тропа

Тропа
Часть первая. Соскок
  «Урал» останавливается так резко, что мы все валимся друг на друга. В темноте кузова — мат, лязг оружия, чей-то сдавленный крик — придавило кого-то ящиком.
— Соскок! — орёт водила из кабины. — Пять секунд!
  Тент откидывают, и в лицо бьёт холодный ночной воздух, перемешанный с гарью. Мы выпрыгиваем, как горох из лопнувшего стручка — двенадцать человек. Плюс двое сопроводов из опытных с рациями — один впереди, один сзади.
— В лесополосу! Вдоль края! Бегом! — голос старшего группы, позывной Багира, режет темноту.
  Я выпрыгиваю последним. Ноги вязнут в чём-то мокром — то ли снег, то ли грязь. Рюкзак ломит плечи, бронежилет сдавливает грудную клетку так, что дышать можно только мелкими глотками. В правой руке автомат, в левой — ящик с гранатами. Сволочь, какой тяжёлый.
— Быстрее! — орёт Багира, и мы срываемся с места.
  Лесополоса тянется вдоль дороги. Справа — поле, чёрное, бескрайнее. Слева — деревья, голые, обгоревшие, с ветками, похожими на скрюченные пальцы. Бежать надо прямо по краю, не углубляясь, не останавливаясь.
  С неба летит всё.
  Мины, снаряды— я не разбираю, что именно. Просто свист, грохот, разрывы. Где-то рядом, где-то дальше. Земля вздрагивает под ногами.
— Дистанцию держать! По пять метров! — кричит задний сопровод, позывной Леший.
  Я смотрю вперёд. Силуэты бегут, проваливаются, встают, снова бегут. Кто-то споткнулся — я вижу, как он летит лицом в грязь, но тут же вскакивает и продолжает бежать. Нельзя останавливаться. Если остановишься — накроет.

  Груз становится невыносимым.
  Ящик с гранатами режет пальцы даже сквозь перчатки. Я перекидываю его из руки в руку, пытаюсь пристроить на плечо, но он всё равно норовит выскользнуть. Рюкзак тянет назад, лямки впились в плечи так, что, кажется, протёрли кожу до мяса.
— Не останавливаться! — орёт Багира откуда-то спереди.
  Я бегу. Ноги — как чужие. Сердце колотится где-то в горле. Лёгкие горят. Каждый вдох — как глоток расплавленного металла.
  Вдруг сзади крик:
— Братцы, помогите!
  Я оборачиваюсь на бегу. Там, метрах в двадцати, двое. Один лежит, второй пытается его поднять. Над ними свист, разрывы.
— Не останавливаться! — орёт Леший. — Нельзя!

  Мы бежим.
  Сзади снова крик, потом тишина. Я не знаю, что там случилось. Не могу знать. Мне надо бежать.
  Миномёты работают по нам. Я слышу характерный вой мин, потом разрывы — то слева, то справа, то сзади. Пока не попадают. Но это только пока.
  Впереди разрыв — ближе, чем все предыдущие. Столб земли и дыма взлетает вверх, осыпает нас комьями мёрзлой грязи.
— Не останавливаться! — орёт Багира. — Быстрее, суки, быстрее!

  Я бегу быстрее. Ноги не слушаются, но я бегу быстрее. Потому что нельзя иначе.

  Потом — прямое попадание.
  Я не вижу, как это происходит. Просто слышу взрыв совсем рядом, оборачиваюсь и вижу: двое наших лежат. Один — навзничь, раскинув руки. Даже крови нет. Наглухо. Двести.
  Второй сидит, пытается встать. И тут я вижу его ногу — вернее, то, что от неё осталось. Ниже колена — только лохмотья, тряпки, мясо. Нога висит буквально на коже, на каких-то жилах.
  Он пытается встать. Падает. Снова пытается. И всё время говорит, как заведённый:
— Ну как же так... ну как же так...
   Я замираю. На секунду — всего на секунду — мир перестаёт существовать. Есть только он, этот парень, и его нога, и его бессмысленные слова.
— Бегом! — орёт Леший, хватая меня за бронежилет и дёргая вперёд. — Не смотри! Бегом!
  По рации доклад:
— Один двести, один триста тяжёлый. Не останавливаемся.
  Ответ из штаба — короткий, сухой:
— Принято. Работайте.
  И всё.
  Мы бежим дальше. Я не знаю, что будет с тем парнем. Может, его заберут потом. Может, не заберут. Ждать эвакуацию сейчас — значит лечь всем.
  Нельзя останавливаться.

  Груз становится тяжелее.
  Я чувствую, как мышцы начинают дрожать от напряжения. Ящик с гранатами теперь весит тонну. Рюкзак — ещё две. Бронежилет — ещё пять. Автомат — ещё одну.
  Я задыхаюсь. Падаю, встаю, бегу дальше.
  Сзади кто-то кричит:
— Быстрее! Ну быстрее же! Пожалуйста!
  Голос отчаянный, почти детский. Кто-то из молодых, наверное. Он просит, умоляет бежать быстрее, хотя быстрее уже невозможно.
  Мы бежим.

  Часть вторая. Птичка

  Вдруг над головой — знакомый звук. Жужжание. Низкое, тягучее, как огромный шмель.
— Птичка! — орёт Леший. — Всем под деревья! Быстро!
  Мы бросаемся в лесополосу, под прикрытие голых веток. Падаем на землю, замираем. Дрон висит над нами, перемигивается огоньками, ищет.
  Я лежу лицом в снег и думаю: если заметит — накроют миномёты. Или арта. Или ещё что-нибудь. Здесь всё летает, всё стреляет, всё убивает.
  Дрон жужжит долго. Минуту, две, пять. Кажется, целую вечность.
  Потом звук стихает. Улетел.
— Встали! Пошли! — команда Багиры.
  Мы выбегаем из-под деревьев и снова бежим вдоль края.

  Снег под ногами. Луна светит ярко, предательски ярко. Серебряный свет заливает поле, лесополосу, нас.
  Вспоминаются строки из школы: «Тиха украинская ночь». Только ночь эта не тихая. Она грохочет, свистит, взрывается. И луна — как прожектор, который высвечивает нас для тех, кто стреляет.
  Предательская луна. Предательская, как вся эта война.

  Я бегу и чувствую, как внутри что-то меняется.
  Сначала была растерянность. Потом адреналин, который гнал вперёд. Потом ужас, когда увидел того парня без ноги.
  А теперь — пустота.
  Я просто бегу. Механически. Ноги переставляются сами. Руки держат автомат и ящик. Глаза смотрят вперёд, на спину бегущего впереди.

  И в этой пустоте начинают приходить мысли.
  Странные мысли.
  Я думаю о том, что вся моя предыдущая жизнь была ошибкой.
  Все эти годы я собирал вещи. Копил на квартиру, на машину, на хорошую одежду. Радовался новому телефону, новым часам, новым кроссовкам. Думал, что это важно. Думал, что это и есть жизнь.
  А сейчас я бегу по краю лесополосы под миномётным обстрелом, и единственное, что имеет значение, — это чтобы мои ноги не подкосились, чтобы ящик не выскользнул из рук, чтобы я не упал.
  Всё остальное — хлам.

  Передний сопровод, Багира, бежит чуть впереди и чуть сбоку. Он опытный, это видно по движениям — экономным, точным, без лишнего.
  Днём, когда мы ещё грузились на «Шайбе», он рассказывал о себе. Жена, двое детей. Живёт в деревне где-то под Рязанью. Детям оплатил учёбу — одному в институте, другому в техникуме. Рассказывал про деревню: как хорошо там, как тихо, как красиво. Про реку, про лес, про охоту. Про собаку, которую завёл, — лайку, умную, красивую.
— Мотор на лодку купить хочу, — говорил он, закуривая. — Да всё руки не доходят. Вот контракт закончу, куплю обязательно.
  Я спросил: зачем снова пошёл, если дома так хорошо?
  Он усмехнулся, затянулся:
— В деревне работы нет. Совсем. Ни учёбы, ни работы. А дети растут. Красиво там, спокойно, а жить не на что. Вот и иду. Родину защищать — это тоже работа. Хорошо платят.
  Он говорил это просто, без пафоса. Как о чём-то обыденном.
— Двенадцать дней осталось, — добавил он. — Всего двенадцать. Домой поеду, мотор куплю, на лодке с пацанами схожу. Красота.

  Через полчаса бега снова накрывает.
  Миномёты работают плотно, серия за серией. Мы падаем, пережидаем, бежим дальше.
  Багира бежит впереди. Я вижу его спину, его размеренные движения. Он как будто знает, куда упадет следующая мина, и успевает уйти.
  Но очередной разрыв приходит слишком близко.
  Я вижу вспышку. Слышу взрыв. И Багира падает.
  Не как падают, когда прячутся, — нет. Он падает лицом вперёд, как подкошенный, и остаётся лежать.
  Я подбегаю. Он лежит на спине, глаза открыты, смотрит в небо. Изо рта идёт кровь — пузырится, хлюпает. Он пытается что-то сказать.
— Двенадцать... — хрипит он. — Всего двенадцать дней...
  Я хватаю его за бронежилет, пытаюсь поднять. Но он тяжёлый, а сил уже нет.
— Не надо, — говорит он совсем тихо. — Бегите... я всё...
  Глаза его стекленеют. Он перестаёт дышать.
— Багира двести, — докладывает Леший в рацию. — Продолжаем движение.
  Мы бежим дальше.

Часть третья. Переоценка
  Груз становится невыносимым.
  Не физически — физически я уже за гранью. Там, за гранью, тела не чувствуют усталости.    Они просто движутся, пока могут.
  Морально.
  Каждый грамм теперь кажется предательством. Каждая лишняя вещь в рюкзаке — это смерть. Это лишняя секунда задержки, лишний шаг, который ты не сделаешь, лишняя пуля, которая тебя догонит.
  И начинается великое сбрасывание.
  Первый выкидывает продукты.
  Кто-то из молодых, я не вижу кто, просто слышу, как сзади что-то падает. Потом ещё и ещё. Банки тушёнки, пачки галет, пакеты с сухпаем — всё летит на обочину.
— Ты что? — орёт Леший. — Жрать потом захочешь!
— Не доживу я до «потом», — отвечает голос. — Если сейчас не скину — вообще не дойду.
  И это правда. Я чувствую то же самое. Мой рюкзак давит так, что, кажется, позвоночник сейчас хрустнет. Я начинаю сбрасывать.
  Сначала лишнее: туристический коврик, который казался таким нужным. Потом сменное бельё. Потом тёплые носки, которые я берёг как зеницу ока. Всё летит в грязь, в снег, в никуда.

  Потом начинается самое интересное.
  Впереди кто-то выкидывает что-то, что блестит в лунном свете. Я подбегаю ближе, вижу: часы. Дорогие, массивные, с браслетом. Такие стоят несколько сотен тысяч, наверное.
— Ты с ума сошёл? — кричит кто-то.
— Да пошли они! — орёт владелец. — Я их не чувствую уже! Руки отваливаются!
  Часы валяются в снегу. Дорогие, красивые, бесполезные.
  Я смотрю на свои — простые, конторские. И думаю: выкинуть? Нет, пусть пока. Если станет совсем невмоготу — выкину.

  Мы бежим дальше.
  Сбрасывают всё. Кто-то выкидывает мыльные принадлежности — зубную пасту, щётку, мыло. Кто-то — блокноты с записями. Кто-то — запасные батарейки для фонарика.
  А потом я вижу, как один из наших, позывной Тихий — он всегда казался таким спокойным, уравновешенным, — достаёт из нагрудного кармана фотографию. Смотрит на небу секунду, при свете луны. Целует. И бросает в снег.
  Я подбегаю, поднимаю. Девушка. Молодая, красивая, улыбается. На обороте надпись: «Жду. Люблю. Верю».
— Ты чего? — кричу я.
— Не могу, — отвечает Тихий, не оборачиваясь. — Тяжело. Она меня тянет вниз. Понимаешь? Тянет.
  Я понимаю.
  Я кладу фотографию обратно в снег. Не потому, что мне всё равно, а потому что если я сейчас остановлюсь, чтобы положить её в карман, — я отстану. А если отстану — умру.
  Фотография остаётся лежать. Девушка улыбается в лунном свете. Ждёт, любит, верит.

  Вспоминаю, как один из наших, позывной Ганс, в учебке нёс с собой маленький коврик. для комфорта. Говорил:
— Мне комфорт нужен. Я без комфорта не могу.
  Мы смеялись над ним. А он нёс.
  Сейчас он бежит впереди. Коврика у него нет. Выкинул, наверное. Никакого комфорта. Только БК, только оружие, только жизнь.

Мы бежим уже, наверное, час. Или два. Или вечность.

  Сзади больше не стреляют — то ли отстали, то ли решили, что мы уже не цель. Но мы всё равно бежим. Потому что нельзя останавливаться.
  И вдруг я понимаю, что в рюкзаке почти ничего не осталось. Только самое необходимое: патроны, гранаты, вода. Всё остальное — на обочине, в снегу, в грязи.
  Я сбросил всё. Всё, что копил, хранил, берёг. Остался только я и моё оружие.
  И почему-то мне становится легко. Не физически — физически я всё ещё на пределе. Морально. Как будто сбросил не только вещи, но и всю свою прошлую жизнь. Все эти «надо», «должен», «положено». Все эти ценности, которые мне вдалбливали с детского сада: будь хорошим, учись, работай, копи, покупай, владей.
  Ничего этого нет. Есть только тропа. Только бег. Только смерть за спиной и неизвестность впереди.

  Вспоминаю слова комбата на «Шайбе». Он сказал тогда:
— Вы поймёте, почему вы братья. Это не просто слова. Вы поймёте, что это такое.
  Я думал, он про пафос. Про высокие материи. А он про это. Про то, как ты сбрасываешь всё лишнее и остаёшься голым — без вещей, без прошлого, без иллюзий. И тогда ты видишь того, кто бежит рядом. И понимаешь: он — это ты. Ты — это он. Если он упадёт — ты его поднимешь. Если ты упадёшь — он тебя поднимет. Потому что вместе вы — сила. Поодиночке — смерть.

  Мы бежим.
  Впереди показался какой-то овраг, потом блиндажи, потом окопы. Кто-то машет фонариком, кричит: «Сюда! Скорее!»
  Последний рывок.
  Я падаю в окоп, прямо на кого-то, кто уже там. Лежу, дышу, не могу пошевелиться.
  Рядом Леший докладывает по рации:
— Группа на месте. Потери: двое двести, один триста, остальные... остальные живы.
  Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Смотрю на свои ноги. Они тоже дрожат. Смотрю на тех, кто рядом. Чужие лица, но такие родные.
  Мы это сделали. Мы дошли.

  Ночью, уже в блиндаже, я лежу и думаю.
  Думаю о Багире. О его двенадцати днях. О детях, об учёбе, о моторе для лодки. Обо всём, что он не успел.
  Думаю о том парне, которому оторвало ногу. Сидит сейчас где-то, наверное, ждёт эвакуацию. Или уже дождался. Или нет.
  Думаю о фотографии, которую бросил Тихий. О девушке, которая ждёт, любит, верит. Будет ли она ждать? Узнает ли когда-нибудь, что её фото осталось на той тропе?
  И думаю о себе. О том, что я сбросил всё. Остался голым — душой, сердцем, памятью. И теперь во мне есть место только для одного: для тех, кто рядом. Для тех, с кем я бежал по этой тропе. Для тех, кто будет прикрывать меня завтра. Для тех, кого я буду прикрывать.
  Мы братья. Не по крови — по тропе.

  Часть четвёртая. Рождение

  Под утро я вылезаю из блиндажа.
  Смотрю назад, туда, откуда мы пришли. Тропа тянется чёрной ниткой через поле, через лесополосу, через снег. Где-то там остались наши вещи, наши фотографии, наши часы, наша прошлая жизнь.

  Где-то там остался Багира. И тот парень с оторванной ногой. И тот, первый, которого накрыло сразу, — даже без крови.
— Красиво, — говорит кто-то рядом.
  Я оборачиваюсь. Пельмень. Стоит, смотрит туда же.
— Что красиво?
— Всё, — говорит он. — И небо, и снег, и эта тропа. Страшно красиво.
  Я молчу. Он прав.

  Потом мы сидим в блиндаже, греем консервы на сухом горючем. Маленький синий огонёк — как тот, в подвале, на «Гайке». Только теперь мы другие.
— Гвоздь, — говорит Космос, — а помнишь, ты в «Грибах» сгущёнку выкинул? Жалко было?
— Жалко, — отвечаю.
— А сейчас?
— Сейчас — нет. Сейчас я понимаю, что всё это... — я обвожу рукой вокруг, — это не важно. Важно только то, что здесь.
  Космос кивает.
— Я тоже много чего выкинул, — говорит он. — И часы, и фотки, и... всё. А теперь думаю: может, оно и правильно. Чтоб новым стать. Чтоб заново родиться.
— Война — второе рождение, — усмехается кто-то из бывалых. — Только крещение огнём.

  Днём нам показывают позиции.
  Передок. Окопы, блиндажи, ходы сообщения. Всё чужое, неуютное, но теперь — наше. Здесь мы будем жить. Здесь будем умирать. Здесь будем побеждать.
  Я смотрю на ребят. На Пельменя, на Космоса, на остальных. Они уже не те, что вчера. Другие лица, другие глаза. Спокойнее, жёстче, взрослее.
  Мы прошли тропу. Мы родились заново.

  Ночью снова прилетает.

  Миномёты работают по нашим позициям. Мы сидим в блиндаже, слушаем разрывы. Кто-то считает: раз, два, три... Я не считаю. Я слушаю тишину между разрывами.
  В этой тишине я слышу голос Багиры:
— Двенадцать дней осталось... всего двенадцать...
  Он не дожил. А мы — доживём? Кто знает.

  Утром .
  Командир роты, позывной Хан, обводит нас взглядом.
— Вы дошли, — говорит он. — Это главное. Тропа — это экзамен. Кто его сдал — тот боец. Кто не сдал — того нет.
  Он проходит вдоль строя.
— Теперь вы понимаете, что такое братство? — спрашивает он. — Не когда вы вместе пьёте, а когда вы вместе бежите под огнём. Когда вы сбрасываете всё лишнее, потому что лишнее — это смерть. Когда вы готовы отдать последнее, потому что последнее — это жизнь.
Он останавливается напротив меня.
— Ты понял?
— Понял, — отвечаю.
— Что ты понял?
Я смотрю ему в глаза.
— Я понял, что ценна только жизнь. И не своя — чужая. Потому что своя без чужой ничего не стоит.

  Хан кивает.
— Молодец. Сдал экзамен.

  Вечером мы сидим у блиндажа, курим, смотрим на звёзды.
  Где-то недалеко гремит — арта работает. Бахмут там, за горизонтом. Мы пойдём туда скоро.
— Гвоздь, — говорит Пельмень, — а ты боишься?
— Нет, — отвечаю. — Уже нет.
— Почему?
— Потому что я уже умер. На той тропе. И родился заново. А два раза не умирают.
  Пельмень смеётся.
— Философ ты, Гвоздь.
— Не, просто живой.
  Мы молчим. Звёзды светят ярко. Те же самые звёзды, что и в «Грибах», и в «Замке», и на «Шайбе». Только мы теперь другие.

  Мы стали музыкантами.

  Эпилог
  Через полгода, уже после Бахмута, после госпиталя, после всего, я проезжал мимо, посмотрел.
  На тропу.
  Я хотел найти свои вещи. Хотя бы фотографии. Хотя бы часы. Хотя бы что-то, что напомнило бы о той жизни, которая была до.
  Я шёл вдоль лесополосы долго. Снег растаял, всё заросло травой. Ничего не осталось. Ни банок, ни фотографий, ни часов. Всё сгнило, растаяло, исчезло.
 Только тропа осталась. Узкая полоска земли, по которой мы бежали. Вспоминаю тот бег. Тот ужас. То рождение.
  И тех, кто не добежал.
  Багира, двенадцать дней...
  Мы помним. Мы братья. Навсегда.