День, когда пришла рыба

День, когда на реке начинается ход кеты, приходится, обычно, на вторую декаду сентября. Вся округа замирает в ожидании. Река Бира, левый приток Амура, неглубокая и порожистая, делает возле нашего посёлка изгиб и приближается к на приемлемое расстояние. Надо пройти по болотистой низине километра два, и ты оказывался на реке. Здесь болота заканчивались, и по правому противоположному берегу шла череда невысоких, округлых сопок.

Выше по течению расположены ещё два посёлка. Здесь река подходит ещё ближе и потом уже она течёт буквально рядом с железной дорогой. Там же находятся и природные садки, два мелких озерка, практически незамерзающих, даже в лютые морозы. Видимо поэтому эта система, соединённая с рекой короткой протокой, получила название – Тёплое Озеро.  Наверное, тысячи лет, каждую осень, кета поднималась по Амуру, заходила в Биру и метала икру в природных садках, пока человек, ненасытный в своей алчности, не поселился здесь и не извёл всё под корень. Много суровой патетики, скажите, но уж как есть.

Я решил описать то короткое время моего детства и юности, когда рыбы было много и, казалось, что так будет всегда. Видимо, такая уверенность – что всё будет продолжаться вечно, сидела во мне просто, в силу юного возраста. Когда тебе 15-16 лет, время течёт по иным правилам и день кажется годом. Ты живёшь от события до события, и проживаешь всё до последней капли, не упуская ни секунды на ветер досужих размышлений. И только годы спустя, разум со своей сестрой рутиной, берёт своё, и ты живёшь уже от зарплаты до зарплаты, от отпуска до отпуска.


А теперь немного истории. Государство, в конце сороковых годов двадцатого века, построило на озёрах-садках рыбозавод. Теперь каждую осень протоку перегораживали металлической сеткой, оставляя проход. Рыба поднималась до сетки, скапливалась. Тогда открывали проход, рыба устремлялась в него и там её глушили строго выверенным электрическим  разрядом. Обездвиженную рыбу выуживали, вспарывали самок и искусственно оплодотворяли икру молоками.


Варварство, опять же, скажите вы. Это как посмотреть. Кета уже обречена, и жить ей оставалось считанные дни, а именно, до икромёта. Такова особенность лосося, который размножается один раз и в самом конце своей жизни.


В своё время, рыба из моря заходит в Амур, ведомая инстинктом размножения, и упрямо движется вверх, к месту, где она вылупилась из икринки, пять лет назад. Такой вот круговорот кеты в природе.


Тут надо отметить одну кетовую особенность. Стоит рыбе зайти в пресные воды, она перестаёт питаться. Я полагаю, чтобы не отвлекаться, и достигнуть места нереста пока не грянули морозы, ведь до нерестилища ей надо пройти сотни и сотни километров. Сначала по Амуру до устья Биры, а там ещё километров двести до места рождения.


Просто уму непостижимо. Инстинкт размножения гонит вперёд упрямую рыбу, а впереди её поджидает множество хищников, от ленка и щуки до медведя.  Но самый опасный и ненасытный хищник – человек.


Так вот, когда приходит время, мужики постарше организуют бригады по пять-шесть человек и ловят рыбу сетью. Сеть, обычно, небольшая, метров на тридцать. Лов происходит так.


Лодка заходит поперёк реки. С расчётом на то, что упрямо идущая вверх рыба, сама заплывёт в сеть.  Один или двое на шестах. Третий сбрасывает сеть с кормы. Ещё один на ближнем конце сети у берега, прикреплённом к короткому шесту. Когда лодка, сделав полукруг, поворачивает к берегу, пятый член бригады заходит в воду, чтобы, ухватив лодку за нос, подтащить к берегу, помогая тем, кто на шестах. К счастью для рыбы, на реке совсем немного подходящих мест для заброса сети и, в основном, все ловят на «смыкалку». И тут желающих хоть отбавляй.


«Смыкалка», это такая простая, даже примитивная и своеобразная снасть. Состоит она из толстой, не менее миллиметра, лесы, длиной в среднем метров тридцать-сорок. На самом конце, мощное свинцовое грузило. Сантиметрах в тридцати от грузила привязывается большой тройной крючок, так называемый якорь. Кто-то, чуть выше, привязывает второй якорь, но это лишнее. Опытный рыбак знает, когда рыба есть, вполне достаточно и одного якоря. Зато, если будет зацеп, скажем, за корягу, что случается довольно часто, то потеряешь уже один якорь, вместо двух.


Тройники (якоря), обычно, были самодельными. Изготавливали их из старых диванных пружин. Обрубаются и выпрямляются три куска, достаточной длины. Один конец затачивается на наждаке. Никакой зазубрины не делается. Заготовки загибаются на трубе, нужного диаметра.


Затем знакомый сварщик сваривает их, в виде крюка для «кошки». Когда снасть готова, и ты занял место на берегу, отматывается, сколько требуется, лески. Леска свободно, горкою, лежит у правой, ноги, если ты правша.
Оставшаяся на дощечке леса, засовывается в правый сапог поглубже, и, вдобавок, обматывается вокруг ноги. Браконьер берёт снасть повыше тройника, раскручивает над головой и запускает поперёк реки. Грузило с тройником опускается ко дну, браконьер делает паузу на одну-две секунды, давая снасти, опустится на нужную глубину, затеи делает мощный и резкий рывок. Чуть подтягивает снасть левой рукой, отводя в сторону, чтобы удобней было снова перехватить её правой, и снова следует рывок. Одновременно леса отбрасывается в сторону, чтобы не мешала.


А там уже дело случая. В какой-то момент якорь вонзается в проплывающую кетину. Начинаешь тащить, и тут, понятное дело, главное, чтобы она не сорвалась. Для этого надо ровно и мощно тянуть лесу, не давая слабины и, стараясь держать её, как можно ближе к воде.


Надо ли говорить, как нелегко удержать тонкую леску в руках, когда на другом конце бьётся рыба, килограммов на 5-6, а то и больше.
Чтобы не изрезать леской пальцы, кто-то надевает тонкие кожаные перчатки, а кто-то обматывает пальцы чёрной изолентой, на тканевой основе. Обычная, синяя изолента, не годится.

Изолента, само собой, намокает и разматывается. В азарте, бывает, некогда обновлять обмотку. В итоге, как ни старайся, пальцы, обычно, бывают здорово изрезаны леской.
Следует добавить, что якорь вонзается в добычу как придётся, и тут уже дело случая. Хорошо, когда крючок вонзается в голову, а лучше в хвост. Тогда рыба идёт легко, а бывает, что цепляешь за верхний плавник, посередине. Рыба выгибается, бьётся неистово так, что выскакивает на поверхность. Её сносит вниз, и тебе уже приходится тащишь рыбу против течения.


Вот я описал мытарства рыбака, а ведь он при этом не ощущает ни боли, ни ледяной воды. Всё захлёстывает азарт. И уж тем более, никто не задумывается, что чувствует бедная рыба. Хотя, о чём это я, рыба, ведь, самая бесправная и бессловесная добыча. Какое рыбаку дело, о чём она думает и может ли думать вообще.


Понятное дело, рыбу охраняет государство, опять же, чтобы добывать её в промышленных масштабах, и, уж государству совсем ни к чему, чтобы путались у него под ногами какие-то браконьеры.


Заядлым рыбакам свойственен здоровый фанатизм и даже некоторое сумасшествие, и таких не так и много, но, когда приходит лосось, с ума сходят уже все поголовно. Пока ты на реке и в руках у тебя «смыкалка», то забываешь про всё. Даже про еду. И лишь на обратном пути, понимаешь, как ты смертельно устал.


Из последних сил с тяжёлым, мокрым мешком, полным рыбой, бредёшь по болотистой тропе и даёшь себе слово, что это последний раз. Но проходит день, другой и ты снова собираешь рыбацкий мешок.


Путина длится месяц-полтора, но основной ход приходится на сентябрь и начало октября. К середине осени рыбы становится уже намного меньше. Надо спешить, пока хороший ход и стоит тёплая погода. Сама рыба, как продукт, ценность имеет сомнительную. Шутка ли, без еды отмахать вверх по реке сотни километров. Особенно неприглядно выглядят самцы. Кожа их покрывается тёмными пятнами, а кое-где висит лохмотьями. На спине резко обозначается горб, отчего пасть приоткрыта, а крючковатый нос, с торчащими зубами, выглядит жутковато.  Мясо белеет, и рыба уже совсем не выглядит красной.


Самки смотрятся привлекательней, но икра созрела уже настолько, что буквально сыпется из них, и приходится затыкать рыбу сухой травой, чтобы не растерять икру по дороге.


Я помню времена, когда рыба заполняла всю реку от берега до берега. И я не преувеличиваю. Как-то, будучи ещё юным пареньком, мне довелось попасть в бригаду, которая ловила сетью. Меня пристроил туда мой старший брат.


Лето и начало осени, в тот год выдались сухими. Дождей не было уже месяца два, и река сильно обмелела. На реке, немного выше,  и недалеко от посёлка, было очень удобное место, для ловли сетью. Когда мы к вечеру прибыли туда, там уже рыбачило несколько бригад браконьеров.


Пока одна бригада заводила сеть, ещё четыре ждали своей очереди. Поэтому мы решили, что не стоит здесь толкаться. Ниже по течению была ещё одна коса, более или менее пригодная для заброса сети.


Всю ночь мы рыбачили на ней. Я светил фонарём, контролируя сход сети, а потом шёл принимать лодку. И каждый раз, как в известной сказке, «приходил невод с тиной речною». Тихо матерясь, мы выбирали из сети траву и плавник. И, снова лодка отчаливала от берега, сетка сходила с кормы, а я светил фонарём ей вслед. Иногда в сети запутывалась пара-тройка кетин, но выглядело это, как случайность. Понятно уже было, что до утра рыбы не будет, ей ведь тоже требуется вздремнуть.


Я уже начал скучать и тут меня развеселил случай с Витькой Ш..  Витька был большой, громогласным мужик и носил милицейские штаны. Он постоянно требовал от меня, чтобы я заходил в воду как можно дальше, когда я принимал лодку.  Мне надоели его придирки, но я помалкивал. А в следующий раз дошёл, как говориться, до упора и стоя, буквально, на цыпочках кое-как дотянулся рукой до лодки, чтобы подтянуть её к берегу, помогая тем, кто на шестах. Витька, видимо решив, что уже достаточно мелко, выпрыгнул из лодки и оказался в воде по это самое. Яростно матерясь, он выбрался на берег. Болотники его, соответственно, были полны до краёв. Смешно задирая ноги назад, Витька слил часть воды и, хлюпая отвисшими голенищами, потопал к костру. Всё это время, в ночной тишине, гремели  его нецензурные претензии к небесам.


Потом я развёл костёр пожарче, воду из сапог вылили, штаны и портянки отжали досуха, и развесили возле костра. Один заход Витька пропустил, сидя на охапке сухой травы, с кружкой горячего чая. Чтобы всё просушить до конца и речи быть не могло, особенно сапоги, но тут-уж ничего не поделаешь. Засиживаться у костра Витька не стал. Напялил влажные, горячие штаны, носки, влез в сырые сапоги, и, матерясь уже вполголоса, направился к мужикам, распутывающим сетку.


Вскоре лодка опять отчалила от берега, сетка опять скользила с кормы. Я светил фонариком и видел, как влажный и злой Витька, чертыхаясь, крутится в лодке, отыскивая место, куда бы присесть. Вот он встал, повернулся, чтобы пройти на нос, лодка качнулась, и он бултыхнулся в воду. Всё произошло мгновенно, вот только что Витька выпрямился, качнулся разок, и вот его нет. Только негромкий всплеск и круги по воде.


Здесь была яма, и Витька исчез с головой. Встал на ноги, по плечи в воде, и небо вновь содрогнулось от страшных проклятий. Я уже не мог удержаться от смеха, хохотал от души и во весь голос, не слыша себя, так как, Витькин мат гремел по всей округе. Свет моего фонаря плясал в такт раскатам хохота по кустам. Мне даже показалось, что пара рыбьих голов высунулась из воды, чтобы посмотреть, что тут за веселье. Витька поймал уплывавшую шапку и стал выбираться на берег. В ту ночь он больше не рыбачил, в мокрых штанах, ещё можно как-то существовать, но когда на тебе ещё и мокрый свитер и мокрая шапка, то лучше будет, пока не обсохнешь, все дела отложить на потом.


Когда светать, мы перебрались на более удобную косу. Там не было уже ни одной лодки. Ничего удивительного, хода рыбы не было, а нашим конкурентам видимо надоело процеживать воду впустую. Мы причалили к косе, перебрали сеть и стали готовиться к забросу. Вот лодка отчалила.  Я выпрямился и посмотрел туда, где ниже по течению начинался широкий плёс. Уже почти рассвело, и было видно достаточно далеко.  Мне показалось, что всегда неспокойная вода на перекате забурлила как-то особенно сильно. Между тем, лодка стала заворачивать, заводя сеть, и тут с ней стало твориться что-то непонятное.


Её затрясло, как от мелких, сильных толчков, мужики судорожно схватились за сетку, двое налегли на шесты. Тут до меня дошло, что волны и рябь на реке, это от поднимающегося по перекату огромного косяка рыбы, и лодка как раз угодила в этот косяк. Я заворожено смотрел, как испуганная рыба развернулась и бросилась обратно к перекату и тут же столкнулась с поднимающимся основным косяком. Вода буквально вскипела, тут и там мелькали хвосты, плавники,  оскаленные пасти.


Я замер, раскрыв рот, с бесполезным фонарём в руках. Зрелище было завораживающим и неизвестно, сколько бы я простоял столбом, если бы не яростный вопль из лодки:
- Ты там что, б-дь? Заснул, мать-перемать!? – неслось над утренней рекой. – Хватай сетку и тащи на косу!


А потом всё словно сплелось в тугой узел. Мы тащили рыбу на берег. Рыба тащила нас в реку…  Казалось, ещё усилие, и рыба победит, но мы держались стойко, такие, же мокрые и упрямые, как рыба в сети…  Но вот сеть резко поддалась и пошла рывками, слабея с каждым рывком.


Нам, наконец, удалось вытащить штук тридцать кетин, с остатками сети. В два раза больше рыбы ушло вверх по реке, но мы были довольны и этим. Ведь были секунды, когда я подумал в отчаянии, что рыба утащит нас в реку. Но мы выстояли, хотя, не порвись сеть, то неизвестно, чем бы всё закончилось.


Долго отлёживаться на холодном пляже с высунутыми языками, не стоило, могли нагрянуть инспекторы рыбонадзора, поэтому решили переправить весь улов на тот берег за один рейс.  Остатки сетки, просто собрали в кучу и бросили в одну из лодок, а рыбу побросали в другую лодку, завалив её до половины, так что место в ней было только для одного. Следовало действовать быстро, и Витька Ш. как самый большой и мощный из нас, разгрёб рыбу и встал с шестом в лодку.


Мы всей бригадой, оттолкнули лодку с рыбой и Витькой от берега подальше как смогли. Затем запрыгнули в лодку с остатками сетки и тоже поплыли на тот берег. Там была небольшая заводь в устье мелкого притока, что впадал в Биру напротив широкой, галечной косы. Здесь на косе, нас было видно издалека.  А вот протока вся заросла молодым ивняком и травой, и в ней легко можно было спрятать и лошадь в лодке. 
 

Описываемые события, относятся к семидесятым, застойным и благословенным временам, эпохи среднего Брежнева. Тогда, каждую осень рыбы было полно и я, с юношеским максимализмом, думал, что так будет всегда.


Вспоминается ещё один забавный случай. Собрался я как-то на утиную охоту, ведь осень, это сезон перелёта птиц. До озёр, где птица отдыхала, надо было пройти вдоль тихой протоки, по тропинке в густой траве. Тропа шла по самому краю, и в месте, где протока делала поворот, и берег был высок, я увидел сверху рыбу. Она тихо и незаметно намеревалась проскочить отмель у косы.


Меня сразу охватил азарт, и, в мгновенье ока я обратился из охотника в рыбака с ружьём. Глупость, конечно, но я тогда об этом не думал. Я тогда вообще ни о чём не думал. Я сдёрнул ружьё, переломил и, заменил дробь на картечь. Жаль, конечно, что у меня одностволка, да и картечи всего два патрона. На дробь я особо не рассчитывал.


Рыба была рядом, буквально, в пяти метрах и, казалось, промахнуться невозможно. Однако оба выстрела картечью прогремели впустую. Рыба тут же развернулась и шмыгнула вниз, в глубину. Долго прятаться рыба не собиралась и вскоре она опять стала осторожно сбиваться в стайки, явно намереваясь проскочить, под противоположным берегом. Потом несколько рыбин, набирая скорость, пошли на прорыв, им всего лишь надо было преодолеет десяток метров отмели, настолько мелкой, что у рыб было видно спину. Я выстрелил, дробь ударила по воде, может какая дробина и зацепила плавник, но рыба даже не взвизгнула, и, молча, проскочила на глубину.

Я понял, что надо менять тактику. Перезарядил ружьё и спрыгнул в воду, чтобы, казалось, бить в упор, наверняка, но рыба была словно заговорённая. Скоро мой скудный боезапас закончился. Ещё гуляло эхо от выстрелов, и я, мокрый по пояс, с ружьём без патронов, стоя по колено в воде, осознал, что на сегодня эта нелепая рыбья охота окончена.


Пришлось топать домой порожняком, хлюпая мокрыми сапогами. Ну, а как ещё. Раз пришёл на охоту, так не бросайся за рыбой. Это значит, что никакого толку не будет.


Но я не об этом. Я грежу о временах, когда рыбы в реке было полно и, казалось, так будет всегда, но когда, отслужив три года, я опять пошёл на рыбалку, то сразу понял, что рыбы стало намного меньше.


Первые года три после службы, я ходил на рыбалку, как бы по привычке.  Что-то даже ловил, но всё уже было не то. Несколько раз даже рыбачил у самой плотины. Плотиной называлась проволочная сеть, перегораживающая реку. Обычно, она была закрыта, и рыба скапливалась перед ней, и тогда открывался проход, ну, и дальше, удар током и всё по накатанной схеме. Пока мы отсиживались в кустах и лишь когда охрана заходила в дежурку, чтобы попить чайку или чего покрепче, выскакивали на галечный пляж, залитый ярким светом прожекторов.


На руке у тебя намотано 10-15 метров «смыкалки», а больше и требуется. Короткая снасть забрасывается в реку и, достаточно было сделать один-два рывка, и якорь гарантированно вонзается в добычу. Рыба выбрасывается на пляж, и ты тут же готовишься к новому забросу. 


Здесь, на пляже перед постом охраны, ты обычно работаешь в паре. Поэтому, не отвлекаясь ни на что, ты снова забрасываешь снасть, а напарник относит добычу в кусты. Рыбохрана прекрасно всё видит, и пора бы уже гнать всех к чёртовой матери, но водка только разлита по кружкам и такой облом выходить на холод, но делать нечего. Тебе хватает времени на три-четыре заброса. Потом дверь распахивается и охранники, матерясь, выходят из сторожки, и уже только и остаётся времени намотать «смыкалку» на руку и нырнуть в кусты. Туда бравая охрана, обычно, не совалась.


Разогнав рыбаков, охрана минут десять курит на пляже, а потом уходит к себе в сторожку, где остался недопитый чай, или чего покрепче. Браконьеры с минуту-другую, выжидают, а потом выскакивают на пляж и всё начинается по новой.


Как-то я не успел смотать снасть заранее, и пришлось делать это на бегу. За мной по пляжу погнался охранник. Видя, что меня ему не догнать, он всё старался наступить сапогом на грузило, но я успевал выхватывать его прямо из-под ног, и, намотав леску на локоть, скрылся в кустах.


Охране это всё вскоре надоело, и они выехали на пляж на служебном «Уазике». Теперь они могли спокойно пить водку в машине и держать пляж под контролем.


Мы же, залезли в кусты, упаковали добычу и сели перекусить. Скоро им надоест сидеть в машине, и они вернутся в вагончик, а пока мы закусываем бутербродами и пьём чай из термосов. 


Теперь всё это уже в прошлом, и невозможно вернутся те времена, когда в реке было полно рыбы. Прошло ещё несколько лет, и я осознал всю трагедию произошедшего, настолько всё произошло стремительно. Вот он, я, и я ещё молод, а рыбы в реке уже нет и не будет. И следующий вопрос: куда катится мир?


Когда у тебя возникают подобные вопросы, то это значит, что ты стал старше и мудрее, только что толку? Рыбы уже нет.


Это всё случится спустя годы, ну, а пока я снова был на реке, вокруг те же односельчане-браконьеры, горит костёр, вечер тих и прохладен, и полная луна почти вышла в зенит. Это означает, что уже за полночь.
   

Весь вечер мы напрасно махали руками, опять летели грузила на середину реки, но всё без толку. Я решил остаться на ночь у костра, вместе с ещё несколькими не сдающимися и дождаться утра.


Ночь была тихая и светлая. Мы сидели и лежали возле костра, пили чай, вели ленивую, негромкую беседу ни о чём и ждали рассвета. Вся надежда была на утренний ход рыбы.


Костёр почти прогорел, двое из нас задремали, и у костра остались я и Юрка Терёха.  Надо бы подкинуть дров в костёр, да нам лень, и мы равнодушно наблюдаем, как из-за кустов бесшумно появляется лодка, идущая сплавом.
Мы умолкаем и, вытянув шеи, пытаемся разглядеть, кто в лодке. О рыбнадзоре мы тогда и не подумали, они обычно ходят с мотором. Лодка поравнялась с костром. Мы с Юркой наблюдали за ней, гадая, кто бы это мог быть. Мы были уверены, что это кто-то из местных. Но тут взревел мотор, и лодка рванула к берегу, а мы рванули от костра в кусты, успев пнуть спящих товарищей.

Следует подробно описать протоку, на берегу которой мы расположились. Это была старица, узкая и глубокая, по краю берега вся заросшая тальником. Протока шла почти параллельно основному руслу, образуя узкую косу, которая постепенно расширялась.


В панике мы рванули не вдоль, а прямо к протоке и тут же уткнулись в густой кустарник. Я угодил в самую середину, застрял, но упорно старался прорваться сквозь него. Неизвестно, сколько бы я ломился сквозь чащу, но в это время грянул выстрел из ракетницы над нашими головами, осыпав нас зелёными искрами. Хотя я струхнул не на шутку, но понял, что напрямик мне не прорваться и пока не поздно надо выбираться назад.


Выскочив из куста, я со всех ног бросился вдоль косы. Одновременно я ухитрялся слышать и контролировать, когда лодка достигнет берега и охрана выскочит из неё. На всё про всё у меня было несколько секунд, и как только заглох мотор, я упал под куст и замер. Я успел отбежать метров на пятьдесят и теперь лежал затаив дыхание ведь совсем рядом рыскали вооружённые люди   и что у них на уме…


Про рыбнадзор ходили разные слухи. Говорят, что как-то они устроили засаду на тропе перед железной дорогой. Поймали одного-двух, а остальные рванули с тропы в болото. Рыбохрана за ними, понятное дело, не полезла. Середина октября. Они сидели на насыпи, курили, а браконьеры, ломая молодой лёд, долго бродили по воде, костеря охрану, почём свет, ведь выбраться на берег было нельзя. Всех сразу предупредили, что откроют огонь, если кто полезет на насыпь. Правда это или нет, никто проверять не стал, и пришлось всем брести по воде вдоль насыпи метров пятьсот, ломая лёд.


Сейчас же я лежал, затаив дыхание, видел, как мелькают лучи фонарей, слушал ругань инспекторов и был готов к броску, если фонари начнут приближаться.


Но они дальше не пошли, видимо решив, что загнали всех в протоку. Потоптавшись немного и пошарив лучами по кустам, они сели перекурить.
- Да там они, в воде по горло сидят под кустами и молчат, как рыбы, - сказал один из них.
- Во, во, - согласился с ним, другой товарищ. – Пусть теперь посидят, подумают в холодке, нам спешить некуда.

Всего инспекторов было четверо. Один из них стал рубить дрова, другой пошёл к лодке, видимо за чайником. Я представил своих друзей, по горло в ледяной воде, и меня передёрнуло. Инспекторы, тем временем, подкинули в костёр дров, и повесили чайник над огнём. Судя по всему, уходить они пока не собирались. Я лежал и думал лихорадочно: что же делать?  Увы, я мог только сдаться сам добровольно, но это бы никак не могло помочь моим друзьям.


Вмешался счастливый случай. Снизу послышался рокот мотора, и мимо, на среднем газу прошла лодка. Инспекторы замерли, провожая её взглядом. Подождали, когда она отойдёт подальше, быстро погрузились в свою «казанку» и, также, на среднем ходу, пошли следом. В лунном свете мне было ясно видно, как обе лодки скрылись за поворотом. Было совершенно ясно, что эта цель теперь у них в явном приоритете, и к нам они потеряли всякий интерес. Тогда я встал, пошёл к берегу и позвал друзей. И, вовремя, ибо, когда друзья выбрались на берег, клацанье зубов ещё долго заглушало их бессвязную речь.


До утра друзья подсохли, как смогли, и, как только рассвело мы, лихорадочной трусцой, поскакали в посёлок. Поскакали налегке, т. к. ничего не поймали. Из этого следует, что рыба доставалась нам не даром, а с превеликими трудностями и лишениями.



С каждым годом рыбы приходило всё меньше, из мизерного количества икры, сколько вылупится мальков и сколько спустится к морю?  Остаётся добавить, что вот он, я, совсем ещё не старый, только начал в зрелость входить, а рыбы уже почти нет. Извели, считай, под корень. Теперь за Амур принялись и скоро выловят последнюю рыбу и там. Может это послужит человеку уроком на будущее, но, лично я в этом сильно сомневаюсь.

Конец 90-х годов прошлого века  

P. S. Говорят, что сейчас, в новом тысячелетии, рыбозавод снова оживает, завозят икру, молоки и в садках снова разводят мальков. Остаётся надеяться, что пройдёт время и снова наступит день, когда придёт рыба. Человек умерит свою алчность и будет относиться к природе как добрый, рачительный хозяин. Дай-то бог.