Сообщение Глава 8

Они лежали в полумраке студии, погруженные в сумерки, которые лишь едва рассеивал ночник. На потолке застыли неподвижные созвездия; цветные туманности — багровые, лазурные и изумрудные — отбрасывали на их тела призрачные блики. Лебедь любовался наготой Анны. Его рука медленно скользила по привычному пути вдоль изгиба её позвоночника к самому основанию бедер, замирала на ягодицах, а затем возвращалась, чтобы перебирать рассыпанное по плечам золото волос. Он зажимал пряди между пальцами, превращая их в подобие мягкой кисти, и неспешно ласкал ими её лопатки, словно нанося невидимый узор на шелк её кожи.
— Расскажи мне историю, — попросила Анна. — Ты же знаешь, как я сладко засыпаю под твой голос.
Лебедь не отрывал взгляда от её изящного тела, в котором юность сочеталась с покорностью.
— Какую же историю ты желаешь?
— О любви, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала капризная мольба.
— О любви? — повторил он нараспев, вкрадчиво и чуть насмешливо. — Я полагал, что взрослые девочки уже более не находят вкуса в подобных материях.
— Глупый… — Анна игриво отвернулась с притворным негодованием, которое лишь подчеркивало её готовность подчиняться. Лебедю были по душе эти жеманные игры, эта легкая театральность чувств. Он едва заметно улыбнулся.
— Да будет так. Вы хотите услышать краткое предание или бесконечную повесть?
— Длинную, — пролепетала она, теряя взрослую уверенность и превращаясь в маленькую девочку, ждущую чуда перед сном.
— В таком случае, мне придется начать издалека, — заключил он, — и я опасаюсь, что скука овладеет вами прежде, чем я закончу.
— Не овладеет, — пообещала она, окончательно принимая облик ребенка, ожидающего откровения.
— Славно, — произнес Лебедь, и его голос обрел ту мягкую, обволакивающую глубину, с какой рассказывают сказки детям или делят тайну с возлюбленными. — Давным-давно, еще во времена Второго Храма, люди мерили жизнь иначе. В сутках тогда было не двадцать четыре часа, а тридцать два. И месяцев в году — всего восемь.
Анна приподняла голову, в её глазах отразилось искреннее изумление, смешанное с полусонной негой.
— Как это так? Неужели дни раньше были длиннее, а годы летели быстрее?
— Отнюдь, — Лебедь едва заметно улыбнулся, продолжая кончиками пальцев чертить невидимые созвездия на ее плече. — Если мерить нашими нынешними мерками, время текло так же. Те же триста шестьдесят пять дней. Иным был лишь счет. Сутки дробились на восемь страж, и каждая стража заключала в себе четыре часа. В переводе на наш нынешний язык, тот древний час равнялся сорока пяти минутам. Это исчисление дожило до наших дней как архаизм, который ныне именуют «академическим часом».
— Я слышала об этом… в школе… — почти шепотом пролепетала Анна, и в этом признании была такая трогательная серьезность, будто она внезапно вспомнила важную тайну из далекого детства.
— Именно так. Сорок пять минут — это «четверть дыхания» большой стражи, на которую настроен человеческий мозг. Мы до сих пор по привычке физиологически лучше воспринимаем информацию блоками по сорок пять минут, потому что это природный ритм. Оттого и в школах уроки длятся примерно столько же. Вспомни башни старых церквей: восемь узких окон в их навершиях — это безмолвное свидетельство той же системы.
— Да, я помню, я видела их, — отозвалась она, завороженная строгостью его доводов.
— Смотри, как красиво всё сплетено. Год делится на четыре сезона: зиму, весну, лето и осень. Если каждый сезон поделить пополам, мы получим восемь полусезонов. И в каждом из них — ровно сорок пять дней. Заметь, — добавил он, и его пальцы на мгновение замерли на её коже, — вновь это число: сорок пять.
— Ну, это всё ужасно интересно, — Анна чуть надула губы, и в этом жесте было столько очаровательного нетерпения, — но когда же начнется про любовь? Ты обещал.
— Терпение, дитя мое, — Лебедь едва заметно улыбнулся, слегка коснулся губами её кожи и продолжил. — Скажи мне, дорогая, когда у нас принято праздновать день влюбленных?
— Четырнадцатого февраля, в день святого Валентина, — с кроткой гордостью ответила Анна.
— Мы привыкли думать, что это просто день открыток, бумажных сердечек и милой суеты, — произнес он, и его интонации стали глубже, — что для кого-то этот день — лишь череда пустых подношений и разбитых сердец. Но на самом деле в этот день само Небо меняет свой наклон. Именно в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое февраля свершается стык зимнего и весеннего полусезона, чудо, которое физики называют скучным словом, а природа — любовью.
Он на мгновение умолк, давая ей прочувствовать значимость момента.
— Солнышко меняет угол наклона и начинает припекать уже сильнее. Птички начинают свои призывные песни. Земля, впервые после долгого оцепенения, ощущает не холодный свет, а ласковое тепло… Ты знаешь, что такое валентность?
— Валентность… это же из химии? — пролепетала Анна, и в её голосе послышалось детское удивление от того, как школьные слова вдруг превращаются в магию.
— Валентность — это способность атомов к слиянию, их неодолимая тяга друг к другу ради созидания новой жизни. Так и в природе: в эту священную ночь Зима, изнуренная своим одиночеством, и Весна, исполненная юных и дерзких сил, встречаются в одной точке, чтобы соединиться в лихорадочном объятии и слиться в страстном поцелуе.
Он нежно коснулся ладони Анны, переплетая свои пальцы с её.
— Они не могут просто разойтись, — голос Лебедя стал упоительно тихим, — и проводят эту ночь вместе. Сплетаясь в сладостном союзе, Весна усмиряет жесткий зимний нрав и согревает своим дыханием, полным жизни. Момент их соприкосновения, этот поцелуй стихий, и является сутью этого праздника.
Он мягко прикоснулся губами к её виску, словно закрепляя сказанное.
— Оттого этот день и нарекли Валентиновым. Не в угоду легендам о благочестивом священнике, а в честь валентности — способности двух противоборствующих миров слиться в единое целое. Когда же настает утро пятнадцатого числа, мир пробуждается преображенным. Весна обретает свою полноту, а Зима, избавленная от бремени, уходит на покой. И если в такой день ты вдруг почувствуешь в воздухе что-то особенное — знай, это не просто запах талого снега. Это эхо той великой ночи, когда две силы вселенной выбрали не спорить, а любить друг друга.
Он склонился еще ниже, и его дыхание коснулось её уха. Он слегка прикусил его и ласково улыбнулся. Голос его, ставший почти бесплотным, но властным, зазвучал в полумраке, придавая рифмам тяжесть и блеск драгоценных камней. Он читал медленно, с тем особенным выражением, в котором слышится и мольба, и повеление:

«Зима, рожденный солнца свет
Узрела — и за ним вослед
Крещенским холодом лютует,
Морозом огненным бушует.
Но тем лишь будит ото сна
Красавицу — идет Весна!

В разгар седого февраля,
Когда заснежена земля,
В день Валентинов, час заветный,
Союз случился беззаветный.
Весна в объятья приняла
Зимы холодные крыла.

Слились в лобзанье — и тотчас
Огонь во льду, сверкая, гас.
Свершилась тайная валентность:
Умчалась зимняя надменность,
И холод, страстью усмирен,
В тепле весеннем растворен.

А солнце выше подтянулось,
Над миром сонным потянулось,
Чтоб разглядеть с небесных круч
Любви триумф сквозь полог туч».

Когда последний звук замер, тишина в студии стала еще гуще. Лебедь не шевелился, позволяя эху слов окончательно овладеть чувствами Анны.
— Это прекрасно, — прошептала Анна, и в её голосе послышалось глубокое, почти религиозное удовлетворение.
— Но это еще не всё, милая, — Лебедь улыбнулся, глядя на неё с той мудрой нежностью, с какой смотрят на самое дорогое сокровище. — Если от того самого четырнадцатого февраля отсчитать ровно шесть полусезонов — двести семьдесят дней, или, по нашему счету, девять месяцев, — то мы придем к четырнадцатому ноября. К дню твоего рождения.
Анна замерла, её глаза расширились от внезапного озарения.
— Ты родилась в сакральную дату, — прошептал он, обнимая её плечи. — В тот самый миг, когда золотая осень переходит в предзимье. Это точка, в которой природа бережно собирает всю мудрость уходящего года. Ты — дитя первозданной страсти, рожденное в зените природной мудрости.