Есть ли шанс у подпольного человека Достоевского?

Под папину вишневую наливку вспомнились слова Оскара Уайльда: «Размышление — самое нездоровое занятие на свете, и люди умирают от этого точно так же, как они умирают от любой другой болезни». В повести «Записки из подполья» подпольный человек наделен Достоевским удивительной способностью к саморефлексии. Уже с детства «задумывавшийся и молчаливый», он застрял в ней, практически отделившись от действительности. Подпольный человек обгоняет читателя в размышлениях, все возможные мысли о рассказываемом перебиты и озвучены им же, ведь он сам про себя все знает наперед. Однако эти подземные воды саморефлексии не затрагивают его сердца, не трансформируют душу. Пустая бесконечная руминация уничтожает возможность любого развития и тем более вероятность духовного роста. Это пауза длиною в жизнь. Все у подпольного человека полу- и недо-, все через страстную ненависть, самобичевание, вредительство, разочарование и противопоставление, все нарочно, и в этом его наивысшее наслаждение. Погрязнув в губительной саморефлексии еще в детстве, иного своего отношения к миру он уже просто не помнит, ведь, обучившись новому, он разучился старому. Подпольный человек отвержен и отвергает, он плещется в душевной гадости, стараясь забрызгать неугодную ему шушеру. Он прикуривает от огня своего тлеющего «Я», а потом плюется, плюется в глаза, чтобы вновь ощутить сладость презрения.

Всякое сознание — это болезнь, говорит подпольный человек. Современный сознательный человек = больной человек. Духовно больной, разлагающийся. Ведь «гордость ума влечет за собой распущенность воли» и способность оправдать любую подлость и малодушие в ходе все той же рефлексии. Чувства героя-парадоксалиста рождаются из самоненависти, он все доводит до крайности: «Либо герой, либо грязь, середины не было». Он усиленно мыслит, усиленно чувствует, усиленно унижает и унижается. При этом показать именно ненамеренную слабость постороннему или открыться светлому чувству для эго подпольного человека подобно смерти, он бессилен в этом плане. Во всем проявляется амбивалентность его чувств и поступков: он ненавидит фразы и фразеров, а сам некоторое время спустя озвучивает, как доволен своими злыми фразами, он ищет в других деликатности, но не находит ее в самом себе в решающие моменты. Герой живет вечным и не подкрепленным действиями ожиданием момента, когда все переменится: «С непривычки, что ли, но мне всю жизнь, при всяком внешнем, хотя бы мельчайшем событии, всё казалось, что вот сейчас и наступит какой-нибудь радикальный перелом в моей жизни». Однако нет выхода из подполья, когда самолично замуровал дверь.

Можно сказать, герой живет в пространстве без времени, в психологической стагнации, что есть ад. И мир подпольного человека безлюбовный. Оттого, чем ниже герой опускается, он не только острее чувствует торжество над людьми через свое унижение, но и тем чаще он погружается в мечты о любви. Но лишь мечты и только: «Но сколько любви, господи, сколько любви переживал я в мечтах о прекрасном и высоком, хотя и фантастической любви, хоть и никогда ни к чему человеческому на деле не прилагавшейся, но до того было ее много, этой любви, что потом, на деле, уж и потребности даже не ощущалось её прилагать: излишняя уж это роскошь была». И хотя в отдалении, в иные минуты уединения подпольный человек действительно желает общества людей, тянется к ним, достигнув их общества он стремится назад в спасительное подполье, снова на некоторое время «откладывая желание обняться со всем человечеством». Мечты для него оказываются выше и ценнее действительности.

Известно, что владеющий словом человек может как быть чрезвычайно милым, так и убить этим словом. Подпольный человек коварен в своем красноречии. Он плетёт сеть, жестокосердно заманивает в неё невинные души, готовые пасть пред его чарами, а затем тиранствует и изничтожает жертв его экспериментальных настроений, которые вызваны ничем иным, как глубинным ощущением собственной мелкости, ничтожности. А замучить и без того измученную душу не составляет для него труда. Униженность и оскорбленность вместе с тщеславием - ядреная смесь, из которой состоит подпольный человек. Он культивирует природную злобу, лелеет в себе дурное, мусолит и радуется, думая, что ненависть возвышает его над другими. Подпольный человек завидует канальям, «фаворизированным дарами природы», он пакостит, паясничает и выеживается, стремясь острословием и насмешками показать, что все про них давно понял. И тем не менее он подспудно желает заставить всех, пред кем чувствует себя вошью, полюбить себя, восхищаться недюжинным умом и внутренней одаренностью. И в этом почва для недооцененности, которая удобряется отсутствием желаемой, заслуженной, по мнению человека, даже «должной» похвалы, ощущением несправедливой незамеченности. Все это происходит под все тем же пристальным самокритичным взглядом, который есть проявление тщеславия, гордыни. Ведь человек «возвышенных мыслей и несомненного остроумия» не может быть оценен не по достоинству, это не его история. Непомерное тщеславие подпольного человека, не подстегивающее, но сдерживающее, есть корень его несчастья. Однако он не только несчастен, но и опасен, потому что недооценен. Ведь чрезмерная саморефлексия, доводящая до всепоглощающей ненависти и подпитываемая несмирением с недооцененностью, есть страшное обстоятельство для человека. Особенно, когда она становится единственно возможной и принимаемой реальностью для человека. Реальностью, в которой нет любви, радости, к которым он уже и вовсе не способен.

Финальной лентой в дистанции описываемых унижений для подпольного человека становится пережитый им непредвиденный, ненарочный позор, когда девушка Лиза, которой он явил себя иным, так сказать, показался при хорошем освещении, застала его врасплох, увидев настоящее положение, истинное лицо, причем в худший из возможных моментов. За невыносимость этого унижения он не смог её простить, решив смертельно унизить словами и действиями. Очернить её, дабы очиститься самому, не только сравнять счет, но и одержать победу. Он позавидовал тому, что ее искренняя жалость к нему, нравственно спасовавшему и конвульсирующему в истерике, как бы даже возвысила её, сделала героиней, хотя господином во взаимоотношениях может быть только он. И несмотря на то, что после содеянного он «чуть не заболел от тоски», это лишь короткое недопроявление имманентного русского свойства - сострадания, которое уже недоступно в полной мере нравственно растлившему себя и погрязшему в яде собственных мыслей подпольному человеку. Эта неизлечимая, прогрессирующая болезнь сознания отнимает у него саму возможность изменения, возможность жизни вне подполья. Герой живет по книжке, не по-человечески, не по-живому, а литературно. Он отвыкал от реальности планомерно, с темным воодушевлением и теперь по обыкновенной жизни может передвигаться лишь нетвердыми шагами, с то и дело подкашивающимися коленями, словно разучившийся ходить. Интересно, что «в строении души свв. Отцы выделяют три силы (способности) – разумную, раздражительную и вожделевательную (ум, чувства и волю)». Так вот у подпольного человека все эти три силы, составляющие единство, деформированы, повреждены, он страшно дезориентирован, перенаправлен от добра ко злу, испытывая наслаждение от второго. А потому в конечном счете возможность положительного проявления его души вовне, если не невозможна, то, по крайней мере, сомнительна.