхание. Его мозг, привыкший к расчетам нагрузок, сейчас лихорадочно вычислял вероятность успеха. «Avtovokzal_Free» — высветилось в списке.
Он нажал на иконку. Пальцы дрожали, когда он подтверждал условия пользования. В верхней части экрана замигал значок Wi-Fi — сначала пустой, затем заполнившийся белыми дугами.
«Подключено».
Облегчение было таким сильным, что у Андрея на секунду потемнело в глазах. Он открыл мессенджер, нашел контакт Татьяны. В строке состояния Telegram появилась надпись: «Обновление...». А затем — «В сети».
Он хотел написать. Хотел выкрикнуть ей через экран всё, что накопилось: про Опору №3, про каверны в бетоне, про Седого и про то, как он любит её и Лизу. Но силы, которые держали его в вертикальном положении все эти недели, вдруг закончились. Адреналин испарился, оставив после себя лишь серый пепел усталости.
Он успел только увидеть, как первая папка с расчетами начала медленно, бит за битом, уходить в цифровое пространство. Синий кружок индикатора закрутился, как маленькое вечное колесо.
«Папа... посчитал...» — пронеслось в сознании.
Андрей залез на кресло по-детски с ногами. Телефон остался лежать в его ладони, прижатый к животу. Экран еще светился, отражаясь в его расширенных зрачках, но сам Андрей уже не видел его. Он провалился в тяжелый, черный сон, пахнущий соляркой и хвоей. Он спал, а смартфон в его руках продолжал свою тихую, невидимую работу, отправляя в мир живых доказательства того, что инженер Карпов еще существует. И что мост, который он строил, уже обречен.
Глава 16. «Цифровой резонанс»
Запись из дневника:
«Тишина — самый страшный звук на Объекте. В обычном мире тишина означает покой, но здесь она предвещает беду: либо кто-то умер, либо что-то рухнуло. Когда внезапно смолкает рокот бетономешалок и вой турбин, по спине пробегает ледяной ток — это значит, мерзлота снова взяла своё. Мы научились говорить шепотом, почти одними губами, чтобы не спугнуть ту крохотную долю удачи, что еще позволяет нам просыпаться по утрам. Слова здесь стали лишним грузом, ненужным шумом.
Алина говорит, что в лазарете окончательно закончились антибиотики. У рабочих гноятся раны от обморожений, а лихорадка косит смены быстрее, чем истощение. Когда она решилась доложить об этом Седому, он даже не оторвал взгляда от графиков бетонирования. Он ответил, что "здоровый дух важнее химии", и велел увеличить нормы выработки для тех, кто еще может держать лом. Здесь смерть — это не трагедия и не потеря. Это просто сухая строчка в еженедельном отчете о расходе биоресурсов. Мы для них — такое же топливо, как солярка. Когда ресурс выработан, тебя просто выгребают из топки, чтобы освободить место для новой порции мяса».
Утро в Красноярске не принесло света. За окном гостиничного номера висело серое, плотное марево, в котором бесследно растворялись очертания мостов через Енисей. Татьяна не спала. Она сидела в глубоком кресле, поджав ноги и укутавшись в колючий гостиничный плед, который совершенно не спасал от внутреннего озноба. На столе давно остыл чай, превратившись в темную, безвкусную жижу, подернутую едва заметной пленкой. Единственным живым звуком в комнате было натужное гудение кулера ноутбука и редкие, сухие щелчки радиатора отопления, тщетно пытавшегося бороться с сибирским морозом, проникающим сквозь невидимые щели в оконных рамах.
Всё это время, пока Андрей в Енисейске проваливался в свой «тяжелый, черный сон, пахнущий соляркой и хвоей», его смартфон, брошенный в карман замасленной робы, совершал маленькое цифровое чудо. То, что Андрей называл «тихой работой», на деле было отчаянным рывком из небытия. В ту секунду, когда устройство поймало рваную, слабую сеть Wi-Fi на автовокзале, оно начало выплескивать в облачное хранилище всё, что копило за три месяца ада. Пакеты зашифрованных данных летели сквозь заснеженное пространство, пробиваясь к серверам, чтобы ожить пикселями на экране Татьяны.
Она обновила страницу Google-хронологии в очередной раз, почти механически. И в этот момент карта, доселе мертвая, пустая и безмолвная, вспыхнула.
— Господи… — выдохнула она, подаваясь вперед так резко, что плед соскользнул на пол.
Это не была просто точка. На экране, поверх топографической подложки региона, прочерчивался трек. Синяя, ломаная линия, которая выглядела как кардиограмма человека, внезапно вернувшегося к жизни после долгой клинической смерти. Татьяна дрожащими пальцами увеличила масштаб, боясь, что изображение рассыплется на неразборчивые квадраты.
Картина была жуткой в своей графической точности. Три месяца — долгих, бесконечных девяносто дней — синий маркер неподвижно, словно вкопанный, стоял в одной-единственной точке глубоко в тайге. Это было «белое пятно» на север от Лесосибирска, где на официальных картах не значилось ничего, кроме старых просек. Девяносто дней маркер метался внутри тесного, удушливого квадрата пятьсот на пятьсот метров. Это не была обычная вахта. Это была геометрия неволи, распорядок дня, запертый в цифровой клетке.
А затем — резкий, почти вертикальный рывок. Линия метнулась на юг, петляя по невидимым для спутника зимникам, прорезая глухую чащу, пока не замерла в самом сердце Енисейска. Двести километров за одну ночь. Побег призрака, который наконец обрел плоть.
Но трек был лишь предвестником. В углу экрана мигнуло системное уведомление: «Синхронизация завершена. Добавлено 148 новых файлов».
Татьяна открыла папку. Первое, что бросилось в глаза — PDF-файл с названием «Дневник_Тень». Она кликнула по нему, и на экран выплеснулись рукописные строки, сфотографированные в полумраке, с резкими тенями от пальцев на полях. Каждое слово было пропитано тем самым отчаянием, о котором Андрей писал в самом начале своей командировки: «Одеяло — тонкая ветошь, пахнущая сырой шерстью и чужим отчаянием».
«Тишина — самый страшный звук на Объекте. В обычном мире тишина означает покой, но здесь она предвещает беду: либо кто-то умер, либо что-то рухнуло. Мы научились говорить шепотом, почти одними губами, чтобы не спугнуть ту крохотную долю удачи, что еще позволяет нам просыпаться по утрам…»
Татьяна читала, и её горло перехватывал болезненный спазм. Почерк Андрея изменился — он стал острым, дерганым, буквы словно выцарапывались на бумаге в перерывах между изнурительными сменами, когда пальцы превращались в «непослушные клешни». Она увидела имя Алина — медсестры из лазарета, которая стала единственным свидетелем тихой, скрытой от мира катастрофы.
«Алина говорит, что в лазарете окончательно закончились антибиотики. У рабочих гноятся раны от обморожений, а лихорадка косит смены быстрее, чем истощение. Когда она решилась доложить об этом Седому, он даже не оторвал взгляда от графиков бетонирования. Он ответил, что "здоровый дух важнее химии", и велел увеличить нормы выработки для тех, кто еще может держать лом. Здесь смерть — это не горе, это нарушение графика. Норма сегодня — сорок пять кубов бетона. Один час тишины в обмен на разрыв аорты…»
— Мерзавец… — прошептала Татьяна, и её голос сорвался.
Теперь она понимала всё. Объект «Створ-17» не был просто секретной стройкой стратегического значения. Это был трудовой лагерь, концентрационная зона, замаскированная под грандиозный проект корпорации «Магистраль». Место, где людей превращали в расходный материал, в безликий «биоресурс» ради амбиций Седого и его покровителей. Андрей документировал каждый их шаг, каждую новую трещину в опорах и каждую жизнь, которая была замурована в этот ледяной, проклятый бетон.
Она лихорадочно переключалась между фотографиями. Снимки Опоры №3. Огромный бетонный массив, испещренный тонкими, как вены, разломами. Андрей пометил их ярко-красным в графическом редакторе: «Резонанс», «Мерзлота», «Критическое напряжение».
Но настоящий ледяной ужас охватил её, когда она открыла одно из последних изображений. Это была фотография с того же ракурса, с которого был выполнен последний рисунок Лизы. Тот самый рисунок, который Татьяна получила по почте от матери всего неделю назад. Бабушка писала в письме, что девочка рисует одно и то же часами, почти перестала разговаривать и ест только тогда, когда её заставляют.
Татьяна дрожащими руками достала из конверта плотный лист бумаги, пахнущий далеким домом и детскими красками. Она положила его на стол рядом с ноутбуком, где на весь экран была развернута фотография, сделанная Андреем.
Мир вокруг словно замер. Остановились часы, затих гул города за окном.
На рисунке Лизы была изображена странная, уродливая башня на тонкой, искривленной «костяной ноге», уходящая в черную, маслянистую воду. Девочка раскрасила основание башни тревожным, грязным сочетанием серого и багрового. На фотографии в ноутбуке, сделанной Андреем с берегового уступа, Опора №3 выглядела абсолютно идентично. Геометрия изгиба реки, угол наклона берега, конфигурация временных понтонов и — самое страшное — характерные подтеки ржавчины и химии на бетоне, которые Лиза передала багровыми штрихами. Всё совпадало до миллиметра. Лиза не просто «фантазировала». Она транслировала реальность, в которой задыхался её отец. Башня на костяной ноге была Опорой №3, которая вот-вот должна была подломиться под тяжестью лжи «Магистрали».
— Она видела это… — Татьяна прижала рисунок к груди, чувствуя, как по щекам катятся жгучие слезы. — Господи, Лиза всё это время была там, рядом с ним… Она видела, как он умирает.
Теперь у неё было гораздо больше, чем просто интуиция жены. У неё на руках был смертный приговор огромной корпорации. Точные координаты, фамилии ответственных, технические расчеты неизбежного обрушения и неопровержимые свидетельства преступлений против человечности.
Она схватила телефон и набрала номер Семена Алексеевича. Он ответил мгновенно, словно всё это время сидел с трубкой в руке, ожидая сигнала.
— Семен Алексеевич, — её голос звенел от ледяной, кристально чистой решимости. — Хватит строить догадки и проверять старые связи. Я скинула вам ссылку на облако. Открывайте прямо сейчас.
— Таня, я как раз в штабе у Степанова, мы поднимаем архивы… Что там?
— Там всё, Семен Алексеевич. Там «дневник тени». Объект «Створ-17» — это не стройка, это морг. Они убивают людей ради соблюдения сроков открытия. И Андрей… он в Енисейске. Он вырвался. У нас есть полный трек его перемещений за эту ночь. Он сейчас на автовокзале.
В трубке повисла тяжелая, плотная тишина. Татьяна почти физически чувствовала, как завыл лазерный принтер в штабе в Красноярске, выплевывая на бумагу первые страницы дневника с цитатами про «здоровый дух» и «сорок пять кубов бетона».
— Вижу, — голос Семена Алексеевича стал стальным, лишенным каких-либо эмоций. — Вижу файлы. «Магистраль» окончательно заигралась в богов. Таня, слушай меня очень внимательно. Я сейчас передаю трубку Степанову. Мы поднимаем вертолеты. Это уже не частный поиск и не гражданский иск. Это государственное преступление высшей категории.
— Я лечу с вами, Семен Алексеевич, — отрезала Татьяна, не терпящим возражений тоном.
— Таня, там будет спецназ, там может начаться настоящий бой, если охрана решит сопротивляться…
— Мне всё равно. В Енисейске точка Андрея начала мигать серым. Это значит, что батарея смартфона садится. Если мы не успеем до того, как телефон выключится, Громов и его ищейки найдут его первыми. Вы же понимаете, что «Магистраль» тоже видит этот всплеск в сети? Они уже знают, где он!
— Понимаю, — коротко ответил Семен Алексеевич. — Машина будет у твоего отеля через десять минут. Собирайся. Мы летим вскрывать этот нарыв.
Татьяна сбросила вызов. Она посмотрела на экран ноутбука. Синий маркер в Енисейске казался ей крохотным, едва заметным пульсом, который продолжал биться вопреки всей мощи гигантской машины, пытавшейся его раздавить.
Она закрыла ноутбук, бережно вложила рисунок Лизы в папку с документами и вышла из номера. В коридоре отеля было по-утреннему тихо и спокойно, постояльцы еще спали, не подозревая о шторме. Но Татьяна знала: цифровой резонанс уже запущен. Волна пошла, и она либо снесет «Магистраль» до самого основания, либо навсегда похоронит их всех под обломками Опоры №3.
Аэродром «Черемшанка» встретил их ревом турбин и колючим, пропитанным керосином ветром, который, казалось, выдувал из головы последние остатки сомнений. На взлетной полосе, подсвеченной редкими желтыми огнями, уже прогревали двигатели три тяжелых вертолета Ми-8. Их лопасти, медленно рассекая морозный воздух, создавали тяжелую, давящую вибрацию, которая отдавалась в груди Татьяны глухим ритмом.
Полковник Степанов, одетый в тяжелую служебную куртку с меховым воротником, стоял у трапа третьего борта, нервно поглядывая на часы. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас отражало ту крайнюю степень напряжения, когда человек понимает: он либо совершает самый героический поступок в своей карьере, либо подписывает себе смертный приговор.
— Семен, мы теряем время! — крикнул Степанов, перекрывая гул двигателей. — Енисейск подтвердил присутствие Громова на вокзале. Его люди уже блокируют выходы. Если мы сейчас не бросим все силы туда, мы просто не успеем вытащить Карпова! Громов — это не патрульный, это цепной пес «Магистрали», он его просто ликвидирует при попытке к бегству.
Семен Алексеевич, держа в руках планшет с открытой картой, на которой всё еще пульсировал трек Андрея, отрицательно качнул седой головой. Он подошел вплотную к Степанову, почти касаясь его плечом, и заговорил быстро, жестко, не оставляя пространства для возражений.
— Витя, послушай меня внимательно. «Магистраль» — это не просто охранная фирма. Это спрут. Как только ты официально заберешь Андрея из-под носа у Громова, в ту же секунду на объекте «Створ-17» сработает протокол зачистки. Седой не дурак. Он поймет, что раз Карпов в твоих руках, значит, данные утекли.
Степанов хотел что-то вставить, но Семен Алексеевич перебил его:
— У них есть ровно три часа, чтобы замести следы. Ты видел дневник? Ты видел расчеты Андрея? Они зацементируют лазарет вместе с живыми людьми, если понадобится. Они сожгут серверную, уничтожат архивы ПТО и скажут, что никакого Карпова у них никогда не было, а была только авария на стройке. Если мы поедем только за Андреем, мы спасем человека, но навсегда похороним правду. А без этой правды «Магистраль» съест и тебя, и его через неделю. Нам нужен одновременный удар. Только резонанс, Витя. Цифровой и силовой.
Степанов на секунду зажмурился, вдыхая морозный воздух, а затем резко кивнул.
— Распределяй, — коротко бросил он.
Семен Алексеевич развернул планшет. Его план был дерзким, на грани фола, но это был единственный шанс вскрыть нарыв.
— Борт номер один. Группа СОБРа. — Он указал на первый вертолет, где бойцы в полной выкладке уже грузили боекомплект. — Идут напрямую на объект «Створ-17». Задача — десант на административный блок. Им нужно захватить серверную и архивы производственно-технического отдела раньше, чем Седой успеет отдать приказ об уничтожении. Там все доказательства: поддельные акты приемки, отчеты о трещинах, данные о реальном составе бетона. Это сердце их лжи. Отрезать его нужно хирургически быстро.
Степанов кивнул командиру СОБРа, который стоял чуть поодаль, впитывая каждое слово.
— Борт номер два. — Семен Алексеевич посмотрел на Татьяну, которая стояла рядом, бледная, но с глазами, в которых горела фанатичная решимость. — Спасательная группа МЧС. Тяжелая гидравлика, врачи. Мы идем на Объект вслед за СОБРом. Татьяна летит с нами. В дневнике Андрея упоминается лазарет. Алина, медсестра, писала, что рабочие там гниют заживо. Нам нужно вытащить их всех, пока их не «списали» как лишних свидетелей. Если Седой поймет, что всё кончено, он может пойти на крайние меры. МЧС должны вскрыть эти бетонные мешки, в которых «Магистраль» прячет свои ошибки.
Татьяна невольно сжала кулаки. Слова из дневника мужа — «Здоровый дух важнее химии» — звучали в её голове как приговор. Она представляла этот лазарет, пахнущий безнадежностью и хлоркой, и понимала: если она не будет там, она никогда не сможет смотреть Лиза в глаза.
— И наконец, Борт номер три. — Семен Алексеевич положил руку на плечо Степанову. — Это ты, Витя. Твой служебный борт. Ты летишь в Енисейск. Личное прикрытие. Ты — единственный, у кого есть полномочия остановить Громова на месте. Громов пойдет на всё: на подкуп, на провокацию, на стрельбу. Тебе нужно забрать Андрея и немедленно доставить его на объект «Створ-17» для опознания и передачи данных под официальный протокол. Пока ты не положишь на стол прокурору его показания и оригиналы актов, «Магистраль» будет считать себя неуязвимой.
Степанов посмотрел на свои руки, затем на вертолеты.
— Спрут, значит… — пробормотал он. — Ладно. Сделаем этому спруту ампутацию.
Татьяна быстро подошла к Степанову. Она знала, что сейчас не время для долгих прощаний, но её голос дрогнул:
— Виктор Сергеевич… Пожалуйста. Просто… берегите его. Он три месяца не спал. Он не верит никому. Если он увидит вас и испугается — скажите ему, что Лиза прислала новый рисунок. Про башню. Он поймет.
Степанов серьезно посмотрел на женщину и козырнул ей — по-настоящему, без тени иронии.
— Обещаю, Татьяна.
— По коням! — рявкнул Семен Алексеевич.
Татьяну подхватили под локоть сотрудники МЧС и помогли подняться в чрево второго борта. Внутри было оглушительно шумно. Вдоль бортов стояли ящики с оборудованием, баллоны с кислородом и массивные гидравлические резаки, похожие на диковинное оружие. Она присела на узкую скамью, прижимая к себе ноутбук, словно это была самая ценная реликвия на свете.
Семен Алексеевич сел рядом, надевая наушники внутренней связи. Он ободряюще подмигнул ей, но его глаза оставались холодными и расчетливыми.
Взлет начался внезапно. Корпус вертолета задрожал мелкой дрожью, переходящей в мощную вибрацию. Татьяна прильнула к иллюминатору. Сначала бетон аэродрома начал медленно уходить вниз, огни Красноярска превратились в россыпь драгоценных камней на черном бархате ночи.
А потом она увидела то, что Семен Алексеевич называл стратегическим маневром.
Три Ми-8, тяжело покачиваясь в воздушных потоках, начали расходиться в небе «веером». Это было величественное и пугающее зрелище. Один борт, со Степановым на борту, круто заложил вираж и ушел строго на север, в сторону Енисейска, зажигая габаритные огни. Он летел спасать её мужа, живого человека, который стал целью для убийц.
Два других борта, включая тот, в котором сидела она, взяли курс чуть левее, уходя в сторону глухой тайги, туда, где за завесой мерзлоты прятался объект «Створ-17». Они летели спасать то, что осталось от правды Андрея — свидетелей, документы и само доказательство того, что совесть инженера может оказаться прочнее самого дорогого бетона.
Татьяна смотрела, как габаритные огни вертолета Степанова постепенно растворяются в морозном мареве. «Андрей, держись, — шептала она, и её дыхание оставляло на стекле иллюминатора влажное пятно. — Мы идем. Резонанс начался».
Она открыла последнюю запись в дневнике, которую успела прочитать.
«Если я не вернусь, пусть этот блокнот станет моей тенью. Но я вернусь. Потому что тень не может построить мост, а человек — может».
Вертолет подбросило на воздушной яме, и Татьяна крепче вцепилась в поручень. Впереди была только ночная тайга, холод и неопределенность, но впервые за три месяца она чувствовала, что они не просто бегут от «Магистрали». Они наступают.
Цифровой резонанс, запущенный в тесной каморке на автовокзале, теперь превращался в резонанс стальной. Три вертолета резали небо, неся в себе возмездие, которое Седой и Громов не смогли бы предусмотреть ни в одном из своих бизнес-планов.
— Десять минут до входа в зону молчания, — прохрипела рация в наушниках.
Татьяна в последний раз посмотрела на экран телефона. Сигнал в Енисейске всё еще теплился. Одна палочка сети. Одна жизнь. Одно решение.
Она закрыла глаза, слушая, как лопасти рубят воздух, отсчитывая километры до точки невозврата. Маневр был совершен. Теперь оставалось только действие.
В дежурной части Енисейского автовокзала время застыло, превратившись в густую, липкую субстанцию, пахнущую хлоркой, старой кожей и остывшим супом из столовой. Андрей сидел в углу на узкой скамье, прикрученной к полу, и его сознание медленно, по капле, возвращалось из «черного сна». Но это возвращение не приносило облегчения.
Перед глазами всё еще плыли серые пятна бетонных блоков, а в носу стоял неистребимый, въедливый запах солярки и мокрой хвои — запах объекта «Створ-17», который он, казалось, впитал вместе с костным мозгом. Каждый резкий звук — хлопок двери, скрип стула — отзывался в его теле электрическим разрядом. Это был не просто страх, это был посттравматический резонанс, когда мир вокруг кажется декорацией, готовой рухнуть в любой момент.
Андрей чувствовал смартфон в кармане. Гаджет казался неестественно тяжелым, почти раскаленным, словно в нем была сосредоточена вся масса того проклятого моста. Он знал, что там, в цифровом чреве устройства, пульсирует правда, способная убить «Магистраль», но сейчас эта правда была его единственным щитом и его же смертным приговором.
Вдруг над головой, в углу под самым потолком, с треском ожил динамик громкой связи. Звук был грязным, искаженным, бьющим по натянутым нервам.
— Вниманию гражданина Карпова Андрея Владимировича. Оставайтесь на месте и ожидайте подхода сотрудников полиции. Повторяю: Карпов Андрей Владимирович, оставайтесь в дежурной части. Не предпринимайте попыток покинуть здание.
Для любого другого пассажира это прозвучало бы как официальное распоряжение. Но для Андрея этот голос был голосом «системы». Точно так же на Объекте через репродукторы объявляли развод смен, заставляя людей выходить на мороз, когда легкие схватывало льдом. «Оставайтесь на месте» в его изломанном сознании переводилось как: «Приготовьтесь к ликвидации». Он сжался еще сильнее, пряча подбородок в воротник, и его пальцы судорожно вцепились в края скамьи. Он не был спасен. Он был загнан в тупик.
За тонкой перегородкой дежурки нарастал шум. Подполковник Кузнецов, начальник местного отделения, бледный и явно не понимающий масштаба происходящего, прижимал к уху трубку стационарного телефона. Его рука заметно дрожала.
— Да я понимаю, что это «Магистраль»! — почти кричал он в трубку. — Но у меня здесь человек из федерального розыска! Или свидетель… я не знаю! Громов выставил своих людей прямо у входа! Они заблокировали площадь! У меня всего два сержанта на смене!
Снаружи, за пыльным окном, в серой мгле енисейского утра, стояли три массивных черных внедорожника. Они перекрыли выезд автобусам, выстроившись полукругом, словно стая хищников перед прыжком. Громов, начальник службы безопасности, вышел из машины, не спеша закурив. Его тактическая куртка была расстегнута, демонстрируя кобуру. Он не боялся местной полиции. Для «Магистрали» полиция в таких городках была лишь досадной помехой в бизнес-процессах.
Громов подошел к стеклянным дверям вокзала и, не входя внутрь, ударил ладонью по стеклу, привлекая внимание Кузнецова.
— Кузнецов, не дури! — рявкнул Громов так, что звук просочился сквозь щели. — Выдавай этого инженера. Он опасен. У него на телефоне вирус, он взломал нашу внутреннюю сеть, это промышленный шпионаж и биологическая угроза! Мы получили санкцию от руководства края — задержать его и изолировать до прибытия наших медиков! Он болен, Кузнецов! Ты хочешь, чтобы у тебя полгорода легло с лихорадкой?
Кузнецов посмотрел на Андрея через решетку дежурки. Тот выглядел именно так, как описывал Громов: изможденный, с безумным взглядом, трясущийся.
— Он не выглядит как шпион, — пробормотал Кузнецов. — Он выглядит как покойник.
— Именно! — Громов сделал шаг вперед, надавливая на дверь. — Отдавай его нам, и мы всё закроем тихо. Иначе я позвоню в Красноярск, и завтра ты будешь охранять пустой склад в тундре!
Андрей слышал каждое слово. «Вирус», «изолировать», «задержать». В его голове всплыла фраза Седого из дневника: «Здоровый дух важнее химии». Они собирались «лечить» его так же, как лечили Алину и рабочих в лазарете — тишиной и бетоном. Он медленно достал телефон, глядя на экран. Одна палочка сети. Одна попытка выжить.
И в этот момент небо над Енисейском раскололось.
Сначала это был лишь низкочастотный гул, заставивший дребезжать стекла в рамах. Но через секунду рокот стал невыносимым. Огромная тень накрыла площадь перед вокзалом. Ми-8 Степанова заходил на посадку не по правилам — он падал прямо на пятачок перед входом, поднимая тучи ледяной пыли и мусора. Громов и его люди были вынуждены пригнуться, закрывая лица локтями от бешеного потока воздуха.
Дверь вертолета откатилась в сторону еще до того, как шасси коснулись асфальта.
Первыми на бетон прыгнули бойцы СОБРа. Это было похоже на слаженный механизм: прыжок, перекат, изготовка к стрельбе. Черная броня, маски, короткие автоматы. Они мгновенно оцепили джипы «Магистрали», оттесняя людей Громова к машинам.
— Руки за голову! Всем лежать! — этот крик, усиленный мегафоном, перекрыл даже рев затихающих турбин.
Степанов спрыгнул на землю последним. Он не бежал. Он шел сквозь снежную пыль, как воплощение самой Немезиды. Его лицо было бледным, но решительным. Громов попытался дернуться к нему, размахивая каким-то удостоверением.
— Полковник, вы не имеете права! Это объект корпорации…
Степанов даже не замедлил шаг. Он просто оттолкнул Громова плечом, бросив коротко: — Громов, закрой рот. Твое право на голос закончилось в ту секунду, когда ты приехал на вокзал с оружием.
Степанов ворвался в здание вокзала. Кузнецов, увидев полковника в сопровождении спецназа, едва не выронил трубку. Бойцы СОБРа мгновенно заняли позиции у окон и входов.
Степанов подошел к решетке дежурки и остановился. Он увидел Андрея.
Тот сидел, вжавшись в стену, и в его глазах Степанов прочитал не надежду, а абсолютный, запредельный ужас. Для Андрея полковник в форме ничем не отличался от Седого или Громова. Это был просто очередной винтик в огромной машине, которая три месяца ломала его кости. Андрей выставил перед собой смартфон, словно гранату с выдернутой чекой.
— Отойдите… — прохрипел Андрей. — Я не отдам. Я знаю, что вы сделаете.
Степанов медленно поднял руки ладонями вперед. Он видел, что парень на грани срыва. Еще одно неверное движение, и он может просто разбить телефон или потерять сознание, окончательно уйдя в себя.
— Андрей Владимирович, успокойтесь. Я полковник Степанов. Мы здесь, чтобы вытащить вас.
— Нет… — Андрей замотал головой. — Вы все заодно. Вы пришли за данными. Вы пришли достроить мост.
Степанов сделал глубокий вдох. Он вспомнил то, что Татьяна сказала ему на аэродроме, почти умоляя. Он понял, что форма сейчас играет против него. Он должен был разрушить этот образ «системы».
— Андрей, — Степанов понизил голос, делая его максимально мягким. — Послушай меня. Татьяна передала тебе кое-что. Она просила сказать… Лиза прислала новый рисунок. Тот самый, последний. Про башню на костяной ноге.
Андрей замер. Его дыхание, свистящее и прерывистое, вдруг оборвалось. Лиза. Башня. Костяная нога. Это были слова из того мира, который он считал навсегда утраченным, из мира, где не было бетона и «Магистрали».
— Татьяна сказала, что рисунок в точности повторяет ракурс Опоры номер три, — продолжал Степанов, делая осторожный шаг вперед. — Она видела фотографии, Андрей. Твой смартфон доставил их ей. Она знает про Алину. Она знает про дневник. Всё, что ты писал — она прочитала. Ты не один.
У Андрея задрожали губы. Психологическая плотина, державшая его в состоянии каменного оцепенения, дала трещину. Лиза видела башню. Татьяна прочитала его крик. Он не просто бредил в темноте — его услышали.
— Она… она жива? — выдохнул он.
— Ждет тебя, — кивнул Степанов. — Но нам нужно идти. У нас мало времени, Андрей. Пока мы здесь, Седой может начать зачистку на Объекте. Нам нужны твои данные, чтобы остановить это официально. Отдай мне телефон.
Андрей посмотрел на смартфон. А потом снова на Степанова. В его глазах мелькнуло подозрение, старая, въевшаяся привычка никому не доверять. Он всё еще видел в Степанове офицера, представителя власти, которая молчала девяносто дней.
— Нет, — Андрей прижал телефон к груди, почти под робу. — Я сам. Я не отдам его. Пока не увижу Таню. Пока не увижу, что эти файлы в безопасности.
Степанов на мгновение нахмурился, но тут же расслабился. Он уважал эту подозрительность. Она помогла этому человеку выжить там, где другие ломались.
— Хорошо. Ты остаешься со смартфоном. Но ты летишь со мной. Прямо сейчас. На объект «Створ-17». Мы должны вскрыть этот нарыв вместе.
Степанов обернулся к командиру СОБРа. — Сокол, берем его в кольцо. Выводим к борту. Громова и его команду — разоружить и задержать до выяснения. Кузнецов, протоколируй всё, что здесь произошло.
Когда они выходили из здания вокзала, Андрей щурился от яркого снега и режущего ветра. Он шел в кольце бойцов спецназа, чувствуя себя странно — не то пленным, не то королем. Громов стоял у своего джипа, прижатый к капоту СОБРовцем, и его взгляд, полный ненависти, провожал Андрея до самого трапа вертолета.
Андрей поднялся в вертолет, прижимая смартфон к животу. Внутри было шумно и холодно. Степанов сел напротив, подавая ему флягу с горячим чаем.
— Держись, инженер, — прокричал Степанов, перекрывая гул турбин. — Летим в ад. Только на этот раз мы там будем хозяевами.
Вертолет резко оторвался от земли. Андрей прильнул к иллюминатору. Енисейск стремительно уменьшался, превращаясь в крохотную точку на фоне бесконечной тайги. Он летел обратно — туда, где его пытались стереть, но теперь у него за спиной была сталь и закон.
Он всё еще не верил Степанову до конца. Он всё еще не выпустил телефон из рук. Но в его сознании, вместо «черного сна», наконец-то забрезжила полоска света, как тот самый рассвет, которого он так долго ждал в лазарете объекта «Створ-17».
Цифровой резонанс закончился. Начинался резонанс физический. Три вертолета летели к мосту, который уже был обречен, неся в себе правду, которую больше невозможно было зацементировать.
Глава 17. «Золотой костыль»
Запись из дневника:
«Расчет завершен. Математика не знает жалости, у неё нет воображения и чувства сострадания. Опора №3 рухнет не потому, что я этого хочу, и не из-за чьей-то молитвы. Она упадет по законам физики, которые невозможно запугать или купить. Напряжение в арматуре давно превысило предел текучести — ту невидимую, роковую грань, за которой сталь перестает быть опорой и начинает течь, словно расплавленный воск.
Я слышу, как бетон стонет по ночам. Это не метафора и не бред моего истощенного разума. Это реальный, физический звук разрываемых молекулярных связей внутри монолита. Тысячи микроскопических разломов, сливающихся в единый, утробный предсмертный хруст. Материя просто кричит от напряжения, которое в неё впрессовали вместе с ворованным цементом, ледяной водой и бесконечной ложью.
Виктор Николаевич жаждет триумфа. Он хочет вспышек камер, аплодисментов и золотого блеска. Что ж, он получит свой праздник. Физика — единственная по-настоящему честная вещь в этом проклятом месте. Она не берет взяток в конвертах, не боится угроз Седого и не подписывает фиктивные акты приемки. Когда фактическая нагрузка ; перешагивает допустимый предел ;y, Вселенная перестает делать вид, что всё в порядке. Материя просто отказывается быть целой. И никакой «золотой костыль», вбитый ради красивого кадра в новостях, не удержит то, что уже мертво внутри. Праздник будет громким. Я слышу его приближение в каждом содрогании моста».
Объект «Створ-17» задыхался от ледяного, парадного восторга. Над Енисеем, скованным метровым слоем сизого, изрезанного торосами льда, бушевала злая поземка, но здесь, на гребне бетонного исполина, она казалась лишь театральным спецэффектом, заказанным для пущей величественности момента. Синий шелк знамен «Магистрали» бился на пронизывающем ветру с резким, металлическим треском, напоминающим автоматные очереди. Огромные полотнища с золотым логотипом корпорации были растянуты вдоль перил, словно стерильные бинты, закрывающие гниющие раны: потеки ржавчины, наспех закрашенные сколы и те самые глубокие трещины, которые Андрей Карпов так бережно заносил в свой «дневник тени».
Мороз под сорок превращал дыхание людей в колючую ледяную пыль, которая тут же оседала на воротниках и ресницах белым, мертвенным налетом. Но этот холод не мог остудить пыл Виктора Николаевича. Глава корпорации возвышался на импровизированной трибуне, сколоченной прямо над стыком последнего пролета и Опоры №3. В своей массивной соболиной шубе, подбитой тяжелым шелком, и густой меховой шапке он казался древним языческим божком, решившим приватизировать саму северную стихию. Его лицо, раскрасневшееся то ли от коньяка, выпитого в теплом штабном вагоне, то ли от беспримесной эйфории, сияло в лучах мощных дизельных прожекторов ярче, чем сама арктическая заря.
Сегодня был день его абсолютного, окончательного триумфа. День, когда последняя точка в логистической схеме стоимостью в десятки миллиардов должна была быть поставлена не скучным росчерком пера, а торжественным ударом молота.
Чуть поодаль, выстроившись в безупречную линию, застыл Седой. На нем, как и на его людях, была парадная форма: тяжелые черные бушлаты особого покроя, идеально начищенные берцы, в которых, несмотря на мороз, отражались яростные всполохи прожекторов. Они стояли неподвижно, сцепив руки за спиной, и их каменные, лишенные эмоций лица не выражали ни радости, ни усталости. Это не были строители, празднующие завершение изнурительного труда. Это был конвой на параде обреченных, охраняющий не мост, а страшную тайну его фундамента. За их спинами, под настилом, прятались тени тех, кто не дожил до этого утра, чьи жизни были перемолоты бетономешалками и списаны в графу «непредвиденные расходы».
Приглашенная пресса — десант из федерального пула и несколько проверенных, прикормленных местных каналов — суетилась вокруг трибуны. Журналисты, обмотанные шарфами по самые брови, прыгали с ноги на ногу, стараясь не отморозить пальцы и технику. Операторы то торопливо протирали объективы от мгновенно намерзающего инея, то прятали аккумуляторы под куртки, ловя каждое движение «хозяина Арктики». В их репортажах этот мост назовут «чудом инженерной мысли», «стальным рукопожатием берегов». Никто из них не заглядывал в ПТО. Никто не спрашивал про марку бетона.
— Мы не просто построили мост! — голос Виктора Николаевича, многократно усиленный мощной акустической системой, гремел над замерзшей рекой, прорезая вой метели. — Мы покорили природу там, где она считалась непобедимой! Сегодня мы доказали всему миру, что воля человека, железная воля «Магистрали», сильнее вечной мерзлоты, сильнее обстоятельств и сильнее трусливого скепсиса! Этот мост — артерия, которая вдохнет жизнь в Север!
Толпа приближенных чиновников, топ-менеджеров и приглашенных гостей зашлась в верноподданнических аплодисментах, заглушаемых толстыми меховыми рукавицами. Звук был глухим, ватным, словно ладоши били по мясу.
Стас, стоявший в группе инженеров в нескольких метрах от трибуны, чувствовал, как у него мелко и противно дрожат колени. И дело было вовсе не в пятидесятиградусном морозе, пробирающем до костей даже через дорогую экипировку. Под подошвами его ботинок, где-то глубоко в теле бетонного исполина, он ощущал странный, едва уловимый, но тошнотворный зуд.
Это не была привычная вибрация от работающих внизу генераторов или тяжелой техники. Это был низкочастотный, почти инфразвуковой гул, который не слышало ухо, но который воспринимал сам позвоночник, транслируя сигнал первобытного ужаса в мозг. Гул, похожий на предсмертный хрип загнанного зверя, чьи кости ломаются под непосильной ношей. Стас знал, что это значит. Он видел утренние сводки с тензометрических датчиков Опоры №3, прежде чем Седой распорядился отключить систему мониторинга «на время торжественной части, чтобы не отвлекать электронику от праздника».
Цифры в тех сводках не просто предупреждали — они кричали. Напряжение в арматуре вышло за все мыслимые пределы текучести. Опора №3, в которую вместо качественного цемента Седой приказал заливать суррогатную «солянку» с дешевыми присадками, чтобы сэкономить миллионы и уложиться в сроки, сейчас фактически держалась на инерции покоя и молитвах мертвецов. Арматура внутри бетона не просто растягивалась — она «плакала» стальными слезами, готовясь лопнуть.
Стас затравленно оглянулся. На него смотрел Седой. Начальник участка не аплодировал. Он просто стоял, засунув руки в карманы бушлата, и его взгляд был прозрачнее и холоднее окружающего льда. В этом взгляде читалась простая и ясная инструкция по выживанию: молчи, и, возможно, доживешь до вечера. Седой едва заметно кивнул Виктору Николаевичу, подавая знак, что декорации установлены и жертва готова. Один из охранников вынес на красной бархатной подушке, припорошенной снегом, тяжелый вороненый молот и сверкающий позолоченный костыль — символ финального соединения миров.
Стас открыл рот. У него в горле застрял сухой, колючий ком. Он хотел выбежать вперед, опрокинув штатив оператора, схватить Виктора Николаевича за пушистый рукав соболиной шубы и заорать на весь Енисей, что мост мертв. Что Опора №3 прямо сейчас превращается в серую труху под их ногами. Что резонанс уничтожит всё через считанные минуты, как только на эти рельсы встанет первый вагон.
Но в этот момент он невольно коснулся рукой своего бока и словно наяву почувствовал холодный, вороненый ствол пистолета, который Седой прижимал к его виску в кабинете всего два дня назад. «Ты подпишешь акты, Стасик. Подпишешь и улыбнешься. А потом ты будешь стоять на параде, как верный пес. Или ты станешь частью фундамента, и твоя улыбка будет вечной, замурованной в сорок пять кубов бетона».
Страх — липкий, парализующий, животный страх за свою маленькую, никчемную жизнь — оказался сильнее инженерной этики, сильнее профессиональной гордости и сильнее остатков совести. Стас закрыл рот, сглотнул горечь и опустил взгляд в грязный снег, чувствуя себя не инженером, а палачом.
Виктор Николаевич принял молот. Он сделал это с истинно театральным размахом, явно работая на историю. Его движения были уверенными, властными, лишенными малейшей тени сомнения. Он посмотрел прямо в объектив центрального телеканала, замер на три секунды для идеального кадра, который завтра украсит первые полосы всех газет, и...
— За наше общее будущее! За великую «Магистраль»! За тех, кто не отступил!
Тяжелый боек с лязгом обрушился на шляпку позолоченного костыля. Металл звякнул — чисто, звонко, победно. Золотое напыление на мгновение вспыхнуло в свете прожекторов, ослепляя присутствующих своим фальшивым, ядовитым блеском.
— Ура-а-а! — взревела толпа.
Защелкали затворы фотоаппаратов, вспышки слились в одну сплошную стену света. Виктор Николаевич, вскинув руки с молотом вверх, принимал поздравления, как полководец после взятия столицы врага. Он не заметил, как в ту же секунду, когда молот коснулся металла, от основания Опоры №3, глубоко под настилом, отделился первый пласт промерзшего бетона. Он не видел, как из микроскопических трещин, мгновенно пробежавших по ригелю от этого удара, посыпалась мелкая, сухая серая пыль — предвестник грядущего апокалипсиса.
Для Виктора Николаевича мир в этот момент был идеален, а материя — податлива. Он забил свой «золотой костыль». Он купил время, купил судей, купил инженеров и, как ему казалось, купил саму физику, заставив её подчиниться корпоративному графику.
Стас почувствовал, как вибрация под ногами внезапно сменилась коротким, резким толчком. Словно огромный великан внизу, под толщей воды и льда, наконец-то глубоко и тяжело вздохнул, расправляя плечи перед тем, как сбросить с себя всю эту нарядную, кричащую шелуху.
— Поздравляю, Виктор Николаевич! Исторический момент! — Седой подошел к шефу, протягивая руку. Его лицо оставалось маской, но в глубине глаз промелькнуло нечто, похожее на облегчение хищника, который успел захлопнуть ловушку до того, как жертва почуяла неладное.
— Это только начало, Седой! — хохотал Виктор Николаевич, покровительственно хлопая подчиненного по плечу. — Только начало великого пути! Давай состав! Пусть вся страна увидит, как наш мост держит настоящую нагрузку! Пусть захлебнутся все, кто говорил, что мы не успеем!
Где-то на левом берегу, за густой пеленой метели, уже зажегся ослепительный глаз прожектора головного тепловоза. Вагоны, пока еще порожняк, ждали команды, чтобы начать свой смертельный танец на костях тех, кто этот мост строил.
А серая пыль продолжала тихо, почти торжественно осыпаться с Опоры №3, смешиваясь с чистым северным снегом. Праздник на костях продолжался, но законы физики, единственные, кто не брал взяток у «Магистрали», уже вынесли свой окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Оставались считанные минуты до того, как золото превратится в черепки, а триумф — в братскую могилу.
На левом берегу реки Черная, укрытый плотной, колючей пеленой метели, первый состав напоминал гигантский скелет доисторического змея, застывшего перед решающим броском. Это были тридцать пустых полувагонов — серых, облупившихся стальных коробок, предназначенных для перевозки угля или руды. Сегодня они шли «парадным маршем», порожняком. Виктор Николаевич, несмотря на всю свою браваду, подсознательно опасался гнать через реку груженый состав, но даже эти пустые вагоны, лишенные веса полезной нагрузки, были смертным приговором.
Машинист головного тепловоза, чье лицо за стеклом кабины казалось серой восковой маской, получил окончательную отмашку. Короткий, резкий свисток, больше похожий на крик раненой птицы, разрезал морозный воздух. В следующую секунду оглушительный дизельный рев сдвоенного тепловоза прорезал многовековую тишину тайги, заставляя вековые ели на берегу содрогнуться от невидимого удара.
Тяжелые поршни заходили в цилиндрах, выплевывая в низкое свинцовое небо густые, маслянистые столбы черного дыма. Колесные пары провернулись, скрежеща по заиндевевшему металлу с таким звуком, будто тысячи ножей разом прошлись по стеклу. Состав медленно, неохотно тронулся с места. Пустые полувагоны отзывались на каждое движение глухим, утробным эхом. Внутри них не было ничего, кроме арктического холода, превращавшего каждую стальную коробку в гигантский резонатор, способный многократно усиливать любой звук и любую вибрацию.
Эта сцена — вплоть до каждого блика прожектора на льду и каждой тени на свежевыпавшем снегу — виделась Андрею Карпову в его расчетах еще за неделю до побега. Он знал, что для обрушения Опоры №3 не нужны миллионы тонн сырья. Физике плевать на амбиции, ей нужен лишь резонанс. Андрей вывел это уравнение на полях своего дневника, затирая карандаш до самого дерева: масса порожнего состава, умноженная на дефект геометрии пролета, деленная на критическую хрупкость бетона.
Он знал частоту собственных колебаний этого стального монстра. Он понимал, что именно легкие, пустые вагоны, гремящие на стыках как гигантские железные бубны, создадут ту самую смертоносную волну, которая войдет в такт с дрожью умирающей опоры. При скорости в сорок километров в час должна была наступить «точка невозврата». Математический апокалипсис, который невозможно остановить приказом начальника участка.
Когда тяжелая туша тепловоза заехала на пролет непосредственно над Опорой №3, праздничная атмосфера на трибуне начала стремительно распадаться. «Песня металла», о которой с таким пафосом вещал Виктор Николаевич, вдруг сорвалась на истеричный фальцет. Она превратилась в пронзительный, нечеловеческий скрежет.
Пустые вагоны начали «петь» — жутко, мощно, заполняя всё пространство вокруг. Их тонкие стальные стенки вибрировали, превращая каждый удар колес о стыки рельсов в громовой раскат. Звук нарастал по экспоненте, превращаясь в плотную стену гула, от которой у присутствующих заложило уши, а у некоторых из носа потекла кровь. Это был протест материи, которую заставляли делать невозможное.
— Что это за шум?! — вскрикнул один из московских журналистов, в ужасе прижимая руки к голове и роняя дорогой диктофон. — Почему мост так ходит?!
Вибрация перестала быть вертикальной — она стала скручивающей, тангенциальной. Мост под ногами делегации ожил, но это была предсмертная судорога. Сталь пролетов вошла в резонанс с полым, гулким шагом состава. Амплитуда колебаний росла с каждой пройденной секундой. Стас, стоявший у самого края, с расширенными от ужаса глазами увидел, как массивные заклепки на главных фермах начали вылетать из своих гнезд. Под чудовищным внутренним давлением они выстреливали, словно пули, выпущенные в упор. Одна заклепка со свистом пробила натянутое синее знамя «Магистрали», распоров золотой логотип, другая — вдребезги разнесла линзу телекамеры, едва не лишив глаза оператора.
— Назад! Все назад, к берегу! — закричал Седой, и в его голосе впервые прорезалась нотка подлинного, неконтролируемого страха. Но его команда утонула в нарастающем реве рвущегося металла.
Опора №3 не просто треснула. Она начала дезинтегрироваться, обнажая всю неприглядную ложь своего создания. Бетон, сваренный в лютые морозы с нарушением всех химических формул, превратился в сухую, серую труху. Под динамической нагрузкой пульсирующего состава он перестал быть камнем — он стал пылью. Арматура внутри массива, не выдержав циклического напряжения, начала лопаться со звуком выстрелов из тяжелой гаубицы — пау! пау! пау! — каждая стальная нить, державшая конструкцию, обрывалась с прощальным звоном.
Мост начал оседать. Это происходило пугающе медленно, словно время решило растянуть удовольствие от этого зрелища. Конструкция еще пыталась сопротивляться гравитации, цепляясь изуродованными краями за береговые устои. Но даже пустой поезд оказался той самой последней соломинкой, которая ломает хребет верблюду. Мост, построенный на воровстве и страхе, не выдержал даже веса собственной пустоты.
Затем наступил перелом.
Головной тепловоз резко клюнул носом вниз, когда рельсовый путь под ним просто испарился, уходя в бездну. Сорок тонн дизельной мощи сорвались с тридцатиметровой высоты. За ними, ведомые неумолимой, безжалостной силой инерции, потянулись пустые полувагоны.
— Господи, помилуй нас! — кто-то из свиты Виктора Николаевича рухнул на колени, закрывая лицо руками.
Вагоны начали сминаться, как дешевые алюминиевые банки в кулаке великана. Несмотря на то, что они были порожними, их собственная масса и скорость превратили их в сокрушительные снаряды. Первая коробка, вторая, пятая... Стальной скелет состава потащил за собой всё: исковерканные рельсы, вывороченные с корнем шпалы и саму трибуну, на которой еще минуту назад чествовали «покорителей Севера».
Раздался оглушительный, финальный скрежет рвущегося металла, который, казалось, был слышен в самом Енисейске. Опора №3 окончательно подломилась у основания. Её верхушка, на которой Виктор Николаевич только что забивал свой позолоченный костыль, ухнула вниз, в ледяное крошево.
В этот момент физика праздновала свою окончательную и самую жестокую победу над человеческой жадностью. Единственный закон, который нельзя было подкупить, исполнил свой приговор.
Грандиозный массив бетона и стали рухнул в черные, дымящиеся на морозе полыньи реки Чёрная. Столб ледяной крошки, водяной пыли и пара поднялся на высоту десятиэтажного дома, на мгновение закрыв собой всё небо. Удар был такой силы, что метровый лед на реке вскрылся на сотни метров вокруг, превращаясь в гигантские острые лезвия, которые начали крушить всё, что уцелело. Пустые вагоны, обладая огромной парусностью и полостью внутри, не сразу ушли на дно — они бились о ледяные глыбы, издавая погребальный, колокольный звон, разносящийся по замершей тайге на километры.
Виктор Николаевич, чья роскошная соболиная шуба теперь была перепачкана серой пылью и мазутом, лежал на самом краю обломка обрыва, судорожно вцепившись пальцами в обледенелый край швеллера. Внизу, в маслянистой, черной воде, среди обломков конструкций и тонущего состава, исчезали те, кто считал, что графики важнее безопасности, а связи в министерстве — прочнее законов сопромата.
Енисей принимал свою страшную дань. Черная вода равнодушно смыкала свои объятия над позолоченным костылем, над разорванными синими знаменами «Магистрали» и над мифом о величии человека, решившего, что он выше законов мироздания.
Над объектом «Створ-17» воцарилась новая, звенящая тишина. Но теперь это была тишина огромного кладбища под открытым небом. Расчет инженера Карпова сошелся. До последней цифры. До последнего стального хруста. Мост рухнул под тяжестью собственного вранья, не дождавшись своего первого груза. Справедливость наступила в виде гравитации, и она была абсолютной.
Хаос на объекте «Створ-17» наступил не сразу. Оглушительная, вакуумная пустота, возникшая после того, как грохот рухнувшего пролета и всплеск многотонных масс льда и стали затихли в морозном воздухе. Те, кто стоял на берегу, застыли, превратившись в живые изваяния из снега и страха. Журналисты с замершими в руках микрофонами, чиновники в дорогих мехах, охрана — все они в ужасе смотрели на гигантский, дымящийся провал там, где минуту назад парил триумф инженерной мысли.
Виктор Николаевич, чудом оставшийся на самом краю берегового устоя, стоял на коленях. Его соболиная шуба, символ неограниченной власти, была испачкана жирной серой пылью, а шапка слетела, обнажив лысеющую голову, над которой вился пар. Он смотрел в бездну, где в полынье, среди мазутных пятен и кусков бетона, медленно исчезали остатки пустых вагонов. Его лицо, еще недавно сиявшее от эйфории, превратилось в маску безумия. Глаза, выпученные и налитые кровью, отражали огни догорающего на берегу дизельного топлива.
Он понимал всё. Это не была просто авария, которую можно замять. Это был крах империи. Конец карьеры, конец счетам в Швейцарии, конец жизни в неге и неприкосновенности. Прямо сейчас, по каналам связи, весть о катастрофе уже летела в Москву.
— Седой! — прохрипел он, едва слышно, но голос его сорвался на визг. Он судорожно вцепился в рукав бушлата начальника участка, пачкая черную ткань побелевшими пальцами. — Седой, слушай меня! Там... там выжившие! Внизу! В техническом лазарете, в бытовках у основания первой опоры... Они всё видели! Они видели, как оно сложилось! Они знают... знают про марку бетона, про арматуру!
Седой медленно повернул голову. На его лице не было ни тени страха, ни тени раскаяния. Только ледяная, расчетливая пустота. Он уже просчитал все варианты. На берегу находились десятки людей из прессы, но те были наверху, их можно было купить или запугать. А те, кто был внизу, в самом «мясе» стройки, — это были живые улики.
— Ликвидировать всех свидетелей внизу, — голос Виктора Николаевича вдруг перестал дрожать. Это был не приказ человека, это был хрип зверя, прижатого к стене, который готов перегрызть глотку любому, чтобы выжить еще минуту. — Никто не должен выйти отсюда. Слышишь? Никто! Спишем на детонацию состава, на теракт, на взрыв... Мы всё переиграем! Быстро!
Седой посмотрел на «хозяина» с легким презрением, но приказ принял. Для него человеческая жизнь всегда была лишь ресурсом, таким же, как кубометр бетона. Если ресурс стал дефектным — его списывают.
— Выполняй, — коротко бросил Седой своим бойцам.
Охрана «Магистрали» действовала с механической четкостью. Не раздумывая ни секунды, бойцы в черных бушлатах вскинули укороченные автоматы. Спектр их задач сменился мгновенно: из парадного конвоя они превратились в расстрельную команду. Грохот очередей разорвал морозную тишину, заставляя журналистов наверху броситься врассыпную.
Бойцы начали спускаться по уцелевшим пожарным лестницам и техническим трапам к основанию береговых опор. Там, внизу, из перекошенных бытовок и временного лазарета, шатаясь, выбегали люди. Раненые, оглушенные взрывом, напуганные до смерти рабочие в грязных оранжевых жилетах. Они тянули руки к спасителям, они кричали о помощи, не понимая, почему на них смотрят через прицельные планки.
Сухой, захлебывающийся треск автоматов заглушил стоны умирающего металла. Люди падали в снег, окрашивая его в пронзительно-алый цвет. Те, кто пытался укрыться в лазарете, оказались в ловушке — бойцы просто закидывали дверные проемы гранатами, превращая временное убежище в братскую могилу. Седой лично шел по настилу, контролируя «зачистку».
Стас, всё это время метавшийся по краю обрыва как заведенный, бросился наперерез Седому. Его лицо было мокрым от слез и пота, очки перекосились.
— Семен Алексеевич! Семен! Постойте! — он задыхался, хватая ртом ледяной воздух. — Я помогу! Я всё сделаю! Я составлю новый отчет, я напишу, что это была диверсия, что Карпов заложил взрывчатку! Я подтвержу любую вашу версию, я эксперт, мне поверят! Только... только не стреляйте! Умоляю!
Седой остановился. Он посмотрел на Стаса сверху вниз, как на назойливое, жужжащее насекомое, которое по ошибке залетело в морозильную камеру.
— Знаешь, Стас, в чем твоя проблема? — тихо произнес Седой, и его слова были отчетливо слышны даже сквозь стрельбу внизу. — Как инженер ты никакой. Пустое место. Ты даже украсть грамотно не смог — Карпов вон всё на цифрах доказал, а ты только подписи ставил, не глядя. До него ты не дотягиваешь. И сейчас ты — самый лишний свидетель из всех возможных. А «Магистраль», видишь ли, не любит лишних деталей. Особенно таких суетливых.
Стас замер. В его глазах отразилось осознание того, что лояльность, купленная страхом, не имеет срока годности. Она одноразовая.
Седой едва заметно, почти лениво, кивнул одному из своих бойцов, стоявшему за спиной инженера. Стас успел только дернуться, чтобы развернуться и бежать прочь от этого ледяного взгляда, когда пуля калибра 5.45 вошла ему точно между лопаток.
Удар был такой силы, что Стаса подбросило. Он упал лицом в грязный, перемешанный с мазутом снег, прямо на сорванное ветром знамя «Магистрали». Синий шелк мгновенно пропитался тяжелой, густой кровью. Его смерть стала последней, самой жирной точкой в акте приемки-сдачи объекта, который он когда-то подписал, надеясь на безбедную жизнь.
Виктор Николаевич, глядя на это, лишь облизнул пересохшие губы.
— Быстрее, — пробормотал он. — Нужно кончать с этим. Пока вертолеты не прилетели.
Но в этот момент над горизонтом, со стороны Енисейска, послышался другой звук. Тяжелый, басовитый рокот нескольких двигателей.
— Поздно, — прошептал Седой, вскидывая голову к небу.
Из-за пелены метели, стремительно снижаясь, выходили два вертолета. Они шли веером, как хищные птицы, и на их бортах уже можно было различить эмблемы, которые не сулили Виктору Николаевичу ничего, кроме эшафота.
Кровавая зачистка на земле еще продолжалась, но время «Магистрали» истекло. Резонанс, запущенный в маленьком блокноте Андрея Карпова, наконец-то достиг ушей тех, кто был готов стрелять в ответ.
Глава 18. «Ликвидация»
Запись из дневника:
«Если я не вернусь, пусть этот дневник найдут. Не ради меня — моей жизни уже давно вынесен приговор, подписанный в кабинетах "Магистрали". Пусть его найдут ради тех, кто навсегда остался в этом бетоне, чьи имена стерты из ведомостей, но чьи тени до сих пор бродят по недостроенным пролетам Створа-17. Мы верили, что строим великий путь в будущее, артерию жизни для этого замерзшего края, а на самом деле построили колоссальный склеп. Мы воровали у сопромата, у физики, у самой совести, надеясь, что Арктика всё спишет. Но природа не прощает долгов.
Лиза, маленькая моя, прости меня за то, что я не рядом. Я просто хотел, чтобы мост, который я строю, был надежным. Чтобы по нему можно было идти без страха, зная, что фундамент непоколебим. Но я понял слишком поздно: правда оказалась тяжелее любого стального пролета. Её невозможно удержать в одиночку, если внутри — пустота и гниль. Когда материя поддается, остается только дух. Я иду в темноту, но мой расчет чист. Мост упадет, и в этом падении будет единственная истина, которую я смог защитить».
Небо над руслом реки Чёрная, тяжелое от низких свинцовых туч, казалось, решило окончательно раздавить объект «Створ-17». Здесь, в месте, где правый приток впадает в Енисей, звенящую тишину кладбища, наступившую после обрушения моста, разорвал нарастающий, утробный гул. Это был рокот тяжелых винтов, вгрызающихся в ледяной воздух — звук, который не сулил Виктору Николаевичу ничего, кроме эшафота.
Из-за пелени метели, прижимаясь к скалистым берегам Чёрной, вынырнули две хищные тени. Первым шел темно-серый Ми-8 — борт СОБРа, хищно задрав нос при торможении. Следом, чуть поодаль и выше, держался оранжево-белый вертолет МЧС. Они шли веером, стремительно снижаясь над руинами того, что еще час назад называли триумфом инженерной мысли, а теперь официально признали зоной катастрофы.
На земле Седой уже не был человеком — он был загнанным зверем, осознавшим, что его время истекло, но решившим забрать с собой как можно больше жизней. Он видел вертолеты, но точка невозврата была пройдена в тот момент, когда первый рабочий упал с простреленной головой в мазутную жижу. Его «личники» в глухих масках продолжали методично расстреливать людей, пытавшихся выбраться из ледяной воды притока. Сухой стрекот автоматов сливался с воплями тех, кто тонул среди обломков опоры №3, зажатый между кусками некондиционного бетона и искореженной арматурой.
— Вижу огонь на поражение по гражданским! — голос снайпера в гарнитуре командира группы захвата прозвучал как удар хлыста. — Группа «черных» ведет ликвидацию свидетелей у кромки воды. Команда — Гнев. Работаем по «черным курткам». На поражение!
Вертолет СОБРа заложил крутой вираж, обдавая берег ледяным вихрем из снега и бетонной крошки. Снайперы, закрепившиеся в проемах дверей, работали с ювелирной точностью, которую невозможно было имитировать. Двое наемников у берега упали замертво прежде, чем успели осознать, откуда пришла смерть. Машина СОБРа зависла в трех метрах от завалов, и из люка посыпались бойцы в полной экипировке. Это была не полиция, это была карающая сила, вошедшая в хаос объекта «Створ-17» жестко, без предупредительных выстрелов и сантиментов.
Второй вертолет, принадлежащий МЧС, не дожидаясь окончания зачистки, пошел на посадку на единственную уцелевшую площадку — бетонную аппарель берегового устоя. Как только колеса коснулись поверхности, дверь откатилась, и из чрева машины посыпались люди в оранжевых комбинезонах.
Работа спасателей началась мгновенно. Это была та самая лихорадочная, но математически выверенная эффективность, которая отличает профи.
— Группа один — к полынье! Спускайте штурмовые лестницы и термоодеяла! — рявкнул старший смены, перекрывая рев винтов. — Группа два — разворачивайте лебедки и световую башню! Живо! У нас люди в воде, время пошло на секунды!
Спасатели бросились к реке. Вода Чёрной была густо перемешана с дизельным топливом, мазутом и острыми обломками льда. Рабочие, державшиеся за скользкие обрывки арматуры, уже теряли сознание от гипотермии. Спасатели в тяжелых гидрокостюмах прыгали прямо в маслянистую бездну, подхватывая тонущих.
— Принимай! Держи его! — кричали на берегу, вытаскивая из ледяного крошева молодого парня-бетонщика. Его тело сотрясала такая крупная дрожь, что зубы стучали громче работающих инструментов. Его взгляд был пустым, замерзшим где-то там, на дне реки вместе с его бригадой.
Медики катастроф развернули пункт прямо на ветру. Они действовали как автоматы: разрезать одежду, пропитанную ледяной соляркой, растереть, воткнуть капельницу с подогретым раствором, завернуть в фольгированный кокон. Оранжевые носилки мелькали на фоне серых руин моста, как единственные яркие пятна надежды.
— Пульс нитевидный! Кислород сюда! — надсадно кричала женщина-врач, склонившись над очередным пострадавшим. Воздух наполнился шипением кислородных масок и гулом переносных генераторов.
Пока МЧС буквально вырывало людей из лап смерти, СОБР заканчивал ликвидацию угрозы. Седого настигли у самой кромки леса. Он пытался прорваться к снегоходам, спрятанным в зарослях, но снайперский выстрел раздробил кисть, выбив автомат. Седой взвыл, роняя оружие в кровавое месиво из снега и ядовитой бурой жижи, ползущей из микротрещин в бетоне.
Тяжелый берц спецназовца врезался ему под колено, опрокидывая навзничь. Через секунду лицо начальника участка, человека, который считал себя богом этой стройки, было впечатано в грязь.
— Лежать, мразь! Руки за голову! — рыкнул боец, вдавливая колено в позвоночник Седого так, что тот захлебнулся собственным стоном.
Виктор Николаевич, чей триумф обернулся прахом, стоял в оцепенении у самого края обрыва. Его роскошная соболиная шуба была перепачкана серой бетонной пылью, а лицо превратилось в маску безумия. Когда к нему шагнул командир группы, он попытался что-то прохрипеть про свой статус и личное распоряжение сверху.
Удар под дых сложил «хозяина Арктики» пополам. В следующую секунду элитный мех был безжалостно вдавлен в грязный лед. Виктора Николаевича рывком поставили в ту самую позу, в которой он привык видеть своих подчиненных — на колени, лицом в кашу из снега и крови. Холодные браслеты наручников защелкнулись на его запястьях с окончательным, сухим звуком.
Татьяна, находившаяся среди немногих уцелевших рабочих у лагеря, смотрела на этот хаос с полным опустошением. Она видела, как спасатели МЧС выгружают из вертолета дополнительные баллоны с кислородом, осветительные мачты и тяжелые пневмодомкраты. Объект «Створ-17» превратился в гигантский муравейник, где человеческая воля пыталась исправить то, что натворила человеческая жадность.
Рев винтов стихал, уступая место вою бензорезов и крикам пострадавших. Спасатели начали устанавливать мощные прожекторы — полярная ночь наступала стремительно, и им предстояло работать до утра, вытаскивая из-под завалов тех, кого еще можно было спасти.
Татьяна подошла к Виктору Николаевичу, когда его, подхватив под мышки, поднимали с колен, чтобы увести в вертолет СОБРа. Под его глазом наливался синяк, по белоснежному меху воротника стекала кровь. Она молча смотрела ему прямо в зрачки — туда, где еще теплились остатки его раздавленного величия. Ей не нужны были обвинения. Гул вертолета МЧС, взлетающего с первой партией тяжелораненых в сторону Енисейска, был громче любых слов.
Кровавая каша под ногами Виктора Николаевича продолжала расползаться, впитывая в себя всё, что он строил. Гнев с небес обрушился на берега Чёрной, и работа спасателей только начиналась — им предстояло разгребать эти руины, слой за слоем обнажая правду, замурованную в некачественный бетон Створа-17.
Холод над рекой Чёрной перестал быть просто погодой. После грохота вертолетов и короткой, яростной стрельбы СОБРа, над объектом «Створ-17» воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь гулом дизель-генераторов. Световые башни МЧС прорезали мглу мертвенно-белыми конусами, превращая руины моста в декорации к кошмару. Бетонная пыль, перемешанная со снегом, висела в воздухе, оседая на плечах спасателей серым саваном.
Татьяна шла за Семеном Алексеевичем. Бывший оперативник двигался уверенно, несмотря на возраст — профессиональная привычка смотреть под ноги и оценивать обстановку не исчезла за годы пенсии. Под сапогами хрустела бетонная крошка и битое стекло.
— Осторожнее здесь, — бросил Семен Алексеевич, придерживая Татьяну за локоть у края провала. — Плиты еще гуляют. МЧСники говорят, опора №3 продолжает проседать.
Они вышли к развалинам, которые когда-то были временным модулем. Сейчас это была груда искореженного профнастила, придавленная многотонной балкой. На синем борту модуля едва читались белые буквы: «МЕДПУНКТ».
Спасатели в оранжевых комбинезонах работали здесь сосредоточенно. Тяжелый гидравлический расширитель с натужным стоном раздвигал смятые стальные листы. Один из спасателей поднял руку, призывая к тишине.
— Есть контакт! — крикнул он. — Стоп машина! Дальше вручную.
Семен Алексеевич первым подошел к завалу. Профессиональным, цепким взглядом он окинул открывшуюся картину. Когда спасатели откинули последний лист разорванного металла, под ним обнаружилось тело женщины в белом халате, который теперь казался серым от пыли.
Она лежала, свернувшись калачиком, спиной к упавшей балке. Но самое страшное и величественное было под ней. Женщина не просто погибла — она стала живым щитом. В узком пространстве между полом и завалом, прижатый её телом, лежал молодой рабочий.
— Живой! — выдохнул спасатель, просовывая руку к парню. — Тащите носилки! Быстро!
Женщину осторожно приподняли. Она казалась удивительно легкой, почти невесомой. Её пальцы, испачканные в извести, всё еще сжимали край старого фельдшерского саквояжа. На груди, под расстегнутой курткой, висел бейдж, наполовину залитый запекшейся кровью: «Алина Сергеевна В., врач-терапевт».
Татьяна опустилась на колени рядом, пока рабочие уносили спасенного парня. Из кармана халата погибшей выпала небольшая тетрадь в дерматиновом переплете и паспорт. Семен Алексеевич взял паспорт, быстро пролистал его.
— Алина Сергеевна... сорок два года. Прописка — Томск, — прочитал он сухо, по-протокольному, но голос его дрогнул. — Гляньте, Татьяна...
Из паспорта выпала фотография: маленькая девочка с огромными бантами за пианино. На обороте детской рукой было выведено: «Мамочка, возвращайся скорее. Я уже выучила „К Элизе“».
Татьяна открыла тетрадь. Это был дневник, который Алина вела здесь, на Объекте. Первая же страница ударила в самое сердце:
«12 ноября. Лизонька сегодня прислала рисунок. Я смотрю на этот бетон и считаю дни. Осталось три вахты. Если получу северную надбавку полностью, нам наконец хватит на операцию. Кардиолог сказал — тянуть нельзя. Квартиру продали, но долг в клинике всё равно висит. Виктор Николаевич обещал премию за „особые условия“. Господи, если бы он знал, какие здесь условия...»
Семен Алексеевич присел рядом на корточки, вглядываясь в записи. Его глаза за стеклами очков сузились. — Вот она, цена их «Магистрали», — прохрипел он. — Посмотрите на даты. Она здесь полгода. Видела, как люди задыхаются от пыли, как травмируются из-за нарушения техники безопасности. Она всё это фиксировала в дневнике... Смотрите дальше.
Татьяна перелистнула страницу. Почерк Алины к концу дневника становился неровным, дерганым:
«20 февраля. Сегодня привезли парня с раздробленной кистью. Списали как „бытовую травму“. Я пыталась возразить Седому, но он просто сказал, что Лиза хочет жить, а значит, я должна молчать. Они знают про мою дочь. Они используют это, чтобы я закрывала глаза на их гнилой бетон. Но правда в том, что этот мост — убийца. Он гудит. Он обречен. Я остаюсь здесь только потому, что если я уеду, этих мальчишек вообще лечить будет некому».
Последняя запись была сделана сегодня утром: «В сумке конверт с адресом сестры. Все деньги там. Если что-то случится... Лиза должна жить. Прости меня, маленькая».
Татьяна нашла в саквояже конверт. На нем был написан адрес в Томске и приписка: «Для Лизы». Внутри лежала пачка плотно свернутых купюр — заработанные кровью и молчанием деньги, которые Алина так и не успела отправить.
— Она не была частью их системы, — тихо сказала Татьяна, прижимая дневник к груди. — Она была заложницей. Как и мой Андрей. Как и все они.
Семен Алексеевич поднялся, поправил очки. Его лицо превратилось в гранитную маску. — Она спасла того парня. До последнего момента выполняла долг, который эти подонки наверху давно забыли.
Спасатели накрыли тело Алины. Этот жест показался Татьяне окончательным и беспощадным. Врач высшей категории, которая продала свою жизнь по частям, чтобы купить шанс для дочери, теперь уходила с этого объекта в черном пластиковом мешке.
Татьяна посмотрела на Семена Алексеевича. — Мы должны передать это. Дневник и деньги.
— Передадим, — кивнул бывший опер. — Это теперь улика номер один. Алина Сергеевна даже мертвой добьет эту корпорацию. Её записи — это готовое обвинительное заключение.
Работа на руинах продолжалась. Река Чёрная несла в Енисей обломки «великой стройки», смывая мазут, но память о женщине, ставшей щитом для чужого сына, осталась здесь навсегда. Она была единственным настоящим монолитом в этом царстве фальшивого бетона.
Холод над руслом реки Чёрная перестал быть просто физическим явлением. После грохота вертолетных винтов и короткой, захлебывающейся стрельбы спецназа, над объектом «Створ-17» воцарилась противоестественная, ватная тишина. Она была наполнена лишь далеким гулом дизель-генераторов и шипением разрезаемого металла. Световые башни МЧС прорезали морозную взвесь мертвенно-белыми конусами, превращая руины Створа-17 в декорации к затяжному кошмару. Бетонная пыль, перемешанная со снегом и частицами мазута, тяжелыми хлопьями оседала на плечах, превращая живых людей в серые статуи.
Татьяна шла за Семеном Алексеевичем, стараясь не смотреть по сторонам. Бывший опер двигался тяжело, но уверенно — профессиональная привычка фиксировать детали не исчезла даже под грузом возраста и увиденного ада. Под сапогами с хрустом лопалась бетонная крошка, перемешанная с битым стеклом и кусками замерзшей изоляции.
— Держитесь за мной, Татьяна, — бросил он, не оборачиваясь. — Здесь арматура торчит под снегом, как капканы. МЧСники еще не всё промаркировали.
Они миновали искореженный остов грузовика, смятый упавшей секцией моста, и вышли к завалу, который когда-то был жилым и административным сектором. Теперь это было нагромождение профнастила, раздавленного многотонной балкой перекрытия. Среди искореженного металла едва угадывались контуры временного модуля. На синем боку, сорванном с петель, виднелась полустертая надпись белой краской: «МЕДПУНКТ».
Группа спасателей в оранжевых комбинезонах работала здесь особенно тихо. Тяжелый гидравлический расширитель с натужным стоном, похожим на человеческий крик, раздвигал смятые стальные листы. Старший смены поднял руку, призывая к тишине.
— Есть контакт! — выкрикнул он в рацию. — Глуши движок! Дальше вручную, плита нестабильна!
Семен Алексеевич первым подошел к пролому. Его лицо, иссеченное морщинами и северным ветром, превратилось в неподвижную маску. Когда спасатели аккуратно откинули последний лист разорванного металла, под ним обнаружилось то, что заставило даже видавших виды эмчеэсников снять каски.
В нише, образовавшейся между полом и рухнувшей балкой, лежала женщина в белом халате. Халат больше не был белым — он пропитался серой пылью и бурыми пятнами. Она лежала, свернувшись калачиком, спиной к упавшему перекрытию. Но самое страшное и величественное было под ней. Женщина не просто погибла под завалом — она стала живым щитом, приняв на себя основной удар и вес обломков. В узком пространстве, прижатый её телом к самому основанию модуля, лежал молодой рабочий — совсем еще мальчишка, из тех, кого «Магистраль» пачками завозила на вахты из депрессивных регионов.
— Живой! — выдохнул спасатель, просовывая руку к шее парня. — Пульс есть, слабый, но есть! Тащите вакуумные носилки! Аккуратно, не заденьте её...
Женщину начали осторожно приподнимать. Она казалась удивительно легкой, почти невесомой, словно из неё вычли не только душу, но и ту нечеловеческую тяжесть, которую она удерживала последние часы своей жизни. Её пальцы, испачканные в извести и запекшейся крови, всё еще судорожно сжимали край старого фельдшерского саквояжа. На груди, под расстегнутой курткой, висел бейдж, наполовину залитый грязью: «Алина Сергеевна В., врач-терапевт».
Татьяна опустилась на колени рядом с краем завала. В горле стоял ком, мешающий дышать. Из кармана халата погибшей выпала небольшая тетрадь в дерматиновом переплете и паспорт в прозрачной обложке. Семен Алексеевич молча поднял паспорт, раскрыл его.
— Алина Сергеевна... сорок два года. Томская прописка, — прочитал он сухо, по-протокольному, но Татьяна видела, как ходят желваки на его лице. — Посмотрите сюда, Таня...
Из паспорта выпала старая, затертая на углах фотография. На ней маленькая девочка с огромными бантами сидела за старым пианино, сияя беззубой улыбкой. На обороте детским, неуверенным почерком было выведено синей ручкой: «Мамочка, возвращайся скорее. Я уже выучила „К Элизе“ без ошибок. Люблю тебя».
Татьяна открыла тетрадь. Это не был журнал учета лекарств. Это был дневник — хроника одного медленного самоубийства ради жизни другого человека. Первая же страница, датированная началом осени, ударила наотмашь:
«12 сентября. Лизонька сегодня прислала рисунок — наше будущее море. Я смотрю на этот черный бетон, на этот Створ и считаю дни, как заключенная. Осталось три вахты. Если получу северную надбавку в полном объеме, нам наконец хватит на операцию в Москве. Кардиолог в Томске сказал — до весны тянуть нельзя. Квартиру продали, машину тоже, но долг в клинике висит мертвым грузом. Виктор Николаевич лично обещал премию за „особые условия труда“. Если бы он знал, что здесь за условия... Люди кашляют кровью от цементной пыли, а я выдаю им активированный уголь и пластырь. Мне стыдно смотреть им в глаза, но я смотрю на фото Лизы и молчу».
Семен Алексеевич присел рядом, вглядываясь в аккуратные строчки. Бывший опер, повидавший тысячи человеческих трагедий, сейчас выглядел так, будто сам только что попал под завал.
— Вот она, истинная цена их «Магистрали», — прохрипел он, поправляя очки. — Посмотрите на даты, Татьяна. Она здесь полгода как в капкане. Она всё видела. Каждое нарушение, каждую травму, которую Седой заставлял оформлять как „бытовую неосторожность“. Читайте дальше, это же готовое обвинительное заключение.
Татьяна перелистнула страницу. Почерк Алины к концу дневника становился неровным, дерганым, буквы вылетали за поля, словно рука врача дрожала от холода или ужаса:
«20 января. Сегодня привезли парня с раздробленными ногами. Сорвался трос. Седой вошел в медпункт раньше, чем я успела вколоть обезболивающее. Сказал прямо: оформишь как самострел или неосторожность вне смены — получишь расчет. Не оформишь — Лиза не дождется операции, я об этом позабочусь. Они знают о моей девочке. Они используют её сердце как рычаг, чтобы я закрывала глаза на их гнилые опоры. Господи, этот мост — не стройка, это алтарь. Он гудит под ветром так, будто требует жертв. Я остаюсь здесь только потому, что если я уеду, этих мальчишек-бетонщиков вообще некому будет зашивать. Я — их последняя преграда перед моргом».
Последняя запись была сделана сегодня утром, за пару часов до того, как Виктор Николаевич забил свой «золотой костыль» в тело обреченного моста:
«В сумке, во внутреннем отделении, лежит конверт. Там адрес сестры в Енисейске и все деньги, что я успела собрать и спрятать. Если мост не выдержит... Лиза должна жить. Прости меня, маленькая, я так хотела услышать, как ты играешь Бетховена».
Татьяна с трудом разжала занемевшие пальцы Алины и открыла саквояж. Там, среди ампул с адреналином и бинтов, действительно лежал плотный конверт. Внутри — пачка мятых, потертых купюр, заработанных ценой молчания и, в конечном итоге, жизни.
— Она не была частью их системы, — прошептала Татьяна, прижимая дневник к груди, как единственную святыню в этом проклятом месте. — Она была заложницей. Такой же, как рабочие в полынье, как Семен Алексеевич, как мой Андрей...
Семен Алексеевич поднялся во весь рост, глядя туда, где бойцы СОБРа грузили Виктора Николаевича в вертолет. Бывший хозяин жизни кутался в свою соболиную шубу, но теперь он выглядел в ней жалко — как облезлая крыса в дорогом меху.
— Она спасла того парня, — Семен Алексеевич указал на носилки, которые спасатели бережно несли к медицинскому борту. — До последней секунды выполняла долг, который эти подонки наверху давно променяли на откаты. Знаете, Татьяна, я за тридцать лет службы многого насмотрелся. Но такого... Она ведь знала, что всё рухнет. И не ушла.
Спасатели накрыли тело Алины темной пленкой. Этот жест показался Татьяне окончательным и беспощадным в своей простоте. Врач высшей категории из Томска, которая продала свою жизнь по частям, чтобы купить шанс для дочери, теперь уходила с объекта «Створ-17» в пластиковом мешке, на котором маркером был написан номер.
Татьяна посмотрела на Семена Алексеевича. — Мы должны передать это. Конверт, дневник. Мы найдем Лизу.
— Обязательно найдем, — твердо ответил старик. — Этот дневник теперь — главный свидетель. Алина Сергеевна даже оттуда, — он кивнул на завал, — добьет корпорацию. Каждое её слово — это гвоздь в гроб «Магистрали».
Работа на руинах продолжалась. Река Чёрная несла в Енисей обломки «великой стройки», смывая мазут и крошки некачественного бетона, но память о женщине в сером от пыли халате, ставшей щитом для чужого сына, осталась здесь навсегда. В этом царстве фальши и жадности она оказалась единственным настоящим монолитом, который не смог разрушить даже резонанс.
Татьяна обернулась. Далеко в небе, в стороне Енисейска, вспыхнула сигнальная ракета. Полярная ночь отступала, обнажая страшную, но очистительную правду Створа-17.
Третий борт — тяжелый транспортный Ми-8 в северном исполнении — заходил на посадку со стороны Енисея, когда над руслом реки Чёрная окончательно воцарились густые полярные сумерки. С высоты объект «Створ-17» выглядел как вскрытая рана на теле тайги: ослепительные конусы световых башен МЧС выхватывали из темноты искореженные стальные фермы, бетонное крошево и черную, маслянистую воду притока, в которой, как обломки костей, торчали остатки опоры №3.
Внутри десантного отсека стоял плотный гул двигателей. Вдоль бортов, на откидных сиденьях, расположились бойцы второй группы СОБРа — люди в полной штурмовой экипировке, с тепловизорами на шлемах и короткими автоматами. Их задача была предельно сухой: блокировать периметр и зачистить прибрежный лес от остатков «личников» Седого, которые могли попытаться уйти вглубь материка. Рядом с ними, вцепившись в поручни, сидела следственная группа: эксперты-криминалисты и следователи по особо важным делам, прибывшие превращать этот техногенный хаос в тома уголовного производства.
Андрей Карпов сидел у иллюминатора, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он больше не напоминал того изможденного беглеца, который несколько дней назад проваливался в сугробы под лай овчарок. В Енисейске его привели в порядок: горячий душ, чистая крепкая куртка, свежая одежда. Даже взгляд изменился — из него ушел животный страх, сменившись тяжелым, свинцовым спокойствием человека, который дошел до края и вернулся, чтобы спросить с должников.
Он чувствовал странное умиротворение. Смартфон с записями ключевых разговоров и тот самый дневник, ставший хроникой преступления, уже лежали в сейфе у руководителя следственной группы. Пароли переданы, облачные копии подтверждены. Андрей понимал: физика процесса запущена, и теперь её не остановить никакими деньгами «Магистрали».
— Посмотри вниз, инженер, — Степанов, сидевший напротив, перекрикивал шум винтов. — Твой Створ-17 во всей красе.
Андрей посмотрел. Внизу, в свете прожекторов, он отчетливо видел место разлома. Мост рухнул именно так, как он рассчитывал в своем блокноте — по линии наибольшего напряжения, там, где ворованный бетон превратился в труху под динамической нагрузкой. Это не была победа, это была эпитафия. Эпитафия Михалычу, который просто заснул в снегу от истощения во время их побега, не дотянув до спасения всего несколько километров. Эпитафия всем тем, чьи тени теперь навсегда впечатаны в асфальт этой стройки.
Вертолет резко просел, закладывая вираж над береговым устоем. Колеса с глухим ударом коснулись бетона аппарели, которая чудом устояла при обрушении. Едва дверь откатилась, внутрь ворвался ледяной воздух, пахнущий гарью, соляркой и сырой известкой.
— Вторая группа, выход! — скомандовал офицер СОБРа. — Работаем двойками, сектор «Б». В контакт без приказа не вступать, брать живыми для допроса. Пошли!
Бойцы слаженно посыпались из люка, исчезая в снежной пыли, поднятой винтами. Следом на бетон сошли следователи, мгновенно направляясь к штабному вагончику, где уже горел свет и работала связь. Андрей поднялся последним. Его ноги, еще помнившие предательскую зыбкость лесного наста, теперь твердо печатали шаг по родному, хоть и бракованному бетону.
Он замер на краю площадки. Масштаб катастрофы вблизи подавлял. Огромные стальные балки были завязаны в узлы, словно детские скакалки. Отовсюду доносился скрежет металла и крики спасателей МЧС. Но Андрей искал глазами не разрушения.
— Андрей! — этот голос он узнал бы из тысячи, даже сквозь рев турбин и вой ветра.
Татьяна бежала к нему со стороны медицинских модулей. На ней была та самая куртка, в которой она провожала его в Омске, её лицо было белым от осевшей пыли, а в глазах стояли слезы, которые она, кажется, выплакала уже все до единой.
Андрей шагнул навстречу. Уверенно, не оборачиваясь, не ожидая удара в спину. Он больше не был дичью. Он был свидетелем.
Они столкнулись на середине площадки. Андрей подхватил жену, прижимая её к себе так крепко, что затрещали швы на куртке. Он вдыхал запах её волос — единственный чистый запах в этом проклятом месте. Татьяна содрогалась в рыданиях, вцепившись в его плечи, словно боясь, что он снова исчезнет, растворится в мареве тайги.
— Ты живой... Слава богу, ты здесь, — шептала она, задыхаясь. — Я знала, Андрей, я знала, что ты вернешься.
— Всё, Таня. Теперь всё по-настоящему закончилось.
Чуть в стороне Семен Алексеевич, заметив Андрея, медленно подошел к ним. Бывший опер выглядел измотанным, его лицо казалось высеченным из серого камня, но в глазах за стеклами очков блеснуло что-то похожее на удовлетворение.
— Ну здравствуй, инженер, — Семен Алексеевич протянул тяжелую, сухую руку. — Крепкий ты оказался мужик. Твой дневник... я мельком глянул, пока следователи оформляли. Там не просто цифры, там приговор всей их лавочке.
— Спасибо, что не дали ей пропасть, — Андрей пожал руку старику, глядя ему прямо в глаза.
К ним быстрым шагом подошел старший следователь следственной группы — подтянутый мужчина в камуфляже без знаков различия, с планшетом в руках. — Гражданин Карпов? Извините, что прерываю, но время работает против нас. Мы вскрыли файлы с вашего смартфона. Нам нужно официальное подтверждение привязки координат к ангару №4, где вы фиксировали подмену марки бетона. И по дневнику — эксперты спорят по коэффициенту текучести на опоре №3. Вы нужны в штабе. Прямо сейчас.
Андрей посмотрел на Таню. Она не разжимала рук, глядя на следователя с опаской. — Иди, Андрей, — тихо сказала она, вытирая щеки. — Доведи это до конца. Мы подождем.
— Я быстро, — он коснулся губами её лба и повернулся к следователю. — Ведите. Я помню каждую цифру в этой смете. Я её наизусть выучил, пока здесь работал.
Они пошли к освещенному прожекторами вагончику. Путь пролегал мимо группы задержанных, которых СОБР вывел из-под уцелевшего мостового перехода. Андрей невольно замедлил шаг. Под охраной спецназа, со связанными руками, на снегу сидели «личники» Седого. Среди них он увидел самого начальника участка. Седой сидел, понурив голову, его взгляд был пустым и серым, как тот самый некондиционный бетон, из которого он строил свою империю.
Раньше Андрей испытывал перед этим человеком парализующий, липкий ужас. Теперь, проходя мимо, он почувствовал лишь брезгливость. Убийца и вор оказался просто напуганным стариком, чье величие держалось на страхе подчиненных и молчании мертвых.
В штабном вагончике было жарко от работающих обогревателей и накурено. На столах лежали изъятые из администрации документы «Магистрали», синие папки с логотипами корпорации и — в самом центре, под лампой — его потрепанный блокнот.
— Вот здесь, Андрей Владимирович, — следователь указал на экран монитора, где разворачивалась трехмерная модель обрушения. — Ваши расчеты резонанса совпадают с данными датчиков МЧС на 98 процентов. Вы понимаете, что вы сделали? Вы фактически задокументировали убийство моста в реальном времени.
— Я просто считал, — Андрей оперся руками о стол, глядя на графики. — Физика не умеет прощать. Мост упал не из-за ветра. Он упал, потому что его фундамент состоял из лжи и откатов. Если у бетона предел текучести превышен — он течет. Если у людей совесть прогнила — проект рушится. Это закон, такой же незыблемый, как закон всемирного тяготения.
Он начал четко и методично отвечать на вопросы, пояснять скрытые смыслы своих записей, называть имена тех, кто подписывал липовые акты приемки. Татьяна стояла в дверях вагончика, глядя на своего мужа. Он больше не был тем тихим инженером из Омска, который боялся лишний раз возразить начальству. Перед ней стоял человек, который свалил колосса ценой собственного благополучия и едва не ценой жизни.
Далеко в лесу, за руслом Чёрной, снова раздались короткие очереди — СОБР продолжал прочесывание. Но здесь, в эпицентре катастрофы, уже наступала ясность. Тень на асфальте, которая преследовала Андрея Карпова с первого дня на объекте «Створ-17», наконец-то рассеялась в холодном свете следственных прожекторов.
Над тайгой поднимался первый рассвет новой реальности — реальности, где за ложь придется платить, а за каждый украденный кубометр бетона — отвечать годами в клетке. Андрей Карпов вернулся из небытия не просто живым, он вернулся победителем в самой главной своей битве — битве за правду, которая оказалась прочнее любого, даже самого качественного бетона.
Глава 19. «Точка опоры»
Запись из дневника:
«Странно, но именно здесь, в этом проклятом лесу у берегов Чёрной, когда смерть дышит в затылок и каждый хруст ветки кажется последним звуком в жизни, я впервые по-настоящему почувствовал, как сильно хочу жить. Не существовать в сером мареве будней, не выживать от зарплаты до зарплаты, а именно жить. Я закрываю глаза и вижу в ледяной темноте не обломки бракованного бетона, а теплый свет в окне нашей кухни на Иртышской набережной. Я слышу не лай овчарок Седого, а смех Лизы и дыхание Тани рядом. Если мне суждено выбраться из этого ада, я даю себе слово: больше ни одного дня вполсилы, ни одной минуты на ложь и страх.
Мы будем строить мосты, которые стоят веками, потому что в их фундамент не будет замурована совесть. Мы будем растить детей, которые не узнают, что такое тень на асфальте и тишина, пахнущая бедой. Я смотрю на восток — там, за пеленой метели, всё равно готовится рассвет. Физика правды неумолима: свет всегда движется быстрее тьмы, и резонанс честности способен разрушить любую тюрьму. Завтра будет новый день. Я в этом уверен так же, как в том, что Земля вращается вокруг Солнца. Я возвращаюсь домой».
Андрей открыл глаза ровно за семь минут до того, как должен был прозвучать будильник. Но будильник молчал — сегодня было воскресенье, то самое благословенное время, когда тишина в квартире не кажется предвестником беды, а служит лишь мягким фоном для покоя.
Он не вскочил, не задохнулся от привычного липкого страха, который месяцами выталкивал его из сна в холодную реальность. Напротив, он лежал неподвижно, прислушиваясь к своим ощущениям, и не узнавал их.
В спальне больше не было того «особенного серого полумрака», который он так ненавидел в октябре. Промышленный смог Омска, когда-то казавшийся вечным саваном над городом, сегодня отступил, разбитый мощным напором майского солнца. Огромное, умытое весенними ливнями светило заливало комнату густым, почти осязаемым золотом. Свет играл на светлых обоях, отражался от лакированной поверхности комода и рассыпался мириадами искр в хрустальной вазе на окне.
Воздух в комнате был иным. Исчез запах пыли, осевшей на старых рамах, пропал привкус железа и сырости. Теперь пахло свежестью — той пронзительной чистотой, которую приносит ветер с Иртыша, когда по берегам начинает буйно цвести сирень. Это был запах надежды, запах города, который внезапно проснулся от долгой, тяжелой спячки.
Андрей медленно перевел взгляд вверх.
Первое, что он увидел, был потолок. Он затаил дыхание, по старой, въевшейся в подкорку привычке ожидая встретить её — ту самую трещину. Темный, извилистый разлом, который когда-то начинался у правого угла и тянулся через всю его жизнь, напоминая о хрупкости бытия и дефектах фундамента. Он годами изучал её изгибы, видел в них очертания рухнувших надежд и предвестник катастрофы.
Но трещины больше не было.
Потолок был ослепительно белым, идеально ровным, матовым и чистым, как лист новой чертежной бумаги. Ни одного изъяна, ни единого намека на старый брак. Ремонт, который в октябре казался бесконечной, непосильной ношей, был завершен быстро и легко. Разлом в жизни затянулся, скрытый под слоями качественной отделки, но Андрей знал: дело было не в штукатурке. Сама структура дома — его внутреннего дома — наконец-то обрела целостность. Пропасть, разделявшая «до» и «после», сомкнулась, оставив место лишь для прочного основания.
Андрей прислушался. Старые чугунные батареи, которые раньше издавали лишь жалобное, натужное бульканье, пытаясь выжать крохи тепла из остывающей системы, теперь молчали. В них больше не было нужды. Современная система климата работала бесшумно, поддерживая в квартире мягкий, обволакивающий уют. Но тепло, которое он чувствовал сейчас, было не только техническим.
Это было тепло живого дома. Оно исходило от мягкого ворса нового ковра под кроватью, от тяжелых штор, которые теперь не пропускали сквозняки, а лишь мягко фильтровали солнечный свет. И, главное, оно струилось из кухни.
Вместо запаха подгоревшей каши или дешевого чая, из коридора доносился густой, аристократичный аромат свежесваренного кофе — того самого сорта, который они когда-то могли позволить себе только по большим праздникам. К нему примешивался запах ванили, корицы и домашней выпечки. Татьяна встала раньше и теперь что-то колдовала у плиты, напевая под нос незамысловатый мотив.
Андрей потянулся, чувствуя, как в мышцах играет сила, а не привычная свинцовая усталость. Его тело больше не было «непослушной клешней», изувеченной холодом Сибири. Он сел на кровати и посмотрел на свои руки. Шрамы от обморожений и острых краев арматуры побелели, превратившись в едва заметные нити — его личные знаки отличия, его память о победе над резонансом лжи.
Он вспомнил тот октябрьский день прошлого года. Тот старый свитер, связанный матерью, ту спортивную сумку с обтрепанными углами и тот блокнот, который он втискивал в кармашек с чувством, что уходит на фронт. Тогда он стоял на берегу Иртыша и видел в реке только холодную пустоту.
Теперь всё было иначе.
Андрей подошел к окну и распахнул его настежь. В комнату ворвался торжествующий гул проснувшегося города. Снизу, с детской площадки, доносились звонкие крики детей — ярких, активных, не похожих на тех серых теней, которыми они казались в тумане прошлого года. Иртыш искрился под солнцем. Великая река теперь не уносила его жизнь на север, в неизвестность, а служила зеркалом для этого невероятного, золотого утра.
Он обернулся и посмотрел на свое отражение в зеркале нового шкафа-купе. На него смотрел мужчина с ясным взглядом, в чьих волосах прибавилось седины, но в чьих движениях появилась уверенность мастера, знающего цену своему слову и своему бетону.
В прихожей послышался топот — Лиза, уже проснувшаяся и полная энергии, что-то весело рассказывала матери.
Андрей улыбнулся. Трещина исчезла не только с потолка. Она исчезла из его сердца. Впереди был длинный, залитый светом день, и впервые за многие годы Андрей Карпов точно знал: фундамент этого дня непоколебим.
Он вышел из спальни, направляясь на запах кофе и смеха. Больше не было нужды собирать сумку и уходить в неизвестность. Он был дома. И этот дом был настоящим.
На следующее утро Андрей вышел из кухни, всё еще ощущая на губах вкус крепкого, правильного кофе. В коридоре было необычно светло — солнце, отражаясь от зеркальных дверей нового шкафа-купе, заливало каждый угол прихожей. Именно здесь, в этом узком пространстве, контраст с прошлым ощущался острее всего.
Он невольно опустил взгляд на обувную полку. Память услужливо подбросила картинку из той, «октябрьской» жизни: стоптанные кроссовки Лизы с вечно мокрыми носами, которые они с Татьяной каждый вечер бережно пристраивали на едва теплую батарею, надеясь, что к утру картонные стельки хоть немного просохнут. Тогда обувь была проблемой, статьей расходов, вызывающей тихую панику, символом их общей неустроенности и сырости, пропитавшей будни.
Теперь на полке, аккуратно выставленные в ряд, стояли новые демисезонные сапожки Лизы. Они были ярко-алыми, из качественной мягкой кожи, с высокой протекторной подошвой, которой не страшны ни омские лужи, ни весенняя распутица. Андрей присел на корточки и коснулся прохладной поверхности кожи. Никаких трещин, никаких стертых задников. Эта обувь не просто защищала ноги его дочери — она манифестировала их право на достойную жизнь.
Сама Лиза в это время крутилась перед зеркалом, застегивая нарядный плащ. В её движениях не было прежней детской угрюмости, вызванной вечной нехваткой тепла. Она сияла.
— Пап, я готова! — звонко объявила она, подхватывая объемистую кожаную папку для эскизов. — Сегодня Елена Витальевна сказала, что я могу начинать работу над большим холстом. Настоящим, на подрамнике! Представляешь?
— Представляю, — Андрей поднялся и ласково взъерошил ей волосы. — А как там твой новый мольберт? Не запылился за неделю?
Лиза засияла еще ярче. Профессиональное оборудование и краски, о которых она мечтала годами, теперь занимали самое светлое место в большой комнате у окна. Это был не дешевый ученический набор и не шаткая подставка из фанеры, купленная в ближайшем супермаркете, а добротный итальянский мольберт из бука и целые ряды тюбиков с настоящим маслом, пахнущие так густо и многообещающе — льном и предчувствием творчества.
Те выплаты, которые Андрей получил после ликвидации «Магистрали», позволили закрыть этот долг перед дочерью одним из первых. Он отчетливо помнил тот день, когда они вместе выбирали кисти из тончайшего ворса белки и колонков, и как Лиза, затаив дыхание, перебирала палитры, словно не веря, что всё это разноцветье мира теперь принадлежит ей.
— Мольберт чудесный, пап! — Лиза быстро обулась, и звук её шагов по ламинату был четким, уверенным.
Больше не было этого унизительного, хлюпающего звука промокшей подошвы, который преследовал её всю прошлую осень. Новые алые сапожки из мягкой кожи сидели идеально.
— Я приду и сразу сяду за наброски. А вечером устроим выставку одного дня? Покажу, что успела закомпоновать.
— Обязательно, — пообещал Андрей.
Он смотрел, как дочь выбегает за дверь, и в его голове невольно всплыли строки из дневника Алины, которые он теперь знал почти наизусть. Её дочь, другая Лиза, мечтала о музыке и пианино. Алине пришлось платить за эту мечту — и за жизнь дочери — собственной кровью, покупая девочке шанс на будущее ценой молчания о гнилом бетоне и ворованном металле.
Андрей сжал дверную ручку. Ему не нужно было платить такую страшную цену. Он выжил, он вывел правду на свет, и теперь яркие сапожки его дочери и её папка с дорогой бумагой были символом не только достатка, но и абсолютной чистоты тех денег, на которые они были куплены. Это были честные деньги инженера, который не предал физику и человечность ради выгоды.
— Она такая счастливая, — тихо сказала подошедшая сзади Татьяна, кладя руку ему на плечо.
— Она просто идет в школу искусств, Таня. В сухой обуви. В мир, где краски не тускнеют, а мосты не рушатся, — Андрей обернулся и нежно притянул жену к себе. — И это, пожалуй, самое большее, чего я хотел добиться в этой жизни.
Он посмотрел на пустую полку, где еще недавно стояли старые ботинки — символ его «нулевого километра». Их больше не было. Как не было и страха, что завтрашний день принесет только холод и разочарование. В прихожей пахло новой кожей, духами Татьяны и весной, которая наконец-то окончательно вступила в свои права в их доме.
Андрей Карпов вошел в здание родного проектного института ровно в девять ноль-ноль. Старый лифт, который раньше дребезжал так, словно вот-вот сорвется в шахту, теперь скользил бесшумно — модернизация коснулась даже тех мелочей, на которые десятилетиями закрывали глаза. Но главные перемены были не в лифтах.
Когда Андрей шел по коридору третьего этажа, он невольно вспомнил себя полгода назад: сутулого, незаметного инженера, который старался лишний раз не отрывать глаз от монитора, чтобы не привлечь внимание начальства. Тогда он был просто деталью механизма, легко заменяемым винтиком в системе, которая ценила послушание выше таланта.
Теперь же навстречу ему шли люди, и каждый — от молоденьких лаборанток до убеленных сединами ГИПов — здоровался с ним с подчеркнутым уважением. В этом не было подобострастия, была лишь констатация факта: Карпов выстоял там, где рухнул мост и сломались судьбы сотен людей.
Дверь в кабинет генерального директора была распахнута настежь.
— А, Андрей Владимирович! Заходите, дорогой, заходите! — Николай Сергеевич выскочил из-за своего массивного стола с такой прытью, какой Андрей от него не ожидал. — Ждем только вас. Кофе? Чаю?
— Спасибо, Николай Сергеевич, я уже завтракал, — Андрей сел в кресло, которое раньше казалось ему «электрическим стулом». — Давайте к делу. Что у нас по Арктическому узлу?
Генеральный разложил на столе огромный чертеж. Андрей взглянул на штамп в углу. Вместо ненавистного логотипа «Магистрали» там теперь стояло название их института и гриф: «Генеральный проектировщик».
— Как вы и предполагали, Андрей, — заговорил директор, понизив голос. — После того как следственный комитет закончил выемку документов, «Магистраль» перестала существовать. Полная ликвидация. Имущество распродано, счета арестованы. Но самое главное — все их подряды, весь этот колоссальный объем работ в северном секторе передали нам. Правительство решило, что раз уж наш инженер спас ситуацию, то и достраивать должны мы.
Андрей провел ладонью по бумаге. Он чувствовал странное удовлетворение. Справедливость, о которой он мечтал в заснеженной тайге, оказалась не абстрактным понятием, а вполне осязаемым юридическим процессом.
Судебные марафоны, длившиеся несколько месяцев, наконец-то завершились. Виктор Николаевич, этот «хозяин Арктики», чей соболиный мех когда-то казался Андрею символом абсолютной власти, получил свои пятнадцать лет в колонии строгого режима. Суд признал его виновным не только в хищениях в особо крупных размерах, но и в преступной халатности, повлекшей человеческие жертвы. Его империя, построенная на воровстве и страхе, была стерта с юридической карты страны. Седой, начальник участка, отправился следом — его приговор был чуть мягче, но для человека его возраста и привычек это тоже была «точка невозврата».
— Значит, выплаты по зарплате закрыты полностью? — спросил Андрей.
— До копейки, — кивнул Николай Сергеевич. — И вам, Андрей Владимирович, и всем рабочим, кто выжил. Государство взяло на себя обязательства «Магистрали» в счет изъятого имущества. Но ваша компенсация... это, конечно, отдельная статья.
Андрей вспомнил ту цифру, которую увидел вчера в банковском приложении. Внушительная сумма: долг по зарплате, огромные северные надбавки, которые Седой обещал «срезать», и компенсация за моральный ущерб и риск для жизни. Эти деньги позволили семье не просто сделать ремонт, а наконец-то дышать свободно. Больше не нужно было высчитывать рубли до зарплаты Татьяны. Больше не нужно было бояться завтрашнего дня. На счету была свобода — та самая, которую невозможно купить, но которую можно обеспечить честным трудом.
— Вы теперь главный инженер проекта по всему северному направлению, Андрей, — торжественно произнес директор. — Это не просто должность. Это право вето на любое техническое решение. Теперь никто не посмеет сказать вам: «принимай так, Арктика спишет».
— Арктика ничего не списывает, Николай Сергеевич, — жестко перебил его Андрей. — Она просто откладывает счет на потом. Я это усвоил навсегда.
Он встал и подошел к окну. Отсюда был виден город — оживленный, суетливый Омск. Его личный «нулевой километр» остался далеко позади, в лесах у реки Чёрная.
— Я приступаю к ревизии фундаментов на Створе-17, — сказал Андрей, не оборачиваясь. — Мы вычистим оттуда каждый грамм некондиционного бетона. Мы пересчитаем всё заново, с учетом реальных нагрузок. Мост будет стоять, Николай Сергеевич. На этот раз он действительно будет стоять.
— Мы не сомневаемся, Андрей Владимирович. После того, что вы сделали... институт за вами как за каменной стеной.
Андрей вышел из кабинета генерального. Он шел по коридору, и в его походке больше не было той обреченности, с которой он когда-то покидал эти стены. Он чувствовал опору под ногами — не только в виде прочного пола, но и в виде собственного достоинства, которое он сохранил в самом темном лесу своей жизни.
Его старый коллектив в проектном отделе встретил его аплодисментами. Те самые люди, которые раньше сочувственно провожали его «на убой», теперь видели в нем лидера. Андрей подошел к своему новому рабочему месту — широкому, светлому столу в отдельном кабинете ГИПа. На столе лежал чистый блокнот. Такой же, как тот, что подарила ему Лиза, но теперь он не был дневником смертника.
Это был журнал побед.
Андрей сел в кресло и открыл первую страницу. Он знал, что впереди — тысячи расчетов, бессонные ночи и огромная ответственность. Но теперь в этой ответственности не было страха. Была только страсть созидателя, который наконец-то получил право строить честно.
«Магистраль» была мертва. Но дорога продолжалась. И на этот раз она вела к свету.
Вечер мягко опускался на город, но в кабинете Андрея всё еще горела лампа. На краю стола, рядом с проектной документацией нового моста, лежал небольшой конверт из плотной бумаги, пришедший сегодня утром из Томска. Андрей не спешил его открывать — он знал, что внутри. Это было письмо от Ольги Петровны, матери Алины, и маленький рисунок от второй Лизы, чья судьба стала для него личным искуплением.
Искупление — это слово больше не пугало его. Оно стало фундаментом, на котором он строил свою новую жизнь.
Сразу после завершения основных следственных действий, когда «Магистраль» еще содрогалась в агонии обысков, Андрей и Татьяна поехали в Томск. Та поездка была самой тяжелой в его жизни. Он вез в руках не просто кожаный саквояж с деньгами и дневником — он вез последнее дыхание женщины, которая отдала всё, чтобы её ребенок жил.
Они нашли старый, чистый домик на окраине, пахнущий сухими травами и дровами. Ольга Петровна, женщина с лицом, похожим на пергамент, испещренный морщинами скорби, приняла их молча. Она уже знала о гибели дочери, но не знала как.
Андрей помнит, как дрожали его руки, когда он передавал ей конверт с деньгами — теми самыми «грязными» рублями Виктора Николаевича, которые Алина своим подвигом очистила, превратив в святыню. Он отдал дневник, каждую страницу которого следователи откопировали для дела, оставив оригинал семье. Татьяна тогда долго сидела с маленькой Лизой, рассказывая, что её мама — настоящий герой.
— Мы выполнили долг, — тихо сказала Татьяна, когда они возвращались в Омск. — Теперь она не одна.
Справедливость в отношении семьи Алины восторжествовала так же неумолимо, как рухнул Створ-17. Благодаря показаниям Андрея и записям из найденного дневника, статус Алины был официально признан: она погибла при исполнении гражданского долга, спасая человека. Государство, под давлением общественности и неопровержимых улик, выплатило девочке колоссальную компенсацию — сумму, многократно превышающую всё, что Алина надеялась заработать на «Магистрали». На эти деньги Лиза получила не только лучшую медицинскую помощь — ту самую операцию, ради которой Алина пошла в ад, провели ведущие кардиохирурги страны абсолютно бесплатно, — но и гарантию достойного будущего.
Но Андрей не ограничился официальными выплатами. Он стал для этой семьи кем-то вроде негласного опекуна, невидимой опорой. Раз в месяц он созванивался с Ольгой Петровной, следил за успехами Лизы-младшей, помогал с выбором школы и врачей. Каждая копейка из его собственных премиальных за «Арктический узел» уходила в фонд будущего этой девочки.
Он чувствовал, что Алина смотрит на него из той небесной синевы, которая теперь не была затянута дымом стройки.
Андрей наконец вскрыл конверт. На тетрадном листе в линейку было нарисовано солнце, море и два дома, соединенных мостом. Внизу подпись: «Дяде Андрею от Лизы. Мое сердце больше не болит. Спасибо за маму».
Горло перехватило. Андрей подошел к окну и посмотрел на засыпающий Омск. Он знал, что через неделю снова полетит на объект «Створ-17», на место катастрофы, чтобы лично проконтролировать установку памятного знака на берегу Чёрной. Там будет имя Алины. Там будет правда, высеченная в граните.
Для него искупление не было разовой акцией. Это был непрерывный процесс — делать мир таким, чтобы матерям больше не приходилось выбирать между честью и жизнью своих детей. Он закрыл глаза, и ему показалось, что тень Алины в белом халате больше не бродит по руинам объекта «Створ-17». Она ушла туда, где тепло, где звучит музыка и где её дочь дышит полной грудью.
— Мы справились, Алина, — прошептал он в сумерки. — Мы справились.
Утро следующего дня в кухне было наполнено звуками, которые Андрей теперь коллекционировал, как самые ценные сокровища: мелодичный звон чайной ложки о фарфор, уютное ворчание кофемашины и доносящийся из комнаты Лизы едва уловимый, ритмичный шорох кисти по натянутому холсту, прерываемый характерным мягким постукиванием мастихина и легким, благородным скрипом нового букового мольберта. Это была симфония нормальной, предсказуемой и глубоко счастливой жизни.
Татьяна сидела напротив него, подставив лицо лучу весеннего солнца. В октябре её лицо казалось Андрею застывшей маской из серого гипса, отражением того свинцового неба, что висело над Иртышом. Теперь она светилась изнутри. Кожа разгладилась, в глазах исчезла вечная тревога, а движения стали плавными и уверенными.
Она поставила перед ним тарелку с завтраком, но не спешила садиться. На мгновение в кухне повисла особенная, звенящая тишина. Татьяна мягко, почти невесомо положила ладонь на свой еще совершенно плоский живот. Это был жест такой силы и искренности, что у Андрея перехватило дыхание.
— Андрей... — тихо произнесла она, и в её голосе он услышал музыку, которая была важнее всех расчетов в мире. — У нас будет ребенок.
Андрей замер, медленно опуская чашку на стол. В голове на мгновение вспыхнула картинка из прошлого: холодная спальня, тяжелый, липкий сон в три часа ночи перед его отъездом и старая спортивная сумка с обтрепанными углами. Тогда они стояли на краю пропасти, и каждый вздох был пропитан страхом перед неизвестностью. Тогда «нулевой километр» казался ему точкой, за которой — только пустота.
Теперь он понимал: тот километр действительно был пройден. Но он вел не в пропасть, а к вершине.
Он поднялся, подошел к жене и осторожно накрыл её руку своей ладонью. Под пальцами он почувствовал тепло её тела — пульсирующее, живое, неоспоримое. Это было величайшее чудо созидания, полная противоположность тому разрушению, которое он видел на реке Чёрной. Там бетон крошился от лжи, здесь жизнь зарождалась из правды и любви.
— Это мальчик, я чувствую, — прошептал он, зарываясь лицом в её волосы, пахнущие весной и чистотой.
— Пусть будет просто здоровым, — Татьяна улыбнулась, и на её щеках появились ямочки, которых он не видел целую вечность. — Мы теперь справимся, правда? Больше не нужно выживать, Андрей.
— Больше не нужно, — твердо ответил он. — Теперь мы будем просто жить.
Это больше не было «выживанием ради выживания». Это не была попытка закрыть дыры в бюджете ценой собственного здоровья. Это было начало новой династии, новой истории, где отец не уходит в ночную мглу с блокнотом смертника, а строит дом, в котором хватит места всем.
Андрей чувствовал, как внутри него окончательно расправляется какая-то важная пружина. Страх, который он вывез из восточносибирской тайги в своих костях, окончательно растворился в этом солнечном свете. Ребенок, который придет в этот мир через несколько месяцев, никогда не узнает вкуса мазутной воды и не услышит лая овчарок в лесу. Он родится в мире, где его отец — главный инженер своей судьбы.
За стеной Лиза закончила работу над холстом и победно отложила палитру, звонко щелкнув креплениями этюдника.
— Пап, мам! Я всё! — крикнула она, вбегая в кухню.
Она посмотрела на родителей, которые стояли обнявшись, и, кажется, всё поняла своим детским, но уже таким мудрым сердцем. Лиза подошла и прижалась к ним. Семья стояла посреди залитой светом кухни — два поколения, соединенные общей победой над тьмой.
Андрей поднял глаза на потолок. Идеально белый. Идеально ровный. Как и их будущее, которое теперь принадлежало только им. Точка отсчета осталась позади, и дорога теперь вела только вверх, к самому солнцу.
Андрей вышел из подъезда и не спеша направился к набережной. Был тот самый час, когда весенний день, достигнув своего зенита, замирает в хрустальной чистоте, прежде чем начать медленное погружение в золотистые сумерки. Воздух Омска, обычно тяжелый и вязкий от дыхания нефтезаводов, сегодня казался промытым до самого основания, до молекул. В нем отчетливо, почти физически слышались запахи большой воды, пробуждающейся земли и тот едва уловимый, нежный и сладковатый аромат клейких тополиных почек, который бывает только в мае.
Он дошел до парапета и остановился ровно на том же месте, где стоял полгода назад, в тот серый, беспросветный октябрьский вечер, когда «нулевой километр» его жизни превратился в точку невозврата.
Контраст был ошеломляющим, почти ослепляющим.
Тогда, Иртыш казался ему свинцовым, маслянистым и мертвым потоком, уносящим остатки его надежд в ледяную, враждебную пустоту Севера. Река была чужой, она пахла холодом, безнадегой и бедой, а туман, густо стелившийся над водой, скрывал бездонную пропасть, в которую он готовился шагнуть с одной лишь старой спортивной сумкой в руках. Тогда ему было по-настоящему, до ломоты в костях холодно. Тень корпорации «Магистраль» накрывала город, и Андрей чувствовал себя крошечным, ничего не значащим насекомым, зажатым между тяжелыми жерновами системы, которая не знала пощады.
Теперь Иртыш торжествовал.
Лед окончательно сошел, и могучая река полностью освободилась от оков, которые казались вечными. Поток был полноводным, яростно-сильным и удивительно прозрачным. Солнце, висевшее над горизонтом, дробилось в каждой набегающей волне, превращая реку в бесконечную, ослепительную дорогу из расплавленного золота. Иртыш больше не уносил жизнь — он давал её. Он дышал мощно, мерно и ровно, как освободившийся от железных пут гигант. И Андрей чувствовал, что его собственная грудь дышит в том же ликующем ритме. Он тоже сбросил свой лед. Он тоже освободился от того парализующего, сковывающего страха, который десятилетиями заставлял его сутулиться, прятать глаза и молчать в тряпочку перед лицом начальства.
Андрей оперся руками о теплый гранит парапета. Камень впитал дневное тепло и теперь отдавал его ладоням, словно подтверждая: реальность больше не враждебна. Его взгляд медленно скользил по линии горизонта, где в золотистой дымке угадывались знакомые очертания мостов.
«Я долго думал, что строю из бетона, — пронеслось в его голове, и эта мысль была четкой, как проверенная формула. — Я свято верил, что прочность конструкции зависит исключительно от марки М500, от шага арматуры, от правильного вибрирования смеси и точных цифр в расчетах. Но Сибирь, река Чёрная и Створ-17 научили меня другому. Они выжгли из меня всё лишнее. Теперь я знаю: настоящий фундамент любого строения — будь то мост через великую сибирскую реку или собственная жизнь — это не инертные материалы и не горы отчетности. Это честность перед самим собой. Это та самая единственная точка опоры, которую невозможно купить за откаты, украсть у субподрядчика или имитировать перед проверкой».
Он вспомнил Створ-17. Теперь, глядя на свободную воду, он окончательно осознал: мост рухнул не только из-за ворованного цемента и не из-за одного лишь резонанса. Он рухнул под чудовищной, запредельной тяжестью лжи, которая каплей за каплей копилась в каждом липовом акте приемки, в каждом замалчиваемом дефекте сварки, в каждом взгляде инженера, отведенном в сторону ради премии. Ложь обладает своей собственной разрушительной физикой, своим черным резонансом, который рано или поздно — закон природы неумолим — входит в критическую противофазу с реальностью и превращает гранит в труху, а сталь в бумагу.
«Если в фундаменте изначально лежит страх за свое кресло, — думал Андрей, глядя на играющие блики воды, — здание обречено еще на стадии котлована. Если в основе проекта заложено предательство коллег или работяг в полынье, он не выдержит даже легкого дуновения совести. Мы привыкли мерить прочность в мегапаскалях и ньютонах на метр, а её нужно мерить в чистой совести и возможности смотреть дочери в глаза. Только то, что создано с открытым сердцем и твердой, не дрожащей от жадности рукой, имеет право на существование в этом мире».
Он почувствовал в кармане легкую вибрацию мобильного телефона. Там были сообщения от молодых, ершистых инженеров из его новой команды, которые ждали его завтра в институте с чертежами. Были нежные, короткие сообщения от Татьяны о том, какую коляску — синюю или серую — они выберут для их будущего сына. Были звонки из Томска, где маленькая Лиза, дочь Алины, училась играть Баха, не боясь, что завтра в её дом придет беда.
Андрей поднял голову и посмотрел далеко вдаль, на другой берег Иртыша. Там, чуть выше по течению, в месте, где река делает плавный поворот, уже вовсю кипела жизнь. Из-за зубчатой стены леса отчетливо виднелись стрелы мощных, ярко-желтых кранов и ровные ряды новых, чистых вагончиков строительного городка.
Это был его новый объект. Его первый настоящий мост.
Этот проект он выносил в себе, как драгоценность. Каждая свая этого моста, каждый ригель, каждая гайка в узловом соединении были проверены и перепроверены лично им. Там не было места «золотым костылям» Виктора Николаевича, там не было дутых смет и приписок. Там была только чистая, звенящая инженерная мысль и колоссальная ответственность человека, который один раз уже видел, как рушится мир, и больше этого не допустит.
Андрей знал — не верил, а именно знал с математической точностью: этот мост будет стоять. Он будет стоять века, выдерживая самые злые паводки, самые непредсказуемые подвижки грунта и любые лютые морозы, которые может обрушить на него Сибирь. Он будет стоять, потому что в его основе нет ни микрона фальши, ни грамма украденного цемента. Он будет стоять, потому что его главный конструктор больше не боится правды.
Будущее, которое в прошлом году казалось ему темным лесом, полным волчьего воя и смертельных опасностей, теперь раскрывалось перед ним, как бесконечная, залитая светом равнина в ясный полярный день. Оно больше не пугало своей неизвестностью — оно манило своей чистотой, своей безграничностью и той невероятной, тихой силой, которую дает человеку чистая совесть.
Андрей в последний раз взглянул на искрящийся, свободный Иртыш. Он больше не чувствовал того пронизывающего холода, что преследовал его долгие месяцы. Напротив, внутри него горел ровный, спокойный и греющий огонь. Он медленно оттолкнулся от парапета, выпрямился во весь рост и, не оборачиваясь, уверенно пошел прочь от берега — навстречу заходящему солнцу, навстречу своей семье, навстречу новой жизни, которая только сейчас начиналась по-настоящему.
Нулевой километр остался далеко позади, скрытый туманом прошлого. Дорога перед ним была прямой, честной и абсолютно свободной.
Резонанс лжи
© Copyright: Евгений Борс, 2026
Свидетельство о публикации №226022700292
Свидетельство о публикации №226022700292
Рецензии