Тайна Ultima Thule кто такой Фальтер?

Ну кто же знал
Не утонув
Я попаду на этот остров

(Группа «Мы», песня «Остров»)

В античной мифологии выражение «Ultima Thule» обозначало легендарный остров Туле, северный предел земли. С латинского «Ultima Thule» - «очень далеко», «край света» или«крайний предел», «цель устремлений». Первоначально «Ultima Thule» задумывался В. Набоковым как первая глава так и не законченного им последнего русского романа «Solus Rex», но по итогу остался отдельным произведением.

По сюжету художник Синеусов, охваченный горем после смерти жены, покинувшей мир на шестом месяце беременности от чахотки вместе с нерожденным ребенком, стремится преодолеть границу миров, чтобы вновь обрести связь с покойной. В письме, которому не суждено дойти до адресата, герой пишет жене о том, что с ним происходит. Его размышления о смерти, возможности жизни после нее, бессмертии и Боге, стремление добраться до истины приводят его к Адаму Фальтеру — старому знакомому, которому при странных обстоятельствах открылось тайное знание, ответ на «загадку мира», как раз та самая искомая Синеусовым истина, несущая в себе одновременно и озарение, и разрушение. «Фальтер» по-немецки «бабочка», и, давая визуальную характеристику Фальтера, Набоков описал бражника мёртвая голова, сразу, посредством внешнего, уводя в суть. Это соотносится с основной темой произведения — смертью, как переходом за грань познаваемого, в иную реальность.

Набоковский Фальтер шарлатан или, действительно, обладатель некого сверхъестественного знания?

В беседе с Синеусовым Фальтер пространно болтает, ужасно виляя, а его поведение выходит за общепринятые рамки приличия: он поедает украденные апельсины вместе с кожей, а сидя на панели, ловит в кулак женские каблуки. Фальтер описывается как «человек, как бы потерявший все: уважение к жизни, всякий интерес к деньгам и делам, общепринятые или освященные традицией чувства, житейские навыки, манеры, решительно все». И тем не менее «в его странно  рассыревших  чертах,  в  неприятном сытом  взгляде,  даже  в  плоских ногах, обутых уже не в модные башмаки,  а  в  дешевые  провансальские  туфли  на   веревочных подошвах, чуялась какая-то сосредоточенная сила, и этой силе не было никакого дела до дряблости и явной тленности тела, которым она брезгливо руководила».

И все же, до того, как Фальтер неожиданно стал носителем тайного знания, он был совершенной противоположностью того себя, в которого превратился. Синеусов не понимает, за что именно ему было открыто запредельное и объясняет это случайностью. С точки зрения Набокова, рациональное мышление не способно служить ключом к постижению мироздания. Поэтому Фальтер с таким раздражением воспринимает попытки Синеусова найти всему логическое обоснование. Интересно, что, говоря о сути истины как о «мгновенном отзыве всего существа», Фальтер апеллирует именно к детскому восприятию. И, поскольку ориентация на разум и рабская зависимость от здравого смыла ведут к неминуемой утрате всего непосредственного и «детского», что в нас заложено, к потере веры в неразгадываемое, оно заменяется жизнью в пространстве абстрактных концепций.

Вспомним слова Фальтера, сказанные им на прощание Синеусову: «Среди всякого вранья я нечаянно проговорился, - всего два-три слова, но в них промелькнул краешек истины, - да вы, по счастью, не обратили внимания». Эта проговорка и в самом деле существует, а не выдумана Фальтером.

В диалоге Фальтер говорит Синеусову: «...я знаю ЗАглавие вещей...». И действительно, он является посредником между героем и его умершей женой. В письме Синеусов вспоминает, что жена писала ему «...мелком на грифельной дощечке смешные вещи вроде того, что больше всего в жизни ты любишь «стихи, полевые цветы и рапные деньги...». Фальтер, в свою очередь, в беседе с ним, произносит: «Можно верить в поэзию полевого цветка или в силу денег...». Эти слова и являются краешком той истины, которой Фальтер обладает и которой таким образом осторожно делится с Синеусовым, а тот упускает это из виду.

Отказ Фальтера поделиться истиной с Синеусовым в полной мере продиктован тем, что истина эта смертельна для того, кто узнает ее. Доказательством тому является скорая смерть узнавшего ее от Фальтера итальянского психиатра.

И все же самой важной темой «Ultima Thule», по-моему, является тема памяти. По сути, текст с памяти начинается, памятью и заканчивается. А впрочем, ею он и прошит.

Важную роль здесь играет последняя записка Фальтера Синеусову. А именно ее форма: хорошо и отчётливо написанная первая половина о скорой смерти Фальтера и «старательно и как бы иронически вымаранные» последующие строки. Это вроде как должно оставить вопрос о том, следует ли что-то за физической смертью, исчезает ли человек. Но Набоков предлагает нам ответ на него еще в самом начале, а затем повторяет в конце.

В данном контексте, думаю, подходящими будут слова из древней тибетской Книги мёртвых «Бардо-Тхёдол»: «Человек не уходит из этого мира окончательно, пока есть те, кто его помнит». А с Синеусовым и его женой выходит довольно интересно: она жива в его памяти, пока жив он сам, а он существует, пока она жива в его памяти: «Если ты не помнишь,  то я   за   тебя  помню:  память  о  тебе  может  сойти,  хотя  бы грамматически, за твою память, и ради  крашеного  слова  вполне могу  допустить,  что  если  после  твоей  смерти  я  и мир еще существуем,  то  лишь  благодаря  тому,  «что  ты  мир  и   меня вспоминаешь».

Синеусов с ужасом думает о своем будущем беспамятстве, о чем среди прочего тоже говорит Фальтеру, ведь бессмертие и «идеальное бытие» жены становятся возможны благодаря его памяти: «Страшнее всего мысль, что, поскольку ты отныне сияешь во мне, я должен беречь свою жизнь. Мой бренный состав единственный, быть может, залог твоего идеального бытия: когда я скончаюсь, оно окончится тоже».

Так в своем произведении Набоков выстраивает концепцию жизни, в которой идея потусторонности не сводится к умозрительным конструкциям о «том свете». Показателен в этом контексте ответ Фальтера на откровение Синеусова. Герой говорит, что в моменты счастья чувствует, что «жизнь, родина, весна, звук ключевой воды или милого голоса, — все только путаное предисловие, а главное впереди». На это Фальтер с иронией советует просто «перескочить предисловие». Ирония эта вызвана тем, что перечисленные ценности для Набокова являются не «предисловием», а самой сутью вечности, переживаемой в настоящем. Вечное существование для Набокова — это не будущая абстракция, а полнота настоящего момента, в котором уже заключено всё запредельное, и реальное, и ирреальное вместе.

Значит, идеальное бытие и существование его жены возможно покуда он жив и помнит. Покуда его бренный состав дает эту возможность. Что, если в таком случае подумать про забытые и необихоженные могилки, т. е. про забытых людей? Быть может, уже попросту не осталось тех бренных составов, что вспоминали бы о них. Тогда, говоря о памяти, как о залоге загробного бытия и продолжения «существования» человека, неужели получается так, что забытого будто и нет нигде больше? Почему мы говорим: «Цой жив», «Достоевский бессмертен» и т. д. Наши бренные составы несут в себе эту память о них. Они как бы продолжаются через нас здесь и сейчас, мы есть залог их «идеального бытия». А если бы не было всей этой памяти, то и их бы не было, как кого-нибудь одинокого или непримечательного, а потому почти сразу забытого. Выходит, бессмертие возможно, но люди продолжают жить в вечности лишь тогда, когда о них есть кому думать и помнить? Тогда эта истина и вправду может быть смертельной.