Петер Хандке Страх вратаря перед одиннадцатиметров

В начале повести в прошлом известного вратаря, а теперь монтера Йозефа Блоха увольняют со стройплощадки. Именно так он истолковывает взгляд десятника в свою сторону. После этого герой бесцельно слоняется по городу и ходит в кинотеатр, где его внимание привлекает кассирша. В один из дней он следует за ней до самого ее дома, они проводят вместе ночь, а наутро во время беседы он внезапно ее душит. Он сбегает и уже через газеты следит за ходом расследования собственного преступления. Но убийство лишь толчок, после которого «он разом утратил естественность, выпал из общей связи», сразу ощутил себя, так скажем, «с четырех сторон открытым враждебным ветрам», будто с него стесали кожу. В одном из интервью Петер Хандке сказал: «Идеальной была бы проза, где Я (авторское Я) развито до такой степени, что полностью растворялось бы в объективной материи». В «Страхе вратаря перед одиннадцатиметровым» присутствие автора вовсе не ощущается, несмотря на повествование от третьего лица. Создается впечатление будто читатель наблюдает происходящее, будучи плечом к плечу с героем, четкого определения которому найти так и не удается. Интересно также то, как автор искажает восприятие читателем времени: необычайная длительность, умещенная в краткость нескольких дней. Это повесть двусмысленных звуков, бессмысленных действий и поступков, фоновых голосов, пустых знакомств и взаимоотношений, слов, оторванных от значений и наоборот. Главный герой как бы якорится, ищет опору в наблюдениях, подмечаниях, предугадываниях. То концентрация на одном, то хаос деталей. Окутанный страхом и бессмысленностью, он беспокоится всем своим существом, суетится, мечется, мается, бесцельно заполняет свои дни всем, чем может: «не зная, что бы ещё сделать, он сел».

В тексте миры отдельных людей практически утрачивают возможность сцепления. Сплошное чурание, недосказанность, неловкость, недоверие и недоразумения. Происходит отчуждение человека от окружающего мира и самого себя. И все от недопонимания вследствие массовости неверных толкований. Хандке демонстрирует легкомысленное языковое неряшество людей, их пренебрежение к ясности и точности выражения мысли. Все по привычке, все формально, на автомате, без включения и обдумывания. Человек с трудом воспринимает действительность со всеми ее знаками, жестами, сигналами, правилами и предписаниями, можно сказать, инструкциями, если начинает о них задумываться. Блох, который как раз стал слишком обо всем задумываться, испытывает проблемы с коммуникацией, теряется и нервничает, а индивидуальные отступления от шаблонных ситуаций порождают путаницу из-за субъективности восприятия.

Между людьми коммуникационный рассинхрон: человек спрашивает, но не вслушивается, отвечающий говорит ничего не значащими фразами лишь бы ответить и параллельно занимается другими делами. В повести школьный сторож говорит о школьниках, которые кроме правил больше ничего не могут сказать, а между собой говорят отдельными словами: «В сущности, все более или менее немые». И, по сути, эта фраза относится в целом ко всем героям, к людям, которые ограничены шаблонами, которые уже не мыслят, а отбарабанивают формальности, становясь жертвами неверных интерпретаций.

По ходу чтения образы быстро переключаются, одна деталь сменяет другую, отнимая фокус внимания от предыдущей сразу же, не давая и мгновения запомнить ее и тем самым обессмысливая. Сухость констатации разнотемных фактов, некая всеподрядность: осы, сгнившие цветы, жестянки из-под консервов, пустые коробки из-под сигарет, запах тления, номерки собак, радиотелефоны, фары автомобилей, осколки карманного зеркальца, кусочки слюды, которые утрачивают уникальные характеристики, превращаясь в однородность. Это текст, по которому читатель движется рывками, ведь герой словно включается в жизнь моментами. И, поскольку Блох видит деталями, порой создается впечатление, будто он и сам является деталью.

Герой сам для себя непредсказуем, внезапен, и все воспринимает двусмысленно:«Вообразил, что слышит…», «Внезапно ему захотелось», «Все еще казалось», «Не вполне понимал», «Показалось ему притворством», «Блох вовсе не стремился это знать», «Внезапно он стал её душить». Блох постоянно принимает действительное за что-то свое, придуманное воображением. Выходит так, что он живет в сплошных недоразумениях, рождаемых собственными мыслями и предположениями. Полный раскардаш чувств и ошибочное восприятие увиденного, услышанного. Например, за оклик он может принять «шипение кипятка, выплеснувшегося на плиту», упавшие в жестяной таз бигуди - за гром, а звук включенного радио - за звук бутылки, покатившейся под диван. В дополнение к этому стоит отметить абсолютно нелогичные поступки вследствие внутренней тревоги: он мог запустить несколько музыкальных пластинок в музыкальном автомате, но не дождавшись, пока они доиграют, уйти, и т. п. Блох и на окружающее смотрит иначе: он наблюдает не за муравьями, а за мухой на крошке, к которой они устремляются; не за каплей на бутылке, а за тем, куда она стекает; не за тем, кто говорит, а за тем, кто слушает.

Чтение газет становится для героя необходимым ритуалом, он читает каждую строчку в страхе пропустить информацию по совершенному им убийству. Блоху представляется, что все, даже самое незначительное, может быть использовано против него. Этакая паранойя, относящаяся ко всем мелочам, окружающим его, но не заключающим в себе никакого смысла и тем более умысла. Он не находит себе места и думает, что любое его действие вызовет подозрения: «все время садится, встаёт, уходит, топчется на месте, возвращается», «все в чем-то оправдывается». Блох боится проскакивающих в его мысленных рассуждениях слов, которые «превращают то, что он хочет сказать, в своего рода показания»: свидетель, признаться, отрицать. Он даже начинает подозревать предметы в том, что они пытаются вынудить его проговориться, что-то приказывают, к чему-то призывают. И даже кексы на деревянной тарелке на что-то ему намекают. «Когда дело касается убийства, мысли скачут», - вспоминает он слова из какого-то фильма.

Под конец из газет Блох узнает, что полицейские все ближе и ближе к тому, чтобы раскрыть преступление. Его видели стоящим возле кинотеатра и даже расшифровали каракули, оставленные им на листочке во время их разговора с кассиршей. Тогда герой отправляется на стадион городка наблюдать за игрой. Он спрашивает человека, сидящего рядом, пробовал ли тот когда-нибудь при атаке с самого начала наблюдать не за нападающими, а за вратарем. А тот отвечает, что это как-то противоестественно: обычно вратаря замечают только тогда, когда мяч уже летит к воротам. В конце игры назначают одиннадцатиметровый, во время которого словно весь мир сконцентрирован на фигуре вратаря. Повесть начинается эпиграфом: «Вратарь смотрел, как мяч пересек линию...», а заканчивается фразой: «Вратарь в ярко-жёлтом пуловере стоял совершенно неподвижно, и игрок, бивший одиннадцатиметровый, послал мяч прямо ему в руки». Как практически никто не обращает внимания на вратаря до пенальти, так никто не смотрит на человека до момента, решающего его судьбу. Страх вратаря перед одиннадцатиметровым то же, что и страх человека перед неразделенной ответственностью, когда он остается один на один со своей судьбой. Однако и в футболе, и в игре с судьбой финал может быть разным.