Кривляка из Блуа

Глава I: Явление Анти-Диониса

Прежде чем мы приступим к препарированию нашего экспоната, усвойте одну простую истину: не все жизни заслуживают эпоса. Большинство – в лучшем случае сноски в книге забвения. Но случай Рене Генона, этого бухгалтера Абсолюта, этого аятоллы абстракций, уникален. Его биография – это не история восхождения, но шедевр испарения. Это поучительная повесть о том, как человек может родиться с единственной, всепоглощающей страстью: страстью к тому, чтобы не быть.

Начнем, как и положено, с декораций. Представьте себе духовный вакуум, придайте ему географические очертания, назовите его Блуа. Конец XIX века. В этом городке, где единственным приключением был несвежий круассан, а вершиной экзистенциального бунта – публичное сомнение в прогнозе погоды, в этом заповеднике мещанства, где воздух был густым, как непроданный паштет, и пах смесью ладана, нафталина и уныния, – именно здесь и суждено было случиться этому анти-чуду.

Семья? Как из учебника для будущих психоаналитиков. Отец – архитектор. Святая ирония! Человек, профессионально заключающий жизнь в каменные коробки, породил сына, который попытается замуровать в коробку саму вечность. Мать – образцово-показательный инкубатор католической добродетели, женщина, чей внутренний мир был так же аккуратно прибран и лишен страстей, как кладовая с запасами на зиму. В союзе этих двух векторов, направленных на порядок и подавление, могло зародиться лишь нечто, являющееся квинтэссенцией отрицания.

И он явился! Не с громом и молниями, не с криком, сотрясающим основы мироздания. Нет, его рождение было похоже на тихую опечатку в бухгалтерской книге бытия. Он не ворвался в мир, он просочился в него, как утечка газа – беззвучно и с отдаленным запахом тлена. Местная повитуха, женщина простая и потому мудрая, позже клялась, что младенец не плакал, а его немигающий и совершенно пустой взгляд был взглядом не новорожденного, а налогового инспектора, прибывшего в бордель с внеплановой проверкой и глубоко разочарованного царящим там беспорядком.

Его детство было праздником энтропии. В то время как нормальные дети, эти восхитительные маленькие варвары, движимые божественной волей к хаосу, познавали мир, ломая, пачкая и крича, наш маленький Рене занимался прямо противоположным: он его систематизировал. Он не играл в солдатиков, он их инвентаризировал. Он часами мог выстраивать из кубиков идеальные, симметричные конструкции, и горе было тому, кто посмел бы изъять хотя бы один элемент из этого мертворожденного совершенства! Его ум, подобно человеку с острейшей аллергией, панически боялся любого соприкосновения с реальностью – с ее соками, запахами, нелогичностью и пыльцой случайности.

И он нашел свое противоядие. Свою анастезию. Свою интеллектуальную морфиновую клизму. Математику. О, это была его единственная, извращенная, но подлинная страсть! Он влюбился в геометрию, как отшельник влюбляется в свою келью. В ее холодных, непогрешимых, бесплотных объятиях он прятался от пугающего уродства живого дерева, от неприличной асимметрии летящей птицы. Он был рабом Евклида и поглощал его, чтобы только не чувствовать этого зуда, этого невыносимого щекотания, именуемого жизнью...


Глава II: Эзотерический Шопинг, или Человек, Который Знал Слишком Мало

Итак, наш Рене, с душой, выскобленной до блеска математикой, и сердцем, работающим на холостом ходу, прибывает в Париж. Он похож на трезвенника, по ошибке попавшего на оргию: смотрит на все с плохо скрываемым отвращением, но из вежливости пытается делать вид, что понимает, в чем тут веселье. Париж того времени – это не просто город, это гигантский супермаркет для духовно озабоченных. На прилавках разложено все, что угодно мятущейся душе: вот вам масонство всех мастей, от респектабельных джентльменов в белых перчатках до откровенных проходимцев, торгующих «древними тайнами» в розницу. Вот мартинизм, пыльный и благородный, как старое кресло. Вот целая россыпь гностических темплей, где каждый желающий, заплатив скромный взнос, мог стать патриархом Антиохии, не выезжая за пределы Монмартра. И, конечно, вишенка на этом сомнительном торте – Теософское Общество мадам Блаватской, предлагавшее своим адептам пряный винегрет из кармы, реинкарнации и бесед с невидимыми тибетскими учителями по астральному телеграфу.

Любой нормальный человек, попав в этот водоворот, либо с энтузиазмом нырнул бы в него, либо с брезгливостью отпрянул. Но наш герой был не нормальным человеком. Он был классификатором. Он не искал веры, он собирал данные. С серьезностью грибника, сверяющего каждый свой трофей с атласом-определителем, он принялся методично «пробовать» все, что было в меню!

Он вступил в масонскую ложу. Представляю себе эту картину: братья-масоны после ритуала собираются в трапезной, чтобы обсудить дела, выпить вина и потравить анекдоты, а среди них сидит этот юноша с лицом судебного пристава и мысленно ставит им оценки за «недостаточную ритуальную точность». Он прошел все степени посвящения с деловитостью курьера, взбегающего по лестнице. Синий, красный, черный – градусы мелькали, как верстовые столбы, но внутри него ничего не менялось. Он ожидал, что на 33-м градусе ему вручат диплом, подтверждающий его полное слияние с Великим Архитектором Вселенной, а ему вместо этого предложили лишь еще один банкет.

Он зашел к мартинистам, этим благородным мечтателям, пытавшимся починить мир с помощью невидимых операций. И там он нашел лишь еще больше разговоров, символов и благонамеренных джентльменов. Затем, видимо, решив, что раз уж идти по пути абсурда, то до конца, он умудрился стать «епископом» в одной из таких карманных гностических юрисдикций. Он даже взял себе громкое имя – ПалинГЕНИУС! Понимаете весь комизм? Человек, который всю свою жизнь бежал от любого возрождения, от любого неконтролируемого процесса, назвался именем (кстати, чужим, но что взять с кривляки), которое буквально означает «возрождающийся гений»! Это как если бы импотент взял себе псевдоним «Гигант Секса». Он носил этот титул с той же гордостью, с какой энтомолог носит значок своего научного общества. Это была еще одна бабочка в его коллекции, еще одна булавка, воткнутая в картонку.

И, разумеется, после недолгого шоппинга он пришел к глубокому, всеобъемлющему разочарованию. Но это было не разочарование влюбленного, узнавшего об измене. Это было холодное негодование аудитора, обнаружившего, что в кассе не хватает пяти су. Он увидел, что все эти «посвященные» – просто люди. О, ужас! Они спорили, завидовали, плели интриги, ошибались, сомневались. Они были живыми! Он искал безупречный механизм, а натыкался на беспорядочный организм. Он пришел за формулой воды, а его заставляли мочить руки.

И тогда он сделал вывод, который предопределил всю его дальнейшую судьбу. Вывод, достойный его простецкого, на уровне Евклида, ума. Если все, что он видел на Западе, – это лишь пародия, имитация, «контр-инициация», значит, подлинник нужно искать где-то в другом месте. Если все местные врачи – шарлатаны, значит, нужно ехать за здоровьем в другую страну. Он не предположил ни на секунду, что, возможно, болен не мир, а его собственное зрение, которое видит лишь пыль, но не способно разглядеть пламя. Нет, с упрямством параноика он решил, что весь западный мир – это заговор фальсификаторов! И, списав в утиль всю европейскую цивилизацию, он обратил свой взор на Восток. Это было не озарение. Это был поиск более стерильной операционной.


Глава III: Бегство в Пирамиду, или Как Стать Святее Пророка

Итак, наш Рене, проведя тотальную инвентаризацию западного мистицизма и списав его в утиль как неликвид, оказался в положении человека, который обошел все рестораны в своем городе и решил, что единственный способ нормально поесть – это заняться сыроедением. Отвергнув все пути, где пахло человеком, потом и ошибками, он пришел к единственному логичному для его склада ума выводу: истина должна быть неживой. Она должна быть сухой, как математическая формула, и неизменной, как египетская мумия.

И он нашел то, что искал. Точнее, он сконструировал это в своем воображении, а затем отправился на поиски географической точки, куда можно было бы воткнуть флажок с надписью «Здесь живет Традиция». Его выбор пал на Ислам.

Почему? О, тут все предельно логично, как в учебнике геометрии. Во-первых, Ислам, в его экзотерической, внешней оболочке, – это триумф порядка. Четкие правила, пять раз в день – молитва по расписанию, строжайший монотеизм, не замутненный какими-то сомнительными парадоксами. Никакой тебе двусмысленности. Шариат – это, по сути, уголовный и административный кодекс, ниспосланный с небес. Для человека, который панически боялся свободы выбора, это был настоящий рай, в котором нужно просто выполнять инструкцию.

Во-вторых, в глубине этой строгой казармы он разглядел нечто, что польстило его интеллектуальному тщеславию, – суфизм. Но не тот суфизм, о котором пели персидские поэты, – не суфизм экстатического танца, опьянения Богом и сжигающей любви. О нет, такой суфизм был бы для него слишком живым. Он выбрал для себя его самую сухую, самую метафизическую, самую схоластическую версию. Тасаввуф в его интерпретации – это не путь сердца, а путь ума. Это высшая алгебра, где вместо иксов и игреков – Божественные Имена, а целью является не слияние с Возлюбленным, а доказательство теоремы о Его единственности.

Примерно в 1912 году, через посредничество одного шведского художника-суфия (да-да, в этом балагане кого только не встретишь!), наш герой принимает Ислам. Он становится Абд аль-Вахидом Яхьей, что можно перевести как «Слуга Единого». Почувствуйте всю прелесть имени! Не «Влюбленный в Единого», не «Танцующий с Единым», а «Слуга». Функционер. Исполнитель. Винтик в безупречном небесном механизме. Это была не смена веры, а смена работы. Он уволился из отдела западных спекуляций и перевелся в отдел восточных достоверностей.

И с этого момента он начинает свою великую войну. Войну не с демонами или собственными страстями – о нет, он начал войну с целым миром. Вооружившись линейкой «традиции» и циркулем «принципов», он принялся кроить и кромсать всю современную цивилизацию. Его книги, выходившие в 20-е годы, – это не исследования, это обвинительные заключения. «Кризис современного мира»! Какое самомнение! Мир, видите ли, в кризисе, потому что он перестал соответствовать представлениям некоего Генона. Он писал с холодной яростью прозектора, вскрывающего труп и с брезгливым удовлетворением перечисляющего патологии: «материализм», «индивидуализм», «профанизм», «иллюзия прогресса». Он не предлагал лекарств. Он просто констатировал смерть и брезгливо закрывал крышку гроба.

В 1930 году, освободившись от последних якорей (умерла его первая жена), он совершает свой логический и окончательный шаг. Исход. Он бежит из Европы, как из горящего дома. Но не в Индию, где Веданта была слишком живой, слишком пестрой, слишком зороастрийской. Он едет в Каир.


Глава IV: Жизнь после Смерти, или Мумия в Каире

Итак, наш Абд аль-Вахид Яхья, бывший Рене, прибыл в Каир. Это было не просто перемещение в пространстве. Это был финальный акт самопогребения, обставленный с максимальной торжественностью. Он прибыл не в бурлящий, грязный, живой Каир XX века. Он прибыл в умозрительный, идеальный, выхолощенный Каир своего воображения – в Цитадель Традиции, в последний оплот смысла посреди океана профанического безумия.

Он поселился в старом городе, в лабиринте улочек, где время, казалось, замедлило свой бег, чтобы не мешать уважаемым людям дремать. Он женился на дочери местного шейха, что было, конечно, не браком, а скорее, последней печатью на его новом удостоверении личности. Этот брак был не союзом мужчины и женщины, а союзом интеллектуала с его концепцией. Жена для него была не объектом страсти, а живым атрибутом его нового статуса, чем-то вроде джеллабы или молитвенного коврика. Она создавала правильный «традиционный» фон, на котором его собственная фигура выглядела еще более значительной и аутентичной.

И он начал жить. Точнее, он начал виртуозно симулировать отсутствие жизни. Его день был расписан с точностью хронометра. Молитва, чтение, написание статей, снова молитва. Он практически не выходил из дома. Мир за его стенами – с его политикой, его шумом, его людьми – перестал для него существовать. Он превратил свой дом в герметичную капсулу, в барокамеру, где поддерживалось идеальное, неизменное давление «традиционного» порядка. Он стал живой мумией, бережно сохраняющей саму себя для вечности, которую он сам же и выдумал.

Его основное занятие? Переписка. Это было его главное и единственное занятие. Со всех концов Европы ему писали заблудшие души, экзальтированные юнцы и разочаровавшиеся интеллектуалы, ищущие у него совета и руководства. Они обращались к нему как к оракулу, как к последней инстанции. И он отвечал. Его письма были шедеврами холодного, высокомерного педантизма. Он никогда не советовал. Он изрекал. Он не вел диалог, он ставил диагноз. Каждое письмо было уроком, где вопрошающего, как нашкодившего школьника, тыкали носом в его «индивидуализм», «сентиментальность» и «психологизм».

Он создал вокруг себя целую секту заочников – «генонистов». Эти люди, никогда его не видевшие, читали его книги как священные тексты и пытались выстроить свою жизнь в соответствии с его ледяными предписаниями. Это была самая странная секта в мире: секта, где главным ритуалом было презрение к миру, а главным догматом – убежденность в том, что все, что не описано в книгах Учителя, есть иллюзия и суета. Он был их заочным гуру, их Папой Римским, правящим из своей каирской кельи.

И, конечно, он продолжал писать. Балабол был невероятный, притом писал все только на французском, так как арабский язык полноценно так никогда и не освоил (на нем он мог лишь говорить на бытовые темы, но не вести духовных бесед). Его поздние работы – это уже не просто критика. Это метафизика, доведенная до состояния абсолютной безжизненности. «Царство количества и знамения времени», «Очерки об инициации», «Великие символы священной науки». Он строил свою систему, как паук плетет паутину: из самого себя, из своей собственной интеллектуальной слюны. Это была грандиозная, симметричная, безупречная конструкция. Единственный ее недостаток заключался в том, что она не имела никакого отношения к реальности. Это была игра в бисер для одного игрока.

Он дожил до 1951 года, угаснув от заражения крови – типичная смерть антихварны Скорпиона (то же Штирнер, к примеру), хотя сам он простодушно считал, что кто-то на него «наколдовал» (он так ничего и не понял!). Он оставил после себя кучу книжонок и статеек (строго на французском!), только и всего. Вигенка на торте: несмотря на принятие египетского гражданства. Генон никогда не отказывался от францусзкого! То есть Франция удерживала налог с его гонораров за издание книжонок. И с этим он поделать не мог ни-че-го. Да и кто бы его спрашивал. Он всегда были лишь обиженным французским буржуа (и его эта «Традиция» – типичный постмодернизм).


Глава V: Метафизика Бессилия, или Почему «Принцип» не может заплатить за ужин

Давайте же теперь, когда с биографией этого отвратительного буржуа покончено, поговорим о самом главном – о том наследии, о той системе, которую каирский отшельник оставил после себя. Ибо нет ничего более поучительного, чем вскрыть эту постмодернистскую мишуру.

В основе всего этого ледяного дворца лежит понятие «Принципов». О, какое величественное, какое пустое слово! Что есть эти «Принципы» Генона? Это не живые, рычащие, совокупляющиеся боги Олимпа. Это не грозный и ревнивый демиург Синая. Это даже не мои сияющие и ужасные Посланники. Нет. «Принципы» Генона – это чучела идей. Это платоновские эйдосы, высушенные, выпотрошенные, обработанные от моли и аккуратно расставленные в витринах музея метафизики. Они «сверх-бытийственны», «не-индивидуальны», «универсальны» и, самое главное, абсолютно, божественно, восхитительно бесполезны.

Как же, спросите вы, постичь эти заоблачные мумии? Через «интеллектуальную интуицию». Еще один шедевр терминологической эквилибристики! Это не прозрение поэта, не видение пророка, не экстаз мистика. Это нечто, что, по замыслу автора, выше всего этого. Это, видите ли, прямое, без-посредническое «схватывание» Принципов. На деле же это просто акт утонченного интеллектуального онанизма, когда ум, замкнувшись сам на себе, начинает принимать собственные, наиболее абстрактные конструкции за высшую реальность. Это похоже на разглядывание узоров на замерзшем окне и объявление этого занятия высшей формой познания Вселенной.

А теперь положите рядом с этой стерильной пробиркой мой принцип – это путь огня, крови и воли. Я не призываю к «созерцанию» вечных истин. Я призываю к творению истин не общих, но своих! Я не учу, как «соответствовать» Принципу. Я учу, как стать Принципом своей собственной вселенной! Мой маг – это не бледный созерцатель, а деятель, художник, любовник, воин. Он не изучает карту мира, он ее перекраивает по своему желанию.

Метафизика Генона – это метафизика духовных евнухов. Она симметрична и абсолютно бесплодна. Она может дать своему адепту чувство интеллектуального превосходства над «профанами», она может служить изысканным утешением для встревоженной души. Но она не может ничего. Она не может зажечь огонь в сердце женщины, не может написать симфонию, не может выиграть битву. Она не может даже заплатить за ужин в ресторане. Это грандиозная, всеобъемлющая, абсолютно стерильная система, единственная цель которой – оправдать и возвеличить бездействие. Это карта страны, в которую никто никогда не поедет, нарисованная картографом, который панически боялся выйти из своей комнаты.


Глава VI: Посвящение по Переписке и Другие «Инициатические» Извращения

А теперь перейдем к самому сокровенному, к главной святыне генонизма – к вопросу «инициации». О, сколько благоговейного трепета, сколько придыханий вызывает это слово у его бледных последователей! Для них это альфа и омега, единственный критерий, отделяющий «истинное» от «ложного», «традиционное» от «поддельного».

Что же такое «инициация» по Генону? Это, прежде всего, «регулярность». Это означает, что вы должны получить некое «духовное влияние» по непрерывной цепочке, как эстафетную палочку, от какого-нибудь древнего, желательно бородатого источника. Это, по сути, духовность нотариуса. Главное – чтобы все бумаги были в порядке. Важно не то, что ты делаешь или кем ты являешься. Важно, есть ли у тебя «документ», подтверждающий твою принадлежность к «правильной» организации. Это все равно что верить, будто можно стать львом, получив заверенную копию родословной другого льва.

Они говорят о «передаче духовного влияния». Представляю себе эту картину: один джентльмен пожимает руку другому и торжественно «передает» ему немного «влияния», как передают простуду или мелкую купюру. Или, что еще лучше, – посвящение по переписке! Наш каирский затворник, как они верят, мог инициировать людей, просто написав им письмо. Это уже не просто профанация, это восхитительный в своем цинизме анекдот! Это как пытаться зачать ребенка, послав женщине свою фотографию по почте.

А теперь послушайте, что такое Посвящение для меня, для того, кто прошел через Бездну и не сгинул. Посвящение – это не получение. Это отдача. Это акт полного и безоговорочного самосожжения. Это когда ты сам, своей волей, бросаешься в огонь, зная, что можешь сгореть дотла и от тебя не останется даже горстки пепла. Это не рукопожатие, а поединок, после которого ты получишь шрамы на всю жизнь, но получишь новое имя. Это не вступление в клуб, а добровольная казнь своего прежнего «я». Это алхимический процесс, кровавый, потный, опасный, в котором твоя душа – это и тигль, и реторта, и само вещество, которое должно быть доведено до кипения, испарено и заново сконденсировано в виде камня мудрецов.

«Инициация» Генона – это безопасный секс для импотентов. Она создана для тех, кто хочет гордо носить звание «посвященного», но до смерти боится любого реального духовного опыта. Она для тех, кто предпочитает чтение кулинарной книги – приготовлению обеда, а изучение географической карты – путешествию. Это трусливая, канцелярская подделка под величайшую драму человеческого духа. Это способ получить диплом альпиниста, ни разу не подойдя к подножию горы.


Глава VII: Наследие Пустоты, или Армия Бледных Юношей

И наконец, давайте взглянем на плоды. Ибо, как сказано в одной старой книге, «по плодам их узнаете их». Каковы же плоды, выросшие на этом сухом, колючем древе генонизма? Каков он, этот «генонист», этот адепт последней и окончательной истины?

О, это весьма специфический тип человеческого существа! Чаще всего это юноша и обычно француз (эти никогда ничего не понимают). Тощий, слабосильный, недоразвитый и недоделанный. Все у него какое-то недо (прямо как у самого гуру!). Он всегда книжник, часто очкарик. Он обитает, как правило, в маленькой комнате, заставленной книгами, где труды Генона и прочих пророков упадка соседствуют с трактатами по схоластике и санскритскими словарями.

Он презирает современный мир. Он презирает его тотально, бескомпромиссно и, самое главное, теоретически. Он никогда не пытался этот мир завоевать, изменить или хотя бы понять на собственном опыте. Зачем? Ведь Учитель уже все объяснил: это «царство количества», «Кали-Юга», мир, где правят торговцы и воины выродились в наемников. Его презрение – это не презрение льва к шакалам. Это презрение мыши, сидящей в норе, к бегающим снаружи кошкам.

Он обладает поразительной эрудицией. Он может с легкостью рассуждать о доктрине Аватар, о различиях между «атма» и «джива», о символизме мирового древа. Он сыплет санскритскими терминами, как фокусник – конфетти. Это дает ему рабское. вкорне лживое чувство превосходства над окружающими «профанами», которые интересуются такими низменными вещами, как политика, искусство, спорт или, о ужас, секс.

Но что он делает? Ничего. Абсолютно ничего. Его жизнь – это бесконечный внутренний монолог, в котором он доказывает самому себе свою правоту и ничтожество всего остального. Он не пишет картин, потому что современное искусство – профанация. Он не строит домов, потому что современная архитектура бездуховна. Он не пишет стихов, потому что это – дионисийская экзальтация, происходящая от избытка чувств, а их нет у него, вообще (не говоря о вечном и чудовищном ресентименте. разъедающем его). Его жизнь – это сплошной отказ, тотальное неучастие. Доктрина Генона для него – это идеальное, божественное алиби. Она объясняет и оправдывает его собственную неспособность жить, его страх, его социальную неуклюжесть, его импотенцию (зачастую не только духовную). Он не неудачник. О нет! Он – «представитель интеллектуальной элиты, заброшенный во враждебную эпоху».

Генон не породил ни одного интеллектуала (балаболы не в счет, это просто знатоки текстов), ни одного святого, ни одного героя. Он породил легион эрудированных, обиженных на все и всех, глубоко несчастных аутсайдеров. Он создал армию критиков, которые сидят на обочине жизни и вечно комментируют, как все едут не в ту сторону. Его наследие – это многословная, поверхностно эрудированная, основанная на текстах абсолютная ПУСТОТА. Это великий Ноев ковчег, построенный из книжных полок посреди пустыни, где его обитатели дожидаются всемирного потопа, не замечая, что единственная вода, которая им грозит, – это та, что капает с потолка их собственной убогих жилищ. Ни одной мужской черты в них, ни проблеска разума в глазах. Мёртвые, белесые книжные черви