Истома. Глава 12

Я стояла у дверей здания «Звёздный силуэт», сжимая пальцы в ладонях до побеления костяшек. Сердце колотилось где то в горле, но я твёрдо решила: сегодня я получу от Егора хотя бы ещё один вечер той безумной, всепоглощающей страсти, что еще вчера связывала нас. Войдя внутрь, я поразилась, насколько здесь всё ещё живо даже к восемнадцати часам. В холле сновали ассистенты с коробками тканей, в дальнем зале шла фотосессия — фотограф азартно командовал моделью, позирующей в кружевном белье. В воздухе витал запах парфюма, лака для волос и чего то неуловимо волнующего — запаха творчества и соблазна. Я поднялась на последний этаж. Длинный коридор встретил меня тишиной — такой густой и плотной, что казалось, её можно потрогать. Только приглушённые звуки из студий напоминали, что здание не вымерло. В конце коридора виднелась дверь в кабинет Егора — приоткрытая, манящая и пугающая одновременно. Я замедлила шаг, прислушиваясь. Из за двери доносились голоса — тихий, успокаивающий женский и чуть хриплый, непривычно мягкий голос Егора. Что то внутри меня сжалось от недоброго предчувствия, но я не остановилась.

Подойдя ближе, я осторожно заглянула в щель. То, что я увидела, заставило меня замереть на месте, забыв, как дышать. Где тот властный Егор, чья надменность когда то сводила меня с ума? Где его стальной взгляд и властная осанка?

Он лежал, устроившись у ног своей помощницы — голова покоилась на её коленях, волосы распущены и слегка растрёпаны, совсем не так, как обычно. Девушка ласково, почти интимно, гладила его по волосам, медленно проводя пальцами от лба к затылку. Её движения были такими нежными, такими заботливыми, что у меня внутри всё перевернулось. А его рука… Его крепкая, сильная рука, которая когда то так властно сжимала меня, сейчас вырисовывала медленные, почти ласкающие узоры на её коленке. Пальцы скользили по ткани юбки, то задерживаясь, то продолжая свой путь, очерчивая невидимые линии.Я застыла, не в силах пошевелиться. В груди бушевала целая буря эмоций: удивление, боль, ревность — и где то глубоко внутри, вопреки всему, острое возбуждение.

Как он может быть таким? Таким… беззащитным? Таким уязвимым?

Я замерла у приоткрытой двери, почти не дыша. Подслушивать нехорошо — но я не могла заставить себя отойти. Внутри кабинета Егор и Марина были так близко друг к другу, что у меня защемило в груди. Егор глубоко вздохнул, уткнувшись носом в гладкую кожу бедер Марины, словно впитывал её запах — тонкий аромат духов, смешанный с запахом кожи. Он замер на мгновение, будто растворяясь в этом мгновении. Марина на выдохе улыбнулась — тихо, почти неслышно, но улыбка эта была такой тёплой, такой знающей, что у меня внутри всё сжалось. Её аккуратная, небольшая ладонь ласково погладила его по гладкому лицу — от виска к скуле, затем вниз, к линии челюсти. Егор чуть запрокинул голову, подставляя подбородок, а потом и шею — так доверчиво, так беззащитно. Его обычно жёсткие черты смягчились, исчезли привычные складки напряжения между бровей, а губы чуть приоткрылись.

- Ты мой тигр. Мой дикий, красивый тигр. - Марина провела пальцами по его шее, слегка задевая ворот рубашки.
- Марин, - Егор ухмыльнулся, не открывая глаз - сколько мы ещё будем притворяться? Я не могу вести себя с тобой как мудак. Это против моей системы. - Его рука скользнула выше по её колену, пальцы чуть сжали ткань юбки, будто он хотел притянуть её ближе, но сдержался. - Я устал играть, — продолжил он, и в его голосе прозвучала непривычная для него уязвимость. - С тобой я не хочу быть «боссом», который всех строит. Не хочу командовать, давить, держать дистанцию. Я просто… хочу быть рядом. Вот так.

Ладонь Марины остановилась на его щеке, пальцы слегка погладили кожу у виска. Егор вдруг начал покрывать её руку множеством ласковых, отрывистых поцелуев — быстрых, почти нервных, но при этом невероятно нежных. Он целовал ладонь, кончики пальцев, запястье, будто пытался извиниться или что то доказать. Марина вздохнула, чуть отстранилась, но руку не убрала. Её голос зазвучал мягко, но твёрдо ...

- Ты ведь знаешь, как в прошлом я обожглась, — произнесла она, и в её тоне прозвучала такая боль, что даже мне стало не по себе. — Обожглась настолько, что до сих пор не могу вернуть собственных детей от этого урода. - Она покачала головой, на мгновение закрыла глаза, словно отгоняя тяжёлые воспоминания, а затем продолжила, уже чуть спокойнее, но всё так же твёрдо - Извини, я не хочу смешивать работу и личную жизнь. К тому же, Егор, тебе разве неприятно? Ты здесь действительно босс — большой начальник, которого либо боятся, либо уважают, либо хотят, либо ненавидят. А иногда это гремучая смесь. Тебе разве плохо? Ты не связываешь себя обязательствами и, по сути, свободный человек. Егор, если так разобраться, чем плохо твоё положение? Ты можешь быть кем угодно — жёстким на совещаниях, обаятельным на переговорах, страстным в постели. Ты не привязан к моей юбке, можешь жить свою идеальную жизнь. Я даже дала добро на секс с твоими подчинёнными — сколько мужчин тебе позавидует? - Её голос чуть смягчился - И я не делаю тебя обязанным перед нашими детьми. Ты свободен от любых обязательств. Никаких «должен», никаких «обязан». Ты можешь быть для них отцом — если сам этого захочешь. Но это не обязанность, Егор. Это выбор. Я не стану требовать от тебя того, что когда то сломало меня. Не стану привязывать тебя к себе, не стану давить. Ты можешь быть сильным, властным, неуязвимым на работе — и в то же время нежным, уязвимым, настоящим со мной. Только со мной.
- Но разве это не делает меня… бесчувственным? — хрипло спросил он. — Когда я могу просто взять и уйти, когда не несу ответственности…
- Это делает тебя свободным, милый. Свободным выбирать. Свободным быть честным. Я не хочу, чтобы ты оставался из чувства долга или вины. Я хочу, чтобы ты был здесь, потому что хочешь этого. Потому что тебе это нужно. - Марина усмехнулась — горько, но с какой то внутренней силой. - Она наклонилась ближе, её губы почти коснулись его уха - И если ты хочешь быть со мной — будь. Но не как «босс», не как отец моих детей по обязанности. А как мужчина, который выбирает меня.

Я замерла у двери, не в силах пошевелиться. Сердце забилось чаще — то, что сейчас происходило в кабинете, было настолько личным, настолько откровенным, что мне стало почти стыдно подслушивать. Но я не могла уйти. Егор вздохнул, крепко сжал своей рукой ладонь Марины и притянул её к своим губам. Его губы коснулись её запястья — сначала легко, почти невесомо, затем он прижался плотнее, вдохнул полную грудь запаха её духов и кожи. На мгновение он замер, словно впитывая этот аромат, а потом тихо произнёс:

- Марин, пожалуйста, давай распишемся. Это ведь не жизнь. - Его голос дрогнул. - Я хочу, чтобы ты была моей женой. Официально. Чтобы я мог всем представлять тебя как свою любимую супругу, а не как «помощницу» или «близкую подругу». Хочу любоваться тобой каждое утро, убирать спадающую прядку волос с твоего сонного лица, которым я любуюсь в первых лучах рассвета. - Он отпустил её руку, но тут же взял за плечи, слегка отстранил, чтобы посмотреть в глаза. Его пальцы медленно скользнули по её шее, задержались на ключице, чуть сжали плечо. - Хочу по выходным ездить на кемпинг не как «мать с двумя детьми и какой то хахаль мамочки», а как дружная семья. Как гордый супруг и отец прекрасных девчонок. Хочу, чтобы мои дочери знали: их мать и они — за мной как за каменной стеной. Чтобы они росли с пониманием, что у них есть настоящая семья, где папа любит маму так сильно, что готов ради неё на всё. - Егор сделал паузу, его взгляд стал мягче, проникновеннее. Он провёл большим пальцем по её милой щеке, чуть приподнял подбородок. - Я хочу просыпаться рядом с тобой, чувствовать твоё тепло, вдыхать твой запах по утрам. Хочу делиться с тобой всем — радостями, проблемами, мечтами. Ты же знаешь, как я люблю наших девочек, — выдохнул он. — И как я люблю тебя. Больше жизни. Больше карьеры. Больше всего этого фасада, который я так долго строил. - Его губы снова нашли её запястье, но на этот раз поцелуй был долгим, почти жадным. Он прижал её ладонь к своей щеке, закрыл глаза - Будь моей женой, Марин. Пожалуйста. Дай мне шанс стать тем мужчиной, которым я хочу быть — для тебя и для наших детей.

Я стояла у двери, затаив дыхание, не в силах пошевелиться. Внутри кабинета разворачивалась драма — такая острая, такая личная, что мне стало почти физически больно от осознания, что я невольно стала её свидетельницей. Марина медленно убрала руку от Егора и на мгновение закрыла лицо ладонями. Её плечи дрогнули, и я отчётливо услышала тяжёлый, прерывистый выдох — будто из неё разом выпустили весь воздух. Марина опустила руки и сжала их у губ -жест, похожий на молитву, отчаянный и беззащитный. Пальцы дрожали, костяшки побелели. Когда она заговорила, голос звучал глухо, надломленно, но с каждой фразой становился всё громче, дрожа от сдерживаемых эмоций...

- Если бы ты только знал, Егор… — начала она, и в её тоне прозвучала такая глубокая, выстраданная боль, что у меня защемило сердце. — Если бы ты мог представить, сколько ночей я провела без сна, думая о тебе… Сколько раз я просила Добровольскую помочь мне — затушить этот бешеный огонь любви, который сжигает меня изнутри… - Её голос задрожал сильнее, поднялся на полтона. - Ты такой… такой невероятный мужчина, Егор. Сильный, надёжный, страстный — ты даже не представляешь, как я восхищаюсь тобой. Каждый раз, когда ты входишь в комнату, мир будто становится ярче. Когда ты смотришь на меня — я чувствую себя самой желанной женщиной на свете. - Марина сделала шаг назад, выставив вперёд руку, когда Егор попытался приблизиться. Её глаза блестели от слёз, но взгляд был твёрдым, почти отчаянным. - Но именно поэтому я не могу сказать «да», — выкрикнула она, и голос сорвался на высокой ноте. — Не сейчас. Может быть, никогда!

Она резко отвернулась, но тут же снова повернулась к нему, и теперь её речь лилась как исповедь — горькая, честная, полная боли и восхищения...

- Я не позволю тебе совершить эту ошибку. Не позволю разрушить твою жизнь из за меня. Ты достоин большего, чем женщина, которая до сих пор боится собственных чувств. Женщина, которая не может забыть прошлое, которая до сих пор вздрагивает от громких голосов, потому что когда то уже обжигалась так сильно, что едва выжила. - Голос Марины дрожал всё сильнее, поднимаясь до почти крика. - Ты заслуживаешь той, кто будет уверена в себе, кто не будет мучить тебя своими страхами и сомнениями. Той, кто сможет дать тебе всё без остатка, не боясь, что однажды трещина в её душе разойдётся и поглотит всё, что между нами есть. - Егор сделал шаг вперёд, протянув руку, но она отшатнулась. - Я люблю тебя, Егор! — практически прокричала она, и это «люблю» прозвучало как последний, отчаянный аккорд. — Люблю так сильно, что это причиняет физическую боль! Люблю больше жизни!

Марина уже почти выбежала, но Егор резко схватил её за руку — и в этом движении было столько невысказанного, что воздух между ними будто наэлектризовался. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья не грубо, а властно — так, словно от этого касания зависело всё. Не просто хватка, а утверждение: «Ты не уйдёшь. Я не позволю». В ней читалась и сила, и трепет — будто он одновременно заявлял право на неё и молил остаться. Крепко, уверенно, но без боли: он знал меру своей силы и использовал её не для подавления, а для связи. Пальцы Егора обхватили запястье Марины точно по контуру — большой палец лёг с внутренней стороны, остальные мягко, но непреклонно сомкнулись снаружи. Он не сдавливал, но и не ослаблял хватку — держал так, чтобы она чувствовала: он здесь, он рядом, он не отпустит. В этом жесте смешались противоречивые эмоции: власть — но не жестокая, а оберегающая; сила — но не подавляющая, а дарующая опору; любовь — глубокая, почти первобытная, в которой страсть переплеталась с нежностью.

Марина замерла. Её дыхание сбилось, пульс участился — она ощутила, как под кожей Егора бьётся его сердце, будто через прикосновение передавая ей своё волнение. Она могла бы вырваться — он не держал её так, чтобы это было невозможно, — но что то внутри неё дрогнуло и подчинилось. Не страху, не принуждению — а этой странной, всепоглощающей уверенности, которую он излучал. Это напоминало сцену из дикой природы: как тигр удерживает тигрицу за загривок — не для того, чтобы причинить боль, а чтобы показать: «Я сильнее, но я защищу тебя. Ты моя, и я не дам тебе уйти в опасность». В его хватке читалась та же древняя, инстинктивная власть — не надлом, а союз; не насилие, а утверждение связи, древней, как сама жизнь.

Егор чуть подтянул её ближе — не резко, а плавно, давая ей возможность сопротивляться, если она захочет. Но Марина не сопротивлялась. Её ладонь невольно дрогнула, пальцы чуть шевельнулись, словно пытаясь найти опору в его руке. Взгляд Егора впился в её глаза — тёмный, глубокий, почти гипнотический. В нём горела страсть, но не слепая, а осознанная: он хотел её, желал всей душой, но ещё больше — нуждался в том, чтобы она осталась.

- Не уходи, — выдохнул он, и в этом коротком слове прозвучало всё: мольба и приказ, нежность и непреклонность, любовь и власть. - Ты говоришь, что любишь меня, — продолжил он, и голос его дрожал, то срываясь на шёпот, то поднимаясь до хриплого крика. — я люблю тебя ещё сильнее. Так сильно, что это тоже причиняет боль. Физическую, душевную — любую. Каждый раз, когда ты отворачиваешься, когда отстраняешься, когда ставишь между нами эту чёртову дистанцию… Мне кажется, что я умираю. - Егор сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними почти до нуля. Его свободная рука поднялась и осторожно коснулась её щеки — мягко, трепетно, почти благоговейно. - Да, у тебя есть раны. У всех они есть. Но именно они делают тебя такой… настоящей. Такой живой. Такой желанной. - Его голос зазвучал тише, но от этого стал ещё проникновеннее.

Егор медленно поднял свободную руку — его движение было плавным, почти ритуальным. Ладонь легла на щёку Марины с неожиданной нежностью: тёплая, твёрдая, уверенная. Пальцы слегка дрогнули, словно пробуя на ощупь её кожу, запоминая её тепло. Он начал медленно обводить контур её лица — большим пальцем провёл вдоль щеки, чуть задержавшись у виска, где бешено билась жилка. Остальные пальцы мягко легли вдоль линии челюсти, не сжимая, а ощупывая, запоминая каждый изгиб. Это было прикосновение собственника — не грубое, а изучающее, будто он заново открывал для себя её черты. В каждом движении читалась власть, но не подавляющая — а оберегающая, утверждающая: «Ты моя, и я знаю тебя всю, до последней черточки».

Марина невольно замерла. Её дыхание стало поверхностным, прерывистым. Она чувствовала, как от его прикосновения по коже бегут мурашки, как внутри всё сжимается от смеси страха и восторга. Ей хотелось отстраниться — и в то же время прижаться ближе, раствориться в этой силе, что исходила от него. Внезапно хватка изменилась. Пальцы Егора чуть сжались, большой палец скользнул под подбородок, а остальные уверенно обхватили нижнюю часть лица. Резким, но не грубым движением он поднял её голову вверх — так, чтобы их взгляды встретились. Он говорил без слов: «Я сильнее. Я веду. Но я не причиню тебе вреда. Доверься мне». В глазах Егора полыхало пламя — тёмное, глубокое, всепоглощающее. В нём смешались страсть, властность и нежность, которая делала эту власть особенно опасной. Он не просто держал её лицо — он владел им в этот момент, диктовал условия игры, в которую они оба вступили. Но в то же время в его прикосновении читалась любовь — глубокая, почти первобытная, безоговорочная.

- Смотри на меня, — произнёс он низким, хриплым голосом. — Только на меня.

Марина судорожно вздохнула. Её ресницы дрогнули, но она не отвела взгляда. В груди всё сжалось от противоречивых эмоций: где то на краю сознания билась мысль о сопротивлении, но тело уже подчинилось — расслабилось под его рукой, признало его власть. Это было не поражение, а капитуляция по собственному желанию: она сдавалась не из страха, а из доверия. Егор чуть сжал пальцы — не больно, но ощутимо, напоминая о своей силе. Затем его большой палец скользнул вдоль её нижней губы, едва касаясь, почти невесомо. Этот контраст — жёсткость хватки и нежность прикосновения — заставил Марину вздрогнуть. В нём было всё: и утверждение его власти, и обещание защиты, и признание её ценности.

- Я восхищаюсь тобой. Твоей силой, твоей стойкостью, твоей способностью оставаться собой, несмотря ни на что. Ты думаешь, я не вижу, как ты борешься? Как каждый день выбираешь жить, любить, доверять — даже когда это страшно? Я вижу. И именно за это я люблю тебя ещё больше.
- Егор… — прошептала она, и голос её сорвался, дрогнул на первом же слоге, выдавая всю бурю эмоций, что бушевала внутри. — Ты не понимаешь…

Он не дал ей договорить. Плавным, почти хищным движением Егор опустился на одно колено — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. В этом жесте не было ни капли унижения: напротив, он словно уравнивал их, показывая, что готов опуститься до её уровня — лишь бы она услышала его. Но в то же время в позе читалась властность: прямая спина, расправленные плечи, уверенный взгляд — он оставался доминантом даже в этом положении.

- Тише, — произнёс он низким, бархатным голосом. Его ладонь всё ещё лежала на её щеке, большой палец едва заметно поглаживал кожу — то ли успокаивая, то ли напоминая о его присутствии. - Понимаю, — перебил он мягко, но непреклонно, не давая ей возразить. — Понимаю лучше, чем ты думаешь. - Его взгляд впился в её глаза — тёмный, глубокий, гипнотический. Он не просто смотрел — он видел её насквозь, до самых потаённых уголков души, где прятались старые раны и страхи. - Я знаю, что ты боишься. Боишься снова обжечься, снова довериться, снова почувствовать себя уязвимой. Но послушай меня: я не тот, кто причинит тебе боль. Я буду тем, кто закроет тебя собой. Кто будет рядом в самые тёмные ночи. Кто будет держать тебя в объятиях, пока ты не перестанешь вздрагивать от каждого громкого звука.

Марина замерла. Её сознание словно размывалось по краям — реальность сузилась до его глаз, до его голоса, до тепла его ладони на щеке. Всё внутри неё сопротивлялось, кричало: «Не поддавайся! Не верь!», но тело уже предавало её: колени чуть дрогнули, дыхание стало прерывистым, а взгляд не мог оторваться от его лица. Она чувствовала, как теряет контроль — не резко, а постепенно, слой за слоем, как тает лёд под весенним солнцем. Егор заметил это. Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке — не насмешливой, а удовлетворённой. Он видел, как её сопротивление тает, как она поддаётся его власти, его словам, его присутствию.

- Ты моя, — произнёс он тихо, но так весомо, что эти слова повисли в воздухе, как приговор и благословение одновременно. — И я не позволю прошлому ранить тебя снова. Я стану твоей стеной, твоим щитом, твоей гаванью. Ты можешь доверять мне. Должна доверять. - Его вторая рука медленно поднялась и легла на её плечо — не сжимая, а утверждая. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него по телу Марины пробежала дрожь. Она почувствовала, как последние остатки сопротивления тают, растворяются в его голосе, в его взгляде, в его силе. - Посмотри на меня, — приказал он мягко, но непререкаемо. — И запомни эти слова. Я не отпущу. Я не предам. Марина, — произнёс он низким, властным голосом, от которого у меня по спине пробежали мурашки. — Поцелуй меня. Сейчас.
Его пальцы слегка сжали её подбородок, приподнимая лицо так, чтобы она смотрела ему прямо в глаза. В этом жесте не было грубости — лишь непреклонная уверенность человека, который знает, чего хочет, и умеет добиваться своего. Марина замерла, её грудь часто вздымалась, дыхание сбилось. Она приоткрыла губы, словно хотела что то сказать, но Егор мягко, но твёрдо перебил её: "Без слов, — тихо, но властно произнёс он. — Только поцелуй. Покажи мне свою любовь. Свою покорность. Свою страсть. Я жду." Он не ослаблял хватки, но и не давил — просто удерживал её взгляд, давая понять: это не просьба, а приказ. Приказ, который он даёт с терпением и пониманием, но который должен быть исполнен. Марина на мгновение закрыла глаза, глубоко вздохнула, а затем медленно, почти ритуально, подалась вперёд. Её губы коснулись его — сначала легко, невесомо, словно бабочка, опустившаяся на цветок. Но Егор не позволил ей отстраниться. Его рука скользнула на затылок, мягко, но уверенно удерживая её на месте.

- Не так, — прошептал он, и в его голосе прозвучала сталь, смешанная с нежностью. — Я хочу чувствовать тебя всю. Без остатка. Без страха.

Он чуть наклонил голову, и его губы накрыли её рот — уже не ожидая, а требуя ответа. Поцелуй стал глубже, страстнее, напористее: Егор не просил — он утверждал своё право, заявлял о своей власти над ней в этом моменте. Его губы двигались настойчиво, но не грубо — в них читалась та же двойственность, что и во всём его поведении: сила, умеющая быть нежной, властность, способная дарить наслаждение. Марина вздрогнула, но не сопротивлялась — наоборот, её руки сами потянулись к его плечам, пальцы вцепились в ткань рубашки, будто ища опоры в этом вихре эмоций. Она почувствовала, как внутри неё что то ломается — не рушится с треском, а тает, как лёд под горячим дыханием весны. Сопротивление, которое она так долго держала внутри, начало растворяться в тепле его губ, в силе его объятий. Егор слегка отстранился, давая ей мгновение передышки, но не отпуская — его руки по прежнему крепко держали её: одна лежала на затылке, слегка придерживая голову, другая — на талии, прижимая ближе, не позволяя отстраниться даже на миллиметр. Его дыхание участилось, стало прерывистым, неровным, но в глазах, потемневших от желания, всё ещё горела та же властная уверенность.

Он посмотрел на неё — пристально, изучающе, словно проверял, насколько глубоко проникло его воздействие, насколько полно она сдалась его власти. В этом взгляде читалось всё: и страсть, и контроль, и обещание чего то большего. Голос Егора остался таким же властным — низким, хриплым, но непререкаемым...

- Ты дрожишь, — произнёс он, и в его тоне прозвучала не насмешка, а скорее удовлетворение, почти гордость. — Но не от страха. Я чувствую это. Ты больше не боишься меня. Ты боишься себя, того, что готова мне отдать. - Его большой палец скользнул по её нижней губе — медленно, почти лениво, но в этом жесте было столько скрытого смысла, столько невысказанной власти, что Марина невольно затаила дыхание. - И ты отдашь, — продолжил он, чуть понизив голос, сделав его ещё более бархатным и опасным. — Потому что ты хочешь этого. Хочешь подчиниться. Хочешь довериться. И я дам тебе это — безопасность, страсть, власть… и свободу быть слабой рядом со мной. Ещё раз, — приказал он, и его большой палец медленно провёл по её нижней губе. — На этот раз — так, как ты действительно хочешь. Покажи мне, что ты моя. Полностью.

Я отчётливо видела, как Марина задрожала, но в её глазах больше не было страха — только страсть, смешанная с восхищением, почти благоговением перед силой Егора. Марина подалась вперёд — на этот раз сама, без колебаний, решительно, словно сбросив с себя оковы многолетних запретов. Её губы прижались к губам Егора с новой силой, жадно, отчаянно — в этом поцелуе выплеснулись годы сдерживаемых чувств. Её пальцы судорожно вцепились в его плечи, ногти слегка царапнули кожу сквозь ткань рубашки — едва заметный жест, выдающий её возбуждение. Поцелуй стал глубоким, почти исступлённым: Марина целовала так, будто от этого зависела её жизнь, будто только через это прикосновение губ она могла наконец освободиться от груза прошлого. Её дыхание участилось, стало прерывистым, неровным; грудь часто вздымалась, а щёки залил яркий румянец, контрастирующий с бледностью лица.

Егор издал низкий, удовлетворённый звук — что то среднее между рыком и стоном — и наконец ослабил хватку, позволяя ей взять инициативу. Но его рука всё ещё лежала на её затылке — не удерживая, а направляя, поддерживая. Он принимал её страсть, но делал это на своих условиях: как Господин, который знает цену любви и покорности, как мужчина, умеющий ценить дар, который ему преподносят. Его пальцы слегка массировали кожу у основания шеи Марины — едва заметное, почти невесомое прикосновение, от которого по её телу пробежала новая волна дрожи. Я заметила, как участился пульс на шее Марины — жилка билась часто-часто, выдавая её состояние. Дыхание девушки стало поверхностным, прерывистым; губы, раскрасневшиеся от поцелуя, слегка припухли. Она чуть выгнулась в спине, инстинктивно прижимаясь к Егору ближе, и в этом движении было столько откровенной, неприкрытой страсти, что даже я почувствовала, как по её собственной коже пробежали мурашки. Они на мгновение разорвали поцелуй — оба тяжело дышали, их лица были в каких то сантиметрах друг от друга, дыхание смешивалось. Егор хрипло выдохнул...

- Вот так, — его голос звучал низко, хрипло, с лёгкой хрипотцой, выдающей его собственное возбуждение. — Теперь я чувствую тебя настоящую. Мою Марину. Мою любимую. Мою женщину.
- Я… — начала она, но Егор не дал ей договорить.

Его губы снова накрыли её рот — на этот раз не требуя, а даря. Поцелуй стал другим: более медленным, тягучим, наполненным обещанием чего то большего. Он ласкал её губы, то слегка покусывая, то нежно посасывая, то углубляя поцелуй до головокружения. Марина отвечала с той же страстью, её руки скользнули выше, зарылись в его волосах, слегка сжали пряди — то ли притягивая ближе, то ли пытаясь удержаться в этом вихре ощущений. Я невольно сглотнула, чувствуя, как жар поднимается по шее. Я никогда раньше не видела ничего подобного — такой концентрации страсти, такой откровенной демонстрации власти и покорности, переплетённых в едином порыве. В каждом движении Егора читалась уверенность хозяина, принимающего дар своей женщины, а в каждом жесте Марины — полное, безоговорочное принятие этой власти, добровольная капитуляция перед силой, которая одновременно держала и оберегала её.

Когда они наконец отстранились друг от друга, Марина тяжело дышала, её глаза блестели, а губы дрожали. Она смотрела на Егора так, будто впервые его увидела — с обожанием, восхищением и безграничным доверием. А он, слегка улыбнувшись, провёл тыльной стороной ладони по её щеке...

Я бесшумно покинула здание «Звёздного силуэта», стараясь не привлекать внимания охранников у входа. Дверь за мной тихо щёлкнула, отрезая от того мира — напряжённого, страстного, полного невысказанных слов и обжигающих прикосновений. Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула майский воздух — свежий, чуть влажный после недавнего дождя, наполненный ароматом цветущих каштанов. Лёгкие наполнились прохладой, и на мгновение мне показалось, что я могу выдохнуть всё то напряжение, что скопилось внутри за последние минуты. По дороге я невольно снова и снова прокручивала в голове сцену в кабинете Егора. Его властный голос, требовательный, но не жестокий. То, как он держал Марину — не грубо, а уверенно, словно говоря: «Я здесь главный, но я защищу тебя». А её покорность — не рабская, а добровольная, полная страсти и доверия. Я вспомнила, как его пальцы скользнули по её подбородку, как он заставил её посмотреть ему в глаза — и как в этом взгляде читалось всё: и власть, и нежность, и обещание чего то большего. А потом этот поцелуй… Он не был просто поцелуем — это было признание, договор, ритуал.

В груди защемило. Не от ревности — нет. Теперь я отчётливо понимала, что между мной и Егором никогда не было и не могло быть того, что есть у него с Мариной. Там — глубина. Там — настоящее. Там два человека, которые знают друг друга до дна, со всеми страхами, ранами и желаниями. Майский ветер играл моими волосами, обдувал разгорячённое лицо. Я поймала себя на мысли, что невольно сжимаю кулаки, будто пытаясь удержать ощущение той энергии, что царила в кабинете. Вспоминала, как Егор произнёс: «Покажи мне, что ты моя. Полностью» — и как Марина подчинилась, но не сломалась, а раскрылась, отдалась моменту целиком. «Интересно, — мелькнуло у меня, — а я когда нибудь испытаю такое? Чтобы кто то смотрел на меня так же — требовательно и в то же время бережно? Чтобы я могла довериться настолько, чтобы позволить ему вести, а самой — просто быть? Быть женщиной, которую хотят, которую берут, но при этом — которую берегут?»

Тротуар под ногами был слегка влажным после дождя, капли блестели в свете уличных фонарей, отражая оранжевые блики. Я шла, не замечая прохожих, погружённая в свои мысли. В голове крутились образы: Егор, властно удерживающий Марину за подбородок; её дрожащие губы, прижатые к его губам; его шёпот — низкий, хриплый, полный силы и желания. Неожиданно я поймала себя на том, что дыхание участилось, а в животе разливается тепло — не от воспоминаний о собственной боли, а от осознания чужой страсти. Это было завораживающе. Почти гипнотически. «Может, я просто завидую? — подумала я. — Не Егору. Не Марине. А их отношениям. Той глубине, той честности, с которой они принимают друг друга. Он не требует от неё быть идеальной. Она не пытается переделать его. Они просто… есть. Вместе».

Я вернулась домой, осторожно прикрыв за собой дверь. В доме было непривычно тихо — ни топота Насти, ни приглушённого смеха Антона. Сердце невольно сжалось: где они? Разуваясь, я бросила взгляд на зеркало в прихожей — и замерла. К нему был прилеплен ярко жёлтый стикер, словно кричащий о своём присутствии на фоне приглушённых тонов интерьера. Подхожу ближе, вчитываюсь в знакомый почерк Влада: «Аля, забрал Настю на выходные — хочу показать ей аквапарк и зоопарк, она так об этом мечтала. А ещё… ты ведь знаешь, как я люблю, когда ты злишься — твои глаза тогда становятся такими тёмными, почти чёрными. И губы чуть дрожат, будто сдерживают что то… Позвони мне, обсудим детали. И не только их ;) Твой Влад ;;» На секунду я выпала из реальности. Кровь прилила к щекам — смесь гнева и чего то ещё, чего я не хотела признавать. Как он смеет? Почему не предупредил? Почему пишет такие вещи, зная, что я всё ещё… реагирую на его слова? Дрожащими руками достаю телефон, набираю номер. Гудки тянутся мучительно долго.

- Влад, — выпаливаю я, едва услышав его «алло», — почему ты мне не позвонил? Как ты мог просто забрать Настю и оставить записку?!
- Твой приятель сказал, что ты пошла утрясать рабочие вопросы и всё в этом духе. Зачем я буду мешать тебе? - Он смеётся — тихо, бархатно, и этот звук будто обволакивает меня, несмотря на всю мою злость.

Я замираю. Голос Влада звучит так… спокойно, гипнотически. Он не оправдывается, не злится в ответ как раньше — он будто наслаждается нашим разговором, ведёт его, как опытный дирижёр....что это такое?

- И...и что, это повод не предупредить меня? — пытаюсь сохранить строгость, но голос чуть дрожит.
- А ты разве не рада, что Настя проведёт время с отцом? — мягко спрашивает он. — Она так светится, когда говорит о тебе. Знаешь, сегодня за ужином она сказала: «Папа, а мама умеет делать блинчики, как ты» Я даже немного позавидовал, я то не умею так как ты.
- Не уходи от темы, Влад. Ты должен был согласовать это со мной. - Я невольно улыбаюсь, но тут же одёргиваю себя.
- Должен, — соглашается он неожиданно легко. — Но знаешь, что ещё я должен? Признаться, что думал о тебе весь день. Представлял, как ты сейчас стоишь там, в своей прихожей, сжимаешь телефон, а на щеке появляется этот милый румянец…

Я чувствую, как жар приливает к лицу. Его голос стал ниже, тягучее — он будто гладит меня словами, и я, вопреки всему, начинаю втягиваться в этот разговор.

- Влад… — начинаю я, но он перебивает.
- Помнишь, как мы впервые встретились? Ты тогда тоже злилась — из за того, что я опоздал на полчаса. Но потом мы пошли в тот маленький бар у набережной, и ты вдруг рассмеялась… - Воспоминания накрывают волной — тот вечер, его взгляд, тепло его руки на моей талии, когда мы танцевали под медленную песню. Я сглатываю, пытаясь сосредоточиться.
- Это не меняет того, что ты поступил…
- Неожиданно? — снова этот смех, мягкий, обезоруживающий. — Да, возможно. Но разве не в этом вся прелесть? В неожиданности? В том, чтобы иногда нарушать правила… вместе?

Я кладу трубку, но ещё несколько секунд держу телефон в руке, будто он всё ещё связан с Владом невидимой нитью. Руки дрожат — лёгкая, почти неуловимая дрожь пробегает от кончиков пальцев вверх по предплечьям. Дыхание сбивается, в груди разливается странное тепло, которое медленно стекает вниз, скапливаясь где то под рёбрами, заставляя кожу покалывать. «Что это было?» — крутится в голове. Я не понимаю, что он делает. Как за какие то минуты разговора он сумел превратить мою злость в это странное, волнующее состояние? Ещё минуту назад я была готова кричать на него, требовать объяснений, а теперь… теперь я стою посреди гостиной, прижимая ладонь к груди, чувствуя, как часто и неровно бьётся сердце. Телефон вибрирует в руке — резко, неожиданно. Сообщение от Влада. Я замираю на мгновение, прежде чем открыть его. Пальцы чуть подрагивают, когда я разблокирую экран.

«Аля, я так скучаю по тебе. По твоему запаху — тому самому, едва уловимому аромату жасмина и чего то ещё, только твоего… По тому, как ты хмуришь бровь, когда злишься, и как потом вдруг улыбаешься — так неожиданно, так искренне. Я помню, как твои пальцы впивались в мои плечи, когда ты „наказывала“ меня за опоздание или очередную шалость… Ты умела быть такой строгой — и в то же время такой желанной. Но сейчас я не хочу борьбы. Сейчас я хочу другого. Хочу чувствовать тебя рядом. Твою кожу под моими пальцами, твоё дыхание на моей шее, твои губы… Хочу всё это — медленно, долго, без спешки. Просто быть с тобой... Просто как раньше...»

Я отшатываюсь, будто сообщение обожгло меня. Экран телефона кажется горячим, хотя это, конечно, лишь иллюзия. Щеки пылают, кровь прилила к лицу, и я чувствую, как учащается пульс — не просто учащается, а бьётся где то в горле, в висках, в кончиках пальцев. В памяти вспыхивают картинки: его руки на моей талии, его губы на моей шее, его шёпот: «Ты такая красивая, когда злишься…» То, как он умел одним прикосновением заставить меня забыть обо всём, как его взгляд прожигал насквозь, заставляя колени подгибаться. «Он играет со мной, — думаю я, пытаясь взять себя в руки. — Он знает, что делает. Знает, какие слова подобрать, чтобы я потеряла голову». Но тело не слушается разума. Внутри всё сжимается от смеси раздражения и возбуждения — острого, почти болезненного. Я делаю шаг к окну, потом обратно, не зная, куда деть себя. Пальцы непроизвольно сжимают телефон. Хочу ответить резко, холодно — «Хватит, Влад. Это неуместно». Но вместо этого набираю другое.. «Ты не имеешь права писать мне такое. Мы договорились только о Насте».

Отправляю и тут же жалею. Слишком быстро. Слишком эмоционально. Он ведь поймёт, что я отреагировала. Что его слова попали точно в цель. Через несколько секунд приходит ответ.... Я роняю телефон на диван, но тут же хватаю его обратно, будто он может ускользнуть. Пальцы дрожат, экран чуть не выскальзывает из рук. Перечитываю сообщение Влада снова и снова — каждое слово будто обжигает, отпечатывается где то внутри, запускает волну жара, которая растекается по всему телу.

 «Имею, Аля. Имею право скучать. Имею право помнить. Имею право хотеть тебя — так, как никто другой не сможет. И я не прошу тебя бросаться в омут с головой. Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. И я жду. Всегда жду... Помню, как в ту ночь у озера ты шептала мне на ухо — так горячо, так сбивчиво… Твои пальцы скользили по моей спине, оставляя лёгкие царапины, а губы горели на моей коже. Ты тогда сказала: „Только ты“. И я до сих пор чувствую это — твоё дыхание, прерывистое, горячее, у моей шеи. Твою дрожь, когда я провёл губами по твоему плечу. Твой шёпот: „Ещё…“ Я помню, как ты запрокидывала голову, открывая шею, и как твои ногти впивались в мои плечи, когда я медленно целовал тебя за ухом. Помню, как ты шептала моё имя — негромко, почти беззвучно, но так отчаянно… И сейчас, когда пишу это, я чувствую, как всё внутри сжимается от желания снова ощутить тебя рядом. Твою кожу под моими пальцами — такую нежную, что хочется касаться её вечно. Твой запах, который сводит меня с ума. Твои глаза, когда они темнеют от страсти… Не надо отвечать сейчас. Просто подумай об этом. Представь. Вспомни. И пойми: я хочу не просто быть рядом. Я хочу чувствовать тебя всю....без остатка»


Телефон снова вибрирует. Ещё одно сообщение...

 «Аля, я знаю, ты сейчас вспоминаешь. Вижу это в твоих глазах, хотя и не рядом. Чувствую, как участилось твоё дыхание. Как горят твои щёки. Как пальцы сжимают телефон — так же, как когда то сжимали мои волосы…
Я хочу, чтобы завтра ты пришла. Чтобы мы сидели напротив друг друга, и ты не смогла скрыть этот блеск в глазах. Чтобы я видел, как ты сглатываешь, когда я скажу что то совсем не невинное. Чтобы ты покраснела, когда я намекну на то, что было — и на то, что может быть снова. Просто кофе. Но с привкусом того, что мы оба помним. »

Я медленно опускаюсь на диван, телефон выпадает из руки, но я даже не замечаю. Перед глазами всё ещё его слова, его голос, его прикосновения — будто он здесь, рядом, дышит мне в затылок, проводит пальцами по спине… Дыхание наконец выравнивается, но сердце всё ещё бьётся часто, неровно. В груди тесно, в голове — вихрь эмоций. Я понимаю, что не смогу просто так отмахнуться от его слов. Не смогу притвориться, что они ничего не значат. Потому что они значат слишком много. Поднимаю телефон, смотрю на экран. Пальцы сами тянутся к клавиатуре. Я долго колеблюсь, но потом набираю:«Хорошо. Завтра. В восемь. У набережной. Но только кофе. И никаких воспоминаний вслух».

Я всё ещё сидела на диване, пытаясь прийти в себя после сообщений Влада, когда телефон снова завибрировал. Экран засветился, и я увидела имя Антона. Сердце невольно ёкнуло — слишком резко контрастировал этот сигнал с той бурей эмоций, что разбудил во мне Влад. Сообщение гласило: «Отец дал добро. Завтра приступаем к полноценным съёмкам!»

Я перечитала его несколько раз. Слова были простыми, деловыми, но почему то вызвали во мне волну совсем иных ощущений. В голове тут же замелькали образы: студия, приглушённый свет, Антон в моих глазах — расслабленный и в то же время напряжённый, сосредоточенный. Его взгляд, который в последние дни всё чаще задерживался на мне чуть дольше, чем требовалось. Лёгкая улыбка, появляющаяся в уголках губ, когда он думал, что я не замечаю. В этот момент он был так похож на отца — те же черты, та же осанка, будто прирождённая уверенность в себе, пусть пока ещё не до конца оформившаяся. И вдруг во мне вспыхнула резкая, безумная мысль — дерзкая, почти отчаянная: А что, если пробудить в нём то, что есть в его отце? Я представила, как меняется его взгляд — из рассеянного и беззаботного становится острым, цепким, жадным. Как в нём просыпается та самая мужская сила, тот самый собственнический огонь, который я видела в глазах Егора, когда он держал Марину за подбородок и требовал: «Поцелуй меня. Сейчас». Вдруг он окажется таким же? — пульсировало у меня в висках. Вдруг в нём тоже есть эта властность, эта способность брать и одновременно оберегать? Вдруг он не хуже?

Часы пробили одиннадцать вечера. Я открыла бутылку белого вина — звук пробки, выскочившей из горлышка, прозвучал в тишине квартиры почти неприлично громко. Налила до середины бокал, села в гостиной, обхватив его тёплыми пальцами. Стекло чуть запотело, и я провела пальцем по капелькам влаги, наблюдая, как они стекают вниз. Глотнула вина — прохладное, с лёгкой кислинкой, оно на мгновение отвлекло от мыслей. Но они тут же вернулись, настойчивые, беспокойные.

«Вдруг Антон похож на отца?» — эта мысль не давала мне покоя весь вечер. Образ Егора всплывал перед глазами: его властность, уверенность, та особая мужская харизма, от которой у многих женщин перехватывало дыхание. Он умел смотреть так, что ты чувствовала себя единственной во вселенной — и в то же время понимала: он главный. Всегда. Я покрутила бокал в руках, наблюдая, как золотистая жидкость переливается в свете настольной лампы. «Да, Егор — это образ для обожания, — думала я. — Для восхищения. Для тайных фантазий, в которых ты — покорная, а он — властный, всемогущий. Но для жизни?.. Нет. С таким мужчиной слишком тяжело. Ты всегда на шаг позади. Всегда ждёшь его решения. Всегда подстраиваешься».

Вспоминала, как Егор держал Марину за подбородок — не грубо, но непреклонно. Как его голос, низкий и уверенный, заставлял её дрожать. Как она, вопреки всему, подчинялась — и в этом подчинении находила какое то особое счастье. «Это красиво, — признала я про себя. — Но я не Марина. Мне нужно что то другое. Равновесие. Игра. Возможность быть не только ведомой, но и ведущей». Взгляд упал на телефон, лежащий рядом на столике. Экран тускло светился, будто подталкивая к действию. Любопытство взяло верх. Я поставила бокал, взяла телефон, пальцы замерли над клавиатурой. Вино слегка ударило в голову, сняло внутренние барьеры. И я решилась. Набрала сообщение Антону — медленно, обдумывая каждое слово, придавая ему нужную интонацию...