Мысли неврастеника, 83. Муки совести

«Я ведь себя убил, а не старушонку»…
В этой фразе Достоевского — бездна. Раскольников произносит приговор не старухе-процентщице, а самому себе.
 И здесь кроется величайшее заблуждение многих: нам кажется, будто Господь что-то запрещает, ставит преграды, лишает свободы.
Но всё иначе.
 Он дарует нам полную свободу выбора — тот самый дар, о котором говорил Моисей: «Ты можешь сам для себя избрать, ибо это дано тебе».

Вдуматься только: какое это счастье — иметь право выбора между добром и злом, дарованное самим Спасителем!
Но часто, слишком часто мы понимаем это поздно.
Я — не исключение.
Осознание приходит, когда выбор уже сделан, когда слово сказано или поступок совершён.
 И тогда наступает минута истины.

Но и здесь есть два пути.
Одно дело — покаяние дежурное, автоматическое, когда мы неискренне просим прощения у того, кого обидели, лишь бы отвязаться от собственной совести.
Это — мыльный пузырь, который лопается при первом дуновении жизни.
И совсем иное — муки совести.
Та боль, которая приходит с полным, беспощадным осознанием своего злого поступка, своего греха.
 Это не просто сожаление о последствиях («зря меня поймали»), а именно внутреннее прозрение: «я сделал это, и во мне была тьма».

И вот здесь — начало спасения.
Не в тот момент, когда мы ловко оправдались, а в тот, когда сердце впервые содрогнулось от содеянного.
Как точно заметил Феофан Затворник: «Делает недостойным прощения не великость и множество грехов, а одна нераскаянность».
 Неважно, что ты совершил — убил старушонку или просто оболгал ближнего. Важно другое: застыл ли ты в своей правоте или дал сердцу треснуть, чтобы сквозь трещину проросло покаяние.

Свобода выбора — величайший дар.
Но страшно то, что мы часто выбираем смерть (своей души), думая, что выбираем жизнь (для своей гордости).
 И только когда наступает та самая минута — с мукой, с болью, с осознанием «я убил себя», — появляется шанс на воскресение. Ибо нет такого греха, который мог бы перевесить милосердие, кроме греха нераскаянного сердца.