Свои правила

К большой перемене окончательно стало понятно, что вторник оказался днем плохих решений. Не нужно было сейчас идти в общий туалет на втором этаже. Не нужно было с утра идти в деканат. Не нужно было после школы идти на филфак – прав, прав был отец с его бесконечными насмешками над несуразными, бессмысленными филологами! Но если третью мысль Лиля прогнала от себя сразу же и резко, потому что углубляться в эти дебри не стоило, и так настроение было ниже плинтуса; с деканатом у нее не было выбора: сообщить о проблеме все-таки было необходимо, а, учитывая случившееся, за ней самой бы пришли, разве только чуть позже и с более серьезными последствиями; то идти в общий туалет на большой перемене точно было плохим решением.    

– Ты ничего не понимаешь, – тоненько, высоко, стараясь попасть в тон, но явно не дотягивая, сказала Лидочка. – Это же литература. Великое искусство. Выше жизни.

В ответ плеснуло смешком.

Едва заслышав знакомый голос, Лиля замерла, ее щеки, уши, шею обсыпало жаром. Она хотела незаметно выйти – но дверь открылась, и на пороге показались совсем молодые девчонки, первокурсницы.

Уловив движение за спиной, Лидочка обернулась, увидела ее, Лилю, обменялась особыми взглядами с подружками-прихлебательницами и лениво поздоровалась.

– Так виделись минуту назад, в аудитории, – кивнув в знак приветствия, ответила Оля.

– А, точно, – хмыкнула Лидочка и повернулась к Лиле спиной, показывая, что разговор окончен.

Как там она сказала на занятии? «Мой отец – хозяин города. Я тут королева. А вы – никто! Пустое место!». И в деканате это официально подтвердили: «Лилия Николаевна, вы же знаете, чья она дочь!  Зачем вы провоцируете девочку? Вы же все-таки взрослый человек, профессионал своего дела… А ведете себя, как…»

Лиля окунула кончики пальцев в ледяную воду и вышла в коридор. Лицо жгло, руки дрожали, внутри, где-то ниже желудка, закручивался противный узел. Ноги сориентировались первыми. И Лиля, думая о Лидочке и о  полученной в деканате выволочке, и о предстоящем семинаре, об унижениях, от которых ей никуда не деться как минимум до конца учебного года, автоматически пошла по коридору к боковой, запасной, или, как они называли ее, эвакуационной лестнице. 

Первую тайну лестницы им, желторотым первокурсникам, еще в сентябре открыл пятикурсник Саша, староста потока, глава студсовета, активист и организатор, царь и бог филфака, мачо, в которого были влюблены все здешние девчонки: от первого до пятого курса, от уборщиц до преподавателей. 

– Значит, так, молодежь, слушаем и запоминаем, в условиях военного времени повторять не буду, – звонко, на весь коридор говорил тогда Саша. В золотом свете сентябрьского солнца, падавшего из огромного окна, он казался ангелом. – То, что проводит или организовывает наш Степан – отстой. Ходить на такие штуки нормальным студентам западло, зашквар, харам и кабздец. Как говорится, нужное подчеркнуть. Поэтому дожидаемся предварительной переклички. Проблемы ведь никому не нужны? – строго посмотрев на всех, спросил он. Ему радостно согласно закивали. – Вот! Не нужны. Так вот. Дожидаемся в холле переклички, потом всем дают команду подниматься или опускаться в 24 аудиторию – зависит от этажа, где мы находимся. Дальше быстро идем к запасной лестнице. И быстро, но цивилизованно, не толкаясь, спускаемся на нулевой этаж, затем выходим на улицу и расходимся по своим делам, желательно подальше от корпуса, потому что могут поймать и вернуть назад. Тогда уж точно не отвертитесь.

– А если уходить по центральной лестнице? – спросил кто-то их ее однокурсников.

– Тогда вас увидят и вернут в аудиторию. Или вычеркнут из списков, – пояснил Саша.

– Но центральная же дальше от 24 аудитории, – нудел Виталик. – А эта эвакуационная прямо напротив!

– Еще раз повторяю, – терпеливо сказал Саша. – Это эвакуационная лестница. И называется она так потому, что студент на ней невидим для преподавателя, а преподаватель для студента. Поэтому сбегать с пар, экзаменов, консультаций, конференций et cetera только по этой лестнице. И вообще, – добавил тогда он каким-то совсем другим, серьезным и трепетным голосом, – мой вам совет: любите наш корпус и прислушивайтесь к нему. Он дурного не посоветует! Здесь много секретов, вот только раскрываются они не каждому. И если вам повезет… Поверьте, ваша жизнь станет намного лучше и легче!

Студенткой Лиля  воспользовалась эвакуационной лестницей по прямому назначению раз или два. А вот когда вернулась сюда преподавать… Сколько раз она, невидимая, уходила от назойливых студентов, пытавшихся взять ее измором, сколько раз сбегала от нудных заседаний кафедры у того же Степана или сборищ в деканате – не сосчитать! Это реально была какая-то магия. Стоило пересечь невидимую черту на площадке любого этажа – и все, полная невидимость была гарантирована! И что самое интересное, даже в час пик, когда корпус превращался в бурлящее море человеческих голов, а в коридорах и на главной лестнице было не протолкнуться, на эвакуационной лестнице оставалось тихо и пусто.

Со временем оказалось, что лестница умела не только прятать, но и приводить в определенное место.

На третьем этаже располагалась библиотека. Если в нее приходилось подниматься по центральной лестнице или одной из боковых ее ответвлений, то там всегда было душно и людно. Чтобы заказать книги, нужно было отстоять длинную очередь. Чтобы найти свободное место, приходилось долго бродить по читальному залу в тщательном поиске, а иногда еще и успеть приземлиться на стул раньше менее везучего конкурента. Часто свободных мест не было вообще, поэтому приходилось искать себе жертву – кого-то, кто, казалось, заканчивал работу – и стоять у него над душой, караулить, пытаться прорваться быстрее других, таких же нуждающихся в рабочем месте.  Воздух в читальном зале постоянно  был спертым, тяжелым, пах едой, потом и несвежим дыханием.  Выдавали книги какие-то скучные, безликие тетки, запомнить которых не получалось.  Они никогда никуда не спешили, спорили над каждым заказом, долго искали нужное в лабиринтах хранилища и из пяти просимых книг приносили в лучшем случае три.

Но стоило зайти в библиотеку с эвакуационной лестницы… Лиля словно попадала в другое помещение. То есть столы со стульями, цвет стен, высота и расположение окон были теми же самыми. Но очередей здесь не было никогда. Читальный зал был практически пуст, прохладен, пах пылью, книгами, ладаном и еще чем-то абсолютно неуловимым.  Книги читателям приносила одна-единственная библиотекарша с бейджиком «Мария» – высокая, худая, в черном длинном платье, чем-то похожем на монашескую рясу, и тяжелом темном платке.  Здесь был свой каталог, в котором неизменно находились все нужные книги. Мария приносила заказ быстро, буквально за секунды. Лиле только и хватало времени, чтобы бегло прочитать висевшие справа от стойки на стене правила поведения в читальном зале, которые почему-то постоянно менялись и были весьма оригинальными.   

Долгое время Лиля была уверена, что это какой-то розыгрыш, высокий, хоть и сомнительный библиотечный юмор, пока однажды одно из правил не нарушила. 

В тот раз первым же пунктом шло «не конспектировать из книги с бело-синей полоской». Лиля хмыкнула: как в старом анекдоте про нерадивого студента и цвет учебника! И едва не рассмеялась, когда секунду спустя Мария опустила на стойку стопку книг, верхней из которых был учебник с тонкой бело-синей полоской. Библиотекарша на ситуацию тоже не прореагировала. Не предупредила о возможном нарушении, не спросила, читала ли Лиля правила сегодня, только зыркнула сурово и осуждающе в ответ на рвущуюся на лицо неуместно веселую улыбку.

Все время работы в читальном зале запрещенная книга так и манила. Но Лиля специально оставила ее напоследок. Ей почему-то казалось, что именно там будет самое нужно и интересное из всего материала. Иначе какой в этом смысл? И ошиблась.  Кроме нескольких общих фраз и общеизвестных фактов ничего нужного там не оказалось. Но тут в дело вступил другой фактор: притягательность запретного плода.  И Лиля не удержалась, чиркнула себе в конспект пару строк, больше для того, чтобы проверить запрет, чем из академического интереса.

Как в тот день она доехала домой, Лиля не помнила. Кажется, температура начала подниматься еще в холле корпуса, когда она забирала пальто из гардероба. Жар накатывал волнами, мир плыл и менялся, плавился, терял привычные очертания, превращаясь в какой-то цирк. Люди походили на неумелые детские рисунки: огромные головы, квадратные глаза, треугольные рты, носы, словно воздушные шарики. Дома были кривыми, непропорционально мелкими, с хаотичным узором окон и дверей… Три дня полубреда, когда температура поднималась до максимума, а сбить ее не могли ни таблетки, ни уколы скорой помощи, ни народные средства – и таинственный недуг прошел так же внезапно, как и начался.

Кстати, про пальто. До того дня Лиля была уверенна, что пальто однотонное, но позже, выздоровев, вдруг обнаружила на воротнике, рукавах и подоле тонкую, едва заметную бело-синюю полоску.

Рациональная часть мозга потом убедила ее, что это было просто совпадение, мало ли вирусов можно подхватить осенью в учебном заведении. Но правила библиотеки Лиля больше никогда не нарушала, какими бы нелепыми или безумными они ей не казались. 

Первый этаж их корпуса студенты между собой называли пищеблоком. Само по себе помещение было странное, едва ли не крипотное: большой, полутемный, глухой прямоугольник с криво прокрашенными стенами, без окон, зато с десятком разномастных дверей. А вот уже за этими дверями открывался совсем другой мир – мир небольших комнатушек, оборудованных под кафешки. Там можно было найти любой интерьер и меню на свои вкусы и финансовые возможности, от простеньких забегаловок по типу общепита до вполне приличных кофеен с расширенным меню. Там почти всегда было людно и шумно.

Если опускаться сюда с центрального входа, то неизменно запертой оказывалась одна дверь, неприметная, невзрачная на вид. Если специально не искать, то, пожалуй, и не заметишь. А вот спускавшийся по эвакуационной мог открыть только ее. За ней располагалось просторное помещение. В центре стояли столы и стулья, а у стен и в углах – столы и диванчики. Очередей здесь никогда не было. Зато места были на любой вкус. Как и блюда в меню. 

Тут тоже были свои правила.

Если хотелось побыть в одиночестве, почитать книгу, подготовиться  к экзамену или  зачету, подумать о своем или просто погрустить, нужно было выбирать маленький стол с одним стулом. На таком месте человек становился словно бы невидимый для окружающих: никто никогда не подсаживался к нему, не приставал с расспросами. 

А вот если нужно было поговорить, стоило выбирать столик побольше, причем размер столика был прямо пропорционален необходимому количеству людей.  Поговорить можно было о чем угодно: к кому идти пилить курсовую, как решить вопрос с экзаменом у проблемного преподавателя, что писать в научной или контрольной работе, в каком сборнике быстро напечатать статью, где искать подработку, как вернуть парня… Тут менялись рефератами, давали «на списать» конспекты, объясняли друг другу сложные вопросы. Тут равны были все. И даже те, на кого лекциях страшно было поднять глаза, чтобы не нарваться на колкость или каверзный вопрос, здесь разговаривали спокойно и уважительно, детально объясняя все непонятные нюансы. Тут нельзя было отказывать, нельзя было показывать свое превосходство, нельзя было пользоваться своим положением, нельзя было врать, нельзя было не вернуть одолженное. И да, естественно, все, что случалось в Мексике, оставалось в Мексике.   

Любочка появилась у них на третьем курсе. И очень быстро сумела превратиться в легенду. На работу ее привозил личный водитель. На каждый день у нее было новое платье. До первого этажа она не опускалась принципиально: перекус ей доставляли из лучших ресторанов города. На занятиях она все больше сидела в телефоне, пока за нее у доски отдувался очередной докладчик по теме занятия. Или, снизойдя до необходимости пообщаться с аудиторией, с брезгливым выражением красивого лица рассказывала о том, как провела очередной  викенд в очередном Милане, Париже, Риме или Берне. Ну, и заодно напоминала всем недовольным таким положением вещей о том, чья она жена. С ней смирились, как смиряются с дождем осенью, снегом зимой или жарой летом. 

Что ее привело на эвакуационную лестницу, так никто и не узнал, хотя, честно говоря, интересовались многие. Костик, будущая звезда журналистики, репортер-расследователь, которого сейчас, что называется, знала каждая собака, а тогда студент четвертого курса, опросил всех, от первокурсников до профессоров, от уборщиц до бухгалтерии, добыл записи с камер, даже, поговаривали, украл какие-то протоколы допросов у полиции, пытаясь восстановить тот день в деталях, но даже он так ничего особо и не выяснил.

В общем однажды Любочка вплыла в неприметные белые двери на первом этаже. Брезгливо  осмотрелась по сторонам, взяла у безликих поваров кофе с пирожным, вслух низко оценила качество обслуживания и уселась за  один из самых больших столов. Там как раз не на жизнь, а на смерть сцепились второкурсница Юля и престарелая профессорша. Делили Канта. Профессорша, в аудитории страдавшая провалами в памяти и забывчивостью, здесь демонстрировала острый ум и не менее острый язык, на какое-то время снова становясь той, которую когда-то давно все очень любили и на лекции которой в прежние времена правдой и неправдой ломились не только с их университета, но и со всего города, просто  чтобы хотя бы послушать и даже не мечтая поучаствовать в дискуссии.

– Вам  это занудство в аудитории не надоело? – надменно и нарочито громко поинтересовалась Любочка.  – Отдохнуть не хочется? Перемена как бы для этого!

– А мы и отдыхаем, – дерзко ответила ей Юля.

– Если это ваше представление об отдыхе, мне вас очень жаль, – брезгливо сказала Любочка, – я вот предпочитаю заграницу.  Например, в последний раз я отдыхала в таком месте…

 – Избавьте нас от описаний ваших мест, нам это не интересно, – фыркнула Юля.

Плеснуло смешком.

– Ты что себе позволяешь, хамка? – взвизгнула стремительно покрасневшая Любочка.

– Скорее, хамка – это та, кто влезает в чужую дискуссию, в которой ее не ждали, – свысока парировала Юля.

Этого Любочка вынести уже не могла. Она вскочила на ноги, опрокидывая стаканчик с кофе на стол и  на себя.

– Ты мне платье испортила, сука! – завизжала она. – Ты вообще представляешь, сколько оно стоит!  Да я тебя…

– Ничего вы мне не сделаете, это раз, – спокойно ответила Юля. Было видно, что происходящее ее забавляет. – Не мешайте нам разговаривать, это два. Не ваш уровень. Это три! – и спокойно повернулась к профессорше,  намереваясь продолжить прерванный спор.

– Ты напросилась! – Любочка визжала, словно сирена, из ее красивого рта во все стороны разлетались брызги слюны. – Ты вылетишь из этой помойки в считанные минуты, тебя отчислят с волчьим билетом, но пока ты до копейки не выплатишь мне стоимость платья, тебе документы никто не отдаст! Учти это! Я прямо сейчас иду в деканат!      

– Перышко в зад, - фыркнула Юля и больше не отвлекалась от спора.

Поняв, что тут ничего не добьется, Любочка еще раз массово всех выругала и пулей вылетела из помещения, грозясь всех уволить или отчислить.

Последний раз в университете Любочку видели у двери декана. Тот как раз уехал на совещание, поэтому принять высокую особу физически не мог. Любочка немного покричала в приемной, пофыркала, кому-то позвонила, громко  пообещала так этого не оставить и вернуться завтра, но уже не одной, и тогда о ее визите заговорят уже на совсем другом уровне!

И не обманула. На следующее утро весь университет гудел о том, что ночью муж Любочки пытался спешно, но неудачно покинуть страну, спасаясь от ареста. Его еще несколько раз показывали по местному телевидению – в наручниках, в зале суда. А вот Любочка так больше нигде и не всплывала.  Одни говорили, что она все-таки сумела той ночью улететь за границу, другие рассказывали, что вернулась к маме в деревню и сидела там, не отсвечивая, боясь позора.  Третьи доказывали, что она  сделала пластическую операцию, сменила документы и четвертый раз вышла замуж.
 
На втором этаже эвакуационная лестница вела в туалет.  Капитальные ремонты, которые время от времени делали в корпусе, касались этого места только формально. Белились высокие потолки, обновлялась краска на стенах, приклеивалась отставшая плитка.  В остальном же это место выглядело неизменно, раритетно, словно какой-то музей древности. Пахло здесь всегда одинаково: немного хлоркой, немного ладаном. Здесь не было модных аксессуаров: сушилок для рук, емкостей с жидким мылом, туалетной бумаги, автоматических освежителей воздуха. Зато были закрашенное окно во всю стену, кран «с колесиком», добротный, железный, словно в насмешку (или это уже можно назвать постмодерной иронией?) обмотанный синей изолентой, по легенде способной починить все, треснувшее в двух местах зеркало, напольные унитазы за кривыми дверцами кабинок. 

По прямому назначению этим местом пользовались крайне редко: идти сюда было долго, а сервис был еще тот.  И даже главный плюс – отсутствие очередей – не искупал недостатки.  Зато, по легенде, здесь можно было загадывать желания. Лиля сейчас уже бы и не вспомнила, кто первый пустил слух об этой особенности старого туалета, но с секретной целью здесь побывали все ее однокурсники. Поговаривали, что одно – самое первое – туалет всегда исполнял в точности. Что бы у него ни попросили. 

Лиля точно знала про Маринку, просившую богатого мужа и получившую такого; про Юлю, мечтавшую о прибыльной должности и после учебы уехавшей в столицу, а теперь часто мелькавшей  по главным каналам; про Женьку, бредившую большой семьей и нянчившую сейчас десятерых детишек; про Карину, которой на втором курсе поставили какой-то гадкий и быстротечный рак и которая на месяц просто высохла у них на глазах, истончилась, стала почти прозрачной – а потом вдруг начала поправляться и до сих пор, насколько знала Лиля, на здоровье не жаловалась.  Но сама просить ничего не ходила. Жизнь менялась стремительно, учеба становилась все интереснее и интереснее, новый день открывал новые перспективы…

А потом в ее жизни внезапно появился отец. Вообще-то это был его устоявшийся паттерн поведения: ворваться в размеренную жизнь семьи, все перевернуть вверх дном и снова исчезнуть на несколько лет до очередного обострения отцовских чувств. Лиля уже привыкла к подобным поворотам судьбы и готовилась стоически переждать очередной шторм. Но в этот раз жизнь внесла неожиданные коррективы.

В этот раз идеей фикс отца стал переезд всей их внезапно дружной семьи в деревню.  Квартиру срочно продавали, чтобы купить дом, машину повместительнее и маленький трактор . Младшие мальчики, Вова и Сережа, должны были пойти в деревенскую школу. Лиля же с обучением завязывала и должна была помогать по хозяйству.   

Тот день до сих пор иногда приходил к Лиле в кошмарах. Словно в замедленной съемке она видела, как  отец, с ноги распахнув дверь, влетел в деканат. Лиля бежала за ним, готовая валяться в ногах, умоляя не отдавать документы. Она понимала, что перед агрессивным напором отца никто устоит – но в глубине души надеялась на чудо. Угнаться за отцом было сложно. Лиля отстала от него буквально на половину пролета, каким-то непостижимым образом свернула на эвакуационную лестницу и вместо деканата вышла к туалету на втором этаже. Понимая, что драгоценное время безвозвратно упущено, стыдясь выть на весь корпус, но чувствуя, что истерика уже накрывает, а удержать себя в руках не получится, Лиля влетела в туалет. Она думала закрыть в одной из кабинок, но ее накрыло прямо там, у входа, у старого крана и разбитого зеркала. Лиля бы и под пытками не вспомнила, что говорила тогда, захлебываясь слезами, словами и соплями, исторгая из себя слова, словно рвоту. И только когда с едва слышным стуком за ее спиной открылась и закрылась дверь, она поняла, что все закончилось.

Умылась, напилась воды из-под крана и пошла искать отца. 

В деканате его уже не было.  Куда он ушел, там тоже не знали. Ее документы ему, как ни странно, никто не отдал.  Сидеть на парах сил не было. И Лиля поплелась домой.

Мать если и удивилась, увидев, что Лиля вернулась одна, то не показала виду.

Первые несколько дней Лиля мучительно прислушивалась к каждому стуку, к каждым шагам на лестнице, вглядывалась в каждый силуэт в подъезде, ожидая возвращения блудного обозленного родителя. А потом жизнь взяла свое: Лилю позвали в научный проект, пригласили поучаствовать в конференции, предложили провести лекцию…

Отец приходил иногда во снах или во время вот таких флешбэков, когда прошлое возвращалось и таращилось на нее из разбитого зеркала.

За спиной с едва слышным стуком открылась и закрылась дверь.  Лиля стряхнула воду с рук, ледяными пальцами прикоснулась к пылающим щекам. Время показало, что даже слова не всегда бывают нужны. Хватает просто настроиться, подумать, воссоздать картину перед глазами… Этого достаточно. Ее защитят. За годы работы в университете она успела в этом не единожды убедиться.