Сегодня, вчера, и... Книга I Часть II глава 2

2. Встреча... Разочарование?..
               
     Сомнения ехать или не ехать к Сергею Минину весь день неотступно терзали мысли Ершова. С одной стороны, он понимал, что нужно повидать давнишнего товарища и отдать должное памяти его сослуживцу и другу Володьке Беспалову. С другой же стороны, Алексей почти был уверен, что Хмелевская обязательно будет там, а он всё ещё оттягивал встречу с ней – набивал цену своим равнодушием. Но как быть с обещанием, данным Салавату? Чтобы рассеять сомнения и определиться в действиях, Ершов решил проскочить через пивную. «In vino veritas... – Истина в вине...» – заручился он мудростью древних. После пары кружек пива, – мудрецы склонили к поездке...
      Похоже, что скорбная часть застолья минула, – ко времени, когда Алексей вошел в растворенную калитку дворика Сергея. Всей своей мощью магнитофон рвал динамик, большая часть гостей танцевала. Салават, Сергей и какая-то девица сидели за столом и о чем-то оживленно говорили. Все присутствующие были знакомы Ершову, кроме девушки рядом с Сергеем и девчонки, отчубучивавшей танец в такт музыки, да ещё паренька, конвульсивно дергавшегося напротив Хмелевской.
     Увидев Алексея, хозяин вышел из-за стола и, подав руку, сдержанно его обнял. Кивнув головой танцующему люду, при этом ничем не выделяя Хмелевскую, Ершов с едва уловимой надменностью, плюхнулся рядом с радушно лыбящемся Салаватом. Пока Сергей суетился с посудой для Ершова, Салават пробежался по особам, незнакомым Алексею:
     – Это Катюха, – повел головой Салават в сторону соседки Сергея Минина, – его девушка... Та, что отплясывает – Жанна, бывшая пассия Володьки, – подруга Катюхи. Хамиду, сдается мне, ты хорошо знаешь... Хмырь рядом с Хмелевской, как она сказала: – «Её братишка...» – Она теперь их всех так представляет... Ну, а остальные – мой любимый гарем, может статься, что и их, не всех узнаешь. Вона как они повзрослели и налились. – Салават помахал девчонкам. – Людке я о тебе ничего не говорил, – заговорчески дополнил он.
     Трое товарищей успели лишь опорожнить скорбную рюмку за Володьку Беспалова, как танец закончился, и все поспешили занять свои места за столом. Искренне радуясь, девчонки тянули руки Алексею. Хмелевская представила своего кавалера, и чмокнула Алексея в щеку.
     – Ой, борода! Леша, тебя не узнать...
     – Вы заметно повзрослели, миледи, и стали ещё красивее... – не выказывая эмоций, шагнул Алексей в стан героев любимого фильма.
     – Хм, всё ещё остаешься верным своим кумирам?
     – Да. Выходит только они, остаются моими неизменными друзьями.
     Затем, как-бы на секунду задумавшись, произнес:
     – Ни как, некоторые...
     – Ты о чем? А это... – Людмила небрежно махнула рукой, – это мой школьный товарищ приходил позаниматься, мы вместе поступаем в нархоз. Сергей пришел позвать меня, ну и пригласил за одно, и его...
     – Ради Бога, я не прошу исповедоваться... – твоя жизнь – это твоя жизнь... – хладнокровно резал Алексей – будто расправлялся ножом со шматом сала.
     – Ладно, ещё поговорим... – подхватилась Людмила и унеслась к своему однокласснику.
     «Всё такая же суетливая и всюду поспевающая, как там, – в Хандайлыке... Что поделаешь, волка – кормит его прыть, – вернее волчицу...» – цинично характеризовал свою бывшую подругу Алексей, клея ей самые пошлые ярлыки.
     Стол, как и водится в подобных случаях, разбился на небольшие группы – ближайших соседей, толкующих на самопроизвольно возникающие темы. Единила всех лишь зазывно увлекающая на танец хипповая музыка, или провозглашаемый кем-нибудь тост. Окружение Ершова составляли Салават, Хамида и Сергей с Катериной. Девчонки периодически срывались на танец, мужики стойко обороняли стол. Им было о чем поговорить, главное находилась уйма причин, чтобы поднять рюмку. Сергей был сдержан, много не говорил – большей частью, если это не касалось какой-то государственной тайны, отвечал лишь на вопросы приятелей. Салават с присущим ему ухарством вкручивал байки об армейской службе. Ершов, думал о своем и, брел дорожкой, ещё протоптанной в пивнушке, – быть предельно сдержанным в проявлении эмоций к Хмелевской. Поэтому отдавал предпочтение спиртному, – разговор поддерживал лишь редкими репликами.
     – ...Вы представляете, вроде как-бы и дождь моросит, а она в речке плещется... совершенно голая. Ну, в чем матушка родила. Я братцы, конечно, от такой картины оторваться был не в силах, меня прямо всего озноб взял. Ну, значит, я, как был в солдатской робе, так и ринулся к ней в воду. Откуда смелости взялось, сам не ведаю: только потянулся я к ней руками, а как коснулся, ну, – этой самой...  Так тут же и «приехал...»
     – Заливаешь, Халидович, – бросил недоверчиво другу Ершов. – Так она тебе прямо с ходу, и сподобилась...
     Салават озорно блеснул глазами:
     – Ей богу! Вот те крест на пупок. Я тогда был выводным на гарнизонной гауптвахте... Открываю глаза – ливняк стеной, а я мокрый, да к тому же обтруханный, валяюсь под кустом. Сунулся туда-сюда...  Нет калаша!.. Ну, думаю, труба тебе, ефрейтор Яхшикулов. Ан – слышу ржачку, – то губари мои потешаются. Укрывшись, они от дождя под навесом, смотрят на меня и скалятся: «Че, салабон ствол похерил? Вот не хрена выставлять его на людях...»
     – Понял я тогда, что в служивых заговорила обида за то, что конвоировал их на работу под дулом автомата. Я-то уже сутки не спал – в голове кумар. Улучили, значит, момент губари, когда меня сморило – вот и умыкнули оружие... Э-э-эх, – такую эротику прервал, чертов дождь. И как обычно – на самом интересном месте...
     – Т-ю, так тебе чувиха приснилась? – разочарованно хмыкнул Сергей.
     – Я, братцы, только во сне и вольничал, а так ни-ни! Как и должно, хранил верность своей любимой... – вытянув губы для поцелуя, привстал Салават навстречу подошедшей Хамиде. 
     Хамида ловко уклонившись, – перехватив похотливый взгляд Алексея. Мгновения хватило, чтобы Ершов как в раскрытой книге, её кошачьих глаз, прочел: – «С чего это он?.. Я девушка независимая, а там, кто и чего себе нафантазирует – это его личное дело...» 
     – Как был пустомеля, так и остался, – хлестко осадил Алексей Салавата, споткнувшись об угаданные откровения Хамиды, и потакая вновь, возникшей, откуда-то злости.
     Хотя повод, по всей видимости, имелся; если припомнить вчерашнее самобичевание после визита Салавата, и его разглагольствований о благодатно выстраивающейся судьбине. Ведь баловнем судьбы, Ершов считал только себя: ему улыбались все его пожелания – исполнялись многие прихоти. Это он владел пером, – он управлялся карандашом и кистью. Это он был окружен женским вниманием и их любовью... Это всё, и везде: он, он... И вдруг стена, из-за которой, словно жираф, вытянувший шею, взирал и опять же, – он. Он, имеющий возможность только смотреть: на то, как все прекрасно устроены: каждый в своем мирке, живут своими радостями, но увы, без него – он остался за стеной, которую, сам же и создал. Слепо идя на поводу своих амбиций, которые щедро сеяли зло, а пожинали – пожинали неприязнь и пустоту...
     – Да я к тому, друзья, – почуяв недобрые нотки в голосе Алексея, пропустил «оплеуху» Салават, – во всем есть свои радости: и в армии, и на гражданке. Главное выбрать нужный ракурс бытия. А если серьезно, давайте за нас мужики, – за достойный барьер на подступах к нашей великой Родине...               
     – Ты что Леша так наливаешься? Идем, потанцуем, – произнесла Хмелевская, озорно блестя глазами. Подошла к Ершову и протянула ему руку.
     «Выходит не всегда ты прав, гвардии рядовой Ершов, в своих железных убеждениях... Ответила и тебе «пустота», и даже протянула свою, вполне материальную, длань...»
     – Такое ощущение, что ты не здесь, а где-то далеко, далеко... – произнесла Людмила, втащив Алексея в круг танцующих.
     – Тебе показалось.
     – Может быть, ты всё ещё там – в своей армии... и тому есть причины?.. – улыбаясь, повела взглядом партнерша.
     – Значит, готовишься к экзаменам? – пропустил Ершов подковырку.
     – Да. Времени уже почти не осталось, в июне первый экзамен...
     – А этот, – как его там, – «братишка», не отвлекает? – Алексей, не без иронии, кивнул в сторону дружка Людмилы.
     – Похоже, ты хочешь поссориться, как раньше? Ищешь повод? По-моему, ничего тебя не меняет. Кажется, я тебе уже объяснила... – вспылила Людмила.
     – Да я так... – осекся Алексей, не желая вздорить в первую встречу.
     Было очевидно, что каждый из них боялся поступиться своим достоинством, поэтому общение было сдержанным и неуверенным. Каждый ещё на что-то надеялся и не желал полного и окончательного разрыва. По этой же причине не возникало, и доли мысли, заводить разговоры о своих чувствах, иллюзорный мостик неведения, удерживал их друг подле друга...
     – А, чем ты думаешь заниматься? – участливо спросила Людмила, и тут же настоятельно заявила: – Тебе нужно учиться, Леш...  ведь ты же умница.
     Ершов беззвучно расхохотался:
     – Этот «умница» ещё школу не окончил, а за спиной уже двадцать с лишним...
     – Ну и что? Ничего страшного. Салават тоже не мальчик, однако, он намерен поступать в институт, на заочное обучение...
     – Да бросьте вы мне с этим Салаватом. Тоже мне пример для подражания. У него аттестат школьный за плечами, а у меня? То-то... – огрызнулся Ершов.
     – Вы что, поссорились с ним? – продолжила Людмила, игнорируя нервозный выпад Алексея.  – Он тоже о тебе ничего не говорит.
     «Значит интересуешься? Приятно...» – самодовольно подметил Ершов. Вслух же произнес:
     – Это наша бородатая история, не надо пытать, – она не стоит и выеденного яйца. Посчитает нужным, расскажет сам...
     – Ты сильно изменился: лицо исполнено благородства, настоящий монсеньор, а обличие сквозит искушенностью видавшего виды человека...
     – Ха-ха. Неужели я превратился в католического духовника?
     – Нет-же. Пожалуй, в благородного рыцаря. Таких персон величают – мой сеньор...
     Ершову польстила характеристика Хмелевской, в особенности сравнение с монсеньором, однако он ответил жестко:
     – Если ты помнишь, благородство мне и прежде, не было чуждо, а теперь, – в добавок, – довелось пройти кое-какие университеты. Ты тоже, уже не та – непосредственная девчонка с челкой и бантами. Пожалуй, встретив на улице, я бы тебя и не узнал.
     – Что, подурнела? – явно напрашиваясь на комплимент, выжидающе вскинула голову Людмила.
     Ершов лишь многозначительно улыбнулся. Закончилась мелодия, поблагодарив партнершу, он отправился в свою спонтанно образовавшуюся компашку.
     – Ну что, друзья, давайте выпьем за ваших прекрасных подруг! – Ершов непристойно вперился в глаза Хамиды.
     – Что так, за ваших? Давай за всех, ждавших нас и дождавшихся! – подкорректировал спич Алексея, Салават.
     – Да, особенна та... Не успели, поди, цветы завянуть на могиле Володьки, а она уже заходится в танце, и водку жрет как извозчик. Вечная память, доблестным нашим ребятам! – Ершов, не чокаясь, стоя выпил.
     Сергей испепеляюще воззрился на него, процедив сквозь зубы:
     – Не смей!  Не смей так говорить о Жанне. Она до сих пор не в себе от депрессии, а до этого вообще лежала пластом...
     – Угу, – цинично бросил Ершов, – мол, знаю я... – Прекрати-и-и! – тут же осадил он Сергея, вложив в заявление столько пренебрежительности и высокомерия, что привлек внимание всех присутствующих.
     Застолье в замешательстве переглядывалось, не зная, как реагировать на брошенные слова.
     – Прошу вас, мадам, – Ершов позвал на танец Хамиду, – как свою давнюю подругу, совершенно игнорируя Салавата.
      Помимо приятного аромата духов от Хамиды веяло уютом и предрасположенностью, Алексей привлек её к себе и словно в омут, погрузил свой взор в её бездонные глаза.
     – Ты стал похож на Дмитрия, – с улыбкой заметила Хамида. – Прости... – запнулась она на мгновение, – но на проводах в армию ты больше походил на гадкого утенка, а теперь завидный красавец – девяносто шестой пробы!
     – Не понравился, значит: лысый, носатый, да ещё в изрядном подпитии, – охарактеризовал себя Ершов, раздраженный всесторонним раскладом данной вечеринки, и тут же ощетинился в стремительном «туше». – Я смотрю, ты неплохо разбираешься в золоте. А как Дмитрий?
     – Что, Дмитрий?
     – Оставил пробу в вашей любвеобильной душе?..
     – Ты что? – округлила глаза Хамида, – у нас были только дружеские отношения... 
     – Прекрати-и-и! – затянул Алексей свою волынку, – мне вообще-то пофиг, что Дмитрий, что Салават, – да и кто бы-то ни был другой. Просто ты – лишнее подтверждение пресловутой верности и целомудрия.
     – Перестань! А, хоть бы и так?! Моя жизнь – моя! Да, и клятвенных заверений я никому не давала...
     – Где-то я это слышал...
     Несмотря на колоритный обмен любезностями, Ершов галантно проводил Хамиду к столу. Закинул рюмку, и последующие танцы переминался с девчонками – заметно повзрослевшим «гаремом» Салавата.
     – Какая ты стала уже взрослая и красивая Тосенька, прямо распускающийся бутон розы... – поглаживая таллию, напевал Алексей, Антонине, – соседке по дому, Людмилы Хмелевской. – Хм, была Тоська – моська..., а теперь благоухающий цветок... – плел «кружева» Ершов, ступая похотливой тропой. 
     – Ты что же Лешенька думал, что мы навсегда останемся несмышлеными малышками? – Уже совсем по-взрослому и даже как-то таинственно, выговаривала она, плотнее прижимаясь к партнеру.
     – Ну да, – мы стареем, – вы взрослеете... – пижонил Ершов.
     – Скажешь тоже. Ты мужчина в самом соку, – совсем не по-детски заигрывала девчушка.      
     Ершову было приятно ощущать прикосновение её упругой, набравшей силу груди... Всего пару лет назад, обозначавшуюся небольшими бугорками. «Вот оно, то раздольное поле, о котором назидательно говорила когда-то матушка: – «Много, сынок в поле цветочков, да все не перервешь...», – но ведь можно собрать красивый букет, из тех, что тебе благоволят...»
     Алексей ловил себя на мысли, что кроме физического обладания этими цветочками, других чувств он к ним не испытывал. Куда же исчезли те непорочные эмоции, что некогда он питал: и к Людмиле Хмелевской, и к Людмиле Решетниковой?.. Чувства, – именуемые трепетным словом – «Любовь» ...
     Ершов видел, как Хмелевская, не прощаясь, ушла со своим «братишкой». Но его это, почему-то абсолютно не трогало – он был пуст душою. Когда же Людмила появилась вновь, присев в сторонке на лавочке, – под деревом, Алексей расценил это как знак, адресованный именно ему.
     «Вернулась – сердечко, небось, ёкает...» Желание купаться в женской ласке преобладало над самолюбием, дело было не в любви, а в похоти. «А может... и, кто его знает? Может, чиркнет кремний о кремний и высечет искру, воспламенив былые чувства...»
     Не скрывая самонадеянности, Алексей подошел к Хмелевской и пристроился на корточках подле её колен.
     – Что, милорд, наскучило общество наших девочек? – не преминула ввернуть Людмила.
     – Ты же сама хотела, чтоб я подошел, – вонзил шип Алексей.
     – Да, хотела!.. Потому что я совсем не так представляла нашу первую встречу.
     – Даст Бог, в ближайшем будущем обзаведусь белым конем, и мы реконструируем наше рандеву, – именно так, как ты его себе представляла... А может быть всё это несбыточная мечта, надуманные фантазии, у которых нет никакого будущего... – Как слон, в посудной лавке, грубо топтался Ершов.
     – Мы так давно не виделись, а ты говоришь ни о чем.
     – Ты хочешь, чтоб я говорил о былой любви?
     – Так ты считаешь, что всё в прошлом?..
     – Глядя на окружающих тебя красавчиков, мои шансы ничтожны.
     – Напрашиваешься на комплимент? Пожалуй, сегодня здесь, и без меня хватило уст, чтобы ублажить ваш слух, монсеньор?
     – Что говорить о других, их слова не волнуют душу, – Ершов смело положил голову на колени Хмелевской. – Лишь только ты одна была кумиром моих грез, – не особо задумываясь, высказывал он, захваченный любовной игрой.
     – Ты упорно считаешь, что всё осталось в прошлом?.. – Людмила ерошила волосы Алексея.
     – А ты докажи, что нет!
     – Я?!..       
     Ершов слышал, как чуть поодаль перешептывались взиравшие на них девчонки: «Смотри, он стоит перед ней на коленях... Где же его былая гордость?..»
     Хотя Алексею были глубоко безразличны мнения и пересуды окружающих, тем не менее, он встал в рост.
     – Наверное, всему свое время... – холодно произнес он, и отправился к столу.
     Салават принял его с распростертыми объятиями и наполненной рюмкой. Катерина и Жанна испепеляли Ершова уничтожающим взглядом. Алексей выпил, нарочито пьяно облобызался с Салаватом. И снова, не спросив позволения, пригласил Хамиду на танец, бросив при этом чванливо, – на возможно последующие вслед порицания:
     – Прекратите-е-е...
     Танцуя с Хамидой, Ершов не скупился на подстегиваемые алкоголем комплименты:
     – Хамидка, – ты такая красивая, а досталась какой-то размазне.
     – Во-первых, я не вещь, чтобы кому-то доставаться, а во-вторых, имей совесть – Салават всё же твой друг...
     – Ха-ха-ха! У меня все друзья и подруги остались там, – Ершов неопределенно махнул рукой. – А здесь, пожалуй, обозначилась только ты, – он впился в губы Хамиды.
     Девушка не сопротивлялась. От внимания Ершова не ускользнуло, что в этот момент Хмелевская вскочила со своей облюбованной лавочки и поспешила к выходу. «Представь, дорогуша, мне было так же, нестерпимо больно, от твоих выкрутасов...» – мысленно напутствовал он бывшую подружку.
     Катерина – подруга Сергея, видя, как Ершов прильнул к Хамиде, неистово сверкая глазами прошипела:
     – Ишак! Что же ты творишь?
     – Прекратите-е-е!.. – вызывающе, больше прикидываясь пьяным, изгалялся над компанией Ершов. – Прекратите-е-е...
     – Дать ему в рог? – дергался Сергей, хлопоча подле Салавата.
     – Это легче сказать, чем сделать, – господин вояка, – отозвался Алексей. – Побереги свой пыл для своих дам сынок...
     Порывания Сергея на разборку, удерживали обе его подруги и Салават.
     – Успокойся Серега..., это его обычные, присущие пьянке, выходки. Тебе завтра в дорогу, а «этот», ещё может и изувечить, – сыпал местоимениями Салават в адрес Ершова. – Зачем тебе это... – увещал он возбужденного парня.
     – Вот именно, зачем?.. – а «этот» – может... – скалился Алексей. – Прислушайся, в том, что сказал этот господин, есть смысл. Ты бы особо не выдергивался солдат, побереги силы, для ратных подвигов. Потом, может быть уже завтра, нам с тобой предстоит воевать в одном окопе, – вполне примирительно заключил он.
     Поняв, что ловить ему здесь больше нечего, Ершов, подхватив под руку Хамиду, и они вместе покинули посиделки. Салават ещё долгое время, с бутылкой в руках, семенил за ними, выкрикивая горестные воззвания:
     – Эх ты, я же тебя так любил, а ты повисла на шее этого бонвивана, он никогда тебя не полюбит... Бросит через неделю... Я всегда буду ждать тебя, знай, – я люблю тебя, и кроме тебя мне никто не нужен... Вернись, если не хочешь, чтобы мы расстались навсегда...
     – Очнись! Мужики себя так не ведут... – делал ему внушения Ершов.
     Вскоре Алексею надоело выслушивать завывания друга, он поймал такси, усадил в машину девушку и разом покончил с этой нелепейшей тризной.
     Домчавшись до массива и выйдя из машины, нашкодившие беглецы, приостановились неподалеку от дома Хамиды, – под кроной ветвистого тополя, почти целиком скрывавшего их. Возникла неловкая пауза неопределенности. Чтобы выйти из создавшейся ситуации, Алексей принялся играть роль пылкого влюбленного – покрывал поцелуями её шею, грудь... «Вот она нежданная услада..., о которой я только накануне, так страстно мечтал...»
     Сообщница, под действием захвативших её чар, не противилась, – обвив шею Алексея, жаркими губами скользила по его лицу. Однако вскоре, будто отрезвевши, отстранилась и с каким-то чувством обреченности прошептала:
     –  Прости. Но, между нами, ничего не может быть. Я вовсе не жду продолжения нашей романтической истории. Она ни к чему – ни мне, ни тебе, а по сути, просто невозможна... Благодарю тебя, что ты избавил меня от нудного поклонника. Люби свою Людмилу. Я вижу, вы любите друг друга, только боитесь в этом сознаться. 
     – Нет же, нет! С ней всё в прошлом... – сжав её грудь, объятый уже неподдельной страстью, нашептывал Алексей...
    Хамида отстранила его руку, и, приняв стойку бесчувственного, оловянного солдатика, промолвила:
     – Не надо, Леша. Я, конечно, могу уступить твоему желанию, но ты через пару дней отвернёшься, – ведь любви никакой у тебя ко мне нет. Ты снова помчишься искать её – любовь. Не знаю где: может быть в объятиях своей Людмилы, или ещё кого... Гадать не берусь. Я уверена, у тебя вскоре всё определится, придет к тебе настоящая любовь...
     – О чем ты говоришь девчонка? О словах и чувствах, которых не существует в природе. Какая любовь? Только страсть руководит человеческими порывами... – заносился Ершов, не зная, чем обусловить своё желание и постичь причину так внезапно прерванной страсти. Вот же оно – блаженство, трепещет в его руках, и-и...
     – Нет. Алексей ты глубоко не прав – любовь существует. И я, как никто уверенна в этом... Я любила одного человека, но он не отвечал взаимностью, тогда, чтобы забыть одного – я попробовала полюбить другого. Но терпеть «его» рядом, оказалось невыносимой мукой... Сегодня ты избавил меня от рокового шага, о котором впоследствии, я могла бы сожалеть, всю свою жизнь.
     – И на хрена мне твоя исповедь – мне нужна женщина! Ты что не понимаешь?.. 
     – Алексей славный мой. – Хамида, как некогда Вероника провела по его лицу ладонью и продолжила: – Не сердись, но я быть с тобой, не могу...
     – Я что, не так слепленный? – не на шутку раздражался Алексей. – Я хуже Салавата, или твоего бессердечного обожателя, по которому ты без ума до сих пор. Где же он, – этот твой мифологический Аполлон, где? Тю-тю...
     – Не горячись герой. Ты очень славный и всё с тобой как надо... Ты сам откажешься от меня... – тянула жилы Хамида. – Понимаешь, я до сих пор люблю твоего братишку Дмитрия. Хотя он никогда не отвечал мне взаимностью. Но даже без ответных чувств, – любовь остается наградой, ниспосланной свыше. Тот, кто испытал это чувство, – прикоснулся к наивысшему благу. Я не знаю, с кем ты обретёшь вновь это чувство, а оно случится непременно. Знаю точно одно – это будет не со мной. Ты подарил мне на мгновенье «Его», спасибо. Прости, но я сегодня была не с тобой – я была с Дмитрием. Прощай...
     – ... Добропорядочные Канальи! Это называется – убить наповал!.. Надо же, родной брат!.. – чертыхался в голос Ершов, бредя дорогой домой, понося весь прекрасный пол скопом, в том числе, не забывая и себя, изукрашивая самым беспощадным сарказмом: – Не слишком ли ты высокого мнения о собственной персоне? Хм, тоже мне – «монсеньор» ... Похоже, что и твой «Бельмондо», остался где-то, далеко, далеко, – в белорусских топях...