Сын молодой луны. Глава 1. Софи

На темной водной глади вдруг вспыхнула звезда, и поплыла
туда, где свет, где солнце золотит луга,
где тишина, где воздух чист.
Мир дал ей жизнь, она вдохнула жадно
и засияла для мечты,
и протянула руки, и опустился жизни лист.
Она взяла перо и медленно черкнула: «Зачем я здесь?»
Ответа нет. И снова утонула.


По открытому небу медленно тянулись, собравшись вместе, бархатные серые облака, рассыпаясь мелким колючим дождем, освежая сонный воздух раннего утра. Солнце застенчиво и робко выглянуло из-за проходящей синевы, сверкнув полуулыбкой, — и пёстрая, точно ожерелье, радуга разделила мир на два царства. Наступила долгая напряженная минута, предшествующая перемене погоды, за которой откроется настроение нового дня.

Один ослепительный луч красоты вонзился в завесу облаков, разорвав тёмную сторону, рассеяв молчаливое движение хмурого утреннего часа. Неудержимый поток света залил всё небо, покрыл землю — и всё улыбнулось, точно в особой радости после напрасных слёз, всё заблестело, и сразу стало легко и даже свободно, будто вся природа умылась и окунулась в белый лучезарный день.

Наступило великолепное безоблачное утро — такое сияющее и жаркое, каким и должно ему быть в это время года. Чистый свежий воздух, нагреваясь на солнце, наполнялся крепким ароматом густого леса, что живописно тянулся до самого горизонта и лишь местами прерывался — обходя волны пологих холмов, перешагивая каждый изгиб сверкающей реки, бережно облигая зеркальную гладь мелких озёр разглядывая в них собственное отражение, касаясь свежей прохлады длинными растрепанными ветвями.

Во всей этой могучей, величественной красоте дикой природы, в широком венце размашистых деревьев — точно в крепких объятиях, — в чьих лохматых кронах в разгар лета резвились солнечные лучи, отбрасывающие причудливые пятна света на густой зеленый ковер у подножия стариков-великанов — точно свежие подвижные мазки масляной краски, — вырисовывался резкими белыми контурами ослепительно-белый полукруг корпусов психиатрической лечебницы, что скрывался от людских глаз за высокой стеной, плотно стянутой пышной зеленью, среди деревьев и лужаек, залитых утренним солнцем.

Широкая тенистая аллея, засыпанная белым гравием, шла от кружевных массивных ворот меж склонившихся в приветствии деревьев, чьи кроны крепко держались друг за друга и образовывали живописную тенистую арку, — останавливалась у широкого веера мраморных ступеней парадного крыльца огромного каменного здания в четыре высоких этажа, украшенного арочными окнами, стеклянной купольной крышей и величественными колоннами, подчеркивающими напускную угрюмость и излишнюю напыщенность этого места.

Главный корпус соединялся раздутыми коридорами-рукавами — словно ручищами, заведенными за массивную отцовскую спину, — которыми он властно удерживал два других, поменьше:  в два скромных этажа, с тугими решетками на окнах, что упрямо, точно дети, не желая выходить на свет, укрывались в плотной листве,  придавая чуть уловимое тревожное дыхание.

Сзади к корпусу примыкала открытая прогулочная терраса, поражающая буйством красок цветущих клумб, что, казалось, соревнуясь между собой, точно на цыпочках выглядывали, хвастаясь своим великолепием, привлекая к себе внимание.

 С террасы открывался вид на роскошный парк, где извилистые каменные дорожки, проложенные в сочной газонной траве, — точно гладкие белоснежные ленты, опоясывающие здания, — уводили в лесную прохладу и бережно возвращали на широкий двор с цветниками и искусственным прудом, создавая единый кружевной узор в подвижной тени раскидистых деревьев, подпирающих своими кронами ярко-голубое бесконечное небо молодого августа.

Некогда это была старая лечебница, пришедшая в совершенный упадок, — полуразрушенное городское владение с запущенным садом, огромным заросшим прудом и развалинами зданий, бессвязно разбросанных по скромной закрытой территории, со всех сторон скованной густым лесом, отвоёвывающим с каждым годом всё большую территорию — казалось, в желании однажды поглотить это место со всеми его обитателями. Почти вычеркнутая из жизни людьми и богом сумеречная зона, в длинных темных коридорах которой под раздирающий стон уходили в последний путь уже не люди — полупризраки, нашедшие в этих грязных уродливых стенах последний приют, словно больше ненужные этому миру, — оставляя своё дыхание, точно длинные иероглифы поломанной жизни.

Сегодня клиника, перешедшая в частные руки, в своей величественной красоте больше напоминает тихий, комфортабельный курорт в объятиях живописной природы — где находят покой надломленные, потерянные, безумные, порой опасные, но непременно состоятельные люди с психическими расстройствами, в надежде изменить ход своей жизни под бережной заботой опытных врачей, самых лучших, в этой области медицины.

****

В утренний час по длинному, застывшему в выжидательной тишине коридору женского отделения верхнего этажа главного корпуса — в клетчатых лучах жаркого солнца, льющегося в открытые окна, — мягкой походкой шел стройный мужчина среднего роста, на вид чуть старше тридцати лет.

Обаятельное смуглое лицо, выразительные острые скулы, коротко подстриженные волосы с ранней благородной дымкой на висках, проницательный мягкий взгляд тёмно-карих глаз — все это придавало его образу несокрушимое спокойствие и величественную глубину. Но почти неуловимое движение неглубоких морщин, хмуривших брови, и время от времени легкий прищур, сияющий тёмным блеском, — точно репетирующий предстоящий день, — и грустное, почти страдальческое выражение, что проступало сквозь него, не соответствовали душевной силе, символом которой он был, а говорили о чём-то внутреннем, глубоко скрытом — какой-то сердечной слабости, тайне, которую он умело носил под защитной маской заведующего женским отделением.

Медицинский халат, небрежно накинутый на широкие плечи, подчеркивал королевскую синеву дорогого элегантного костюма, безукоризненной белой рубашки, щегольских смоляно-черных туфель — и что-то особенное, пожалуй излишне торжественное, было во всём этом сдержанном образе, который так шел этому человеку. И виделось особое настроение этого дня, что — разрушая всю профессиональную выдержку — пыталось протиснуться в первый ряд его беспокойных, путаных мыслей, придавая непревычную лёгкость и едва сдерживаемую мелькнувшую радость.

В левой руке он держал, казалось как можно крепче, медицинские карты, на которые время от времени  спускался его задумчивый взгляд — они весомо говорили о важности его дела, что наполняло его целиком, придавая жизни особый глубокий человеческий смысл, и в благодарность которому он отдавал все свои силы с нерушимой, почти слепой врачебной преданностью. Правая ладонь пульсирующе сжимала кулак, удерживая вот уже много лет невидимую чертову нить собственной судьбы, что тянется через бесконечное число прямых дорог и неожиданных резких поворотов — под неустанным противостоянием пламенных чувств и холодного разума.

Я сдержал слово, данное много лет назад, — и моим настоящим правит событие давно минувших дней. И нет в мире человека, над которым пережитое имело бы такую главенствующую силу и власть, как надо мною. Внешне жизнь моя проходит совершенно обыденно — но внутренне я не знаю и минуты безмятежного равновесия. Вина — это незаживающий, пульсирующий ожог, и невозможно коснуться, не причинив душе боль, — вся жизнь становится точно бескрайней выжженной пустыней.

Пересматривая прошлую жизнь, перебирая в памяти те дни, когда судил себя неумолимо жестоко, — измученный нестерпимой виной, я задумывал свою жизнь заново, искал новый её смысл, и после благодарил судьбу за то, что она послала мне это служение, без которого треснул бы мой разум и не состоялось бы это значимое участие в судьбах других людей.

Это не искупить — но только так я могу продолжать жить. Моё сердце невольно сжимается всякий раз, как я вижу женщину с глазами отстраненным, точно смотрящими внутрь себя, полными одинокой тоски, — и образ матери возникает в моём воображении, рождая душевные терзания.

Помню, ещё будучи студентом, впервые в жизни в меня проникло — расталкивая всякие иные чувства — усиленное участие, особое состояние души, сострадание, которое во мне вызывали муки женщины и которых я и раньше ощущал, но как-то не особенно — точно легкое, едва уловимое движение, как пунктирная нить между мной и другим человеком, чьи глаза затемнены печалью. И я, точно не доверяя себе, всё сомневался, подозревал иллюзорность, неистинность — ложный след, по которому блуждаю, не имея опор.

Но тогда, видя, как омывалась слезами душа, слушая, как мягкий, но сильный голос с нервной дрожью  счищал словами весь мусор, накопившийся в сознании, — я ясно увидел сопричастность чужой судьбе и в облегчении их страданий внезапно почувствовал не только облегчение собственной печали, но и душевный восторг, который никогда прежде не  испытывал.

  Проскальзывая взглядом ряд знакомых дверей, я думал о существовании иных человеческих миров, в которые входил каждый день, — где в атмосфере остро чувствуется одиночество и неподдельный страх перед лицом многоликого психического недуга. Непосвященному человеку, случайно попавшему во всю эту застывшую белоснежную тишину, было бы сложно увидеть  существование терпкого, липкого, уродливого течения болезни, которое не выплескивается за дозволенные рамки закрытых дверей, сохраняя хрупкую красоту этого места. Боль прячется от посторонних глаз за сдержанными улыбками, легкостью и грациозностью походки, сохраняя невозмутимую маску. Но там — в тишине одноместных палат, в дозволенности врачебных кабинетов, в сочувственной поддержке — пациенты расплачиваются болью и порой уродливым физическим страданиями, в ожидании помощи, вверяя в врачебные руки свои треснувшие судьбы. Я понимал их на уровне ощущений — боль, как дыхание, проходя через все мое тело, складываясь мрачными и радужными образами-воспоминаниями, становясь неотделимой частью меня, — и многослойная тень каждой легкими складками лежит на моей душе.

 За долгие годы работы я множество раз касался слабых израненных струн человеческой души, проникал так глубоко, куда не проник даже скальпель хирурга, исследовал их боль, складывая в понятный простой узор. Я помогал им справляться с болезнью, бесстрашно принимать обстоятельства мучительного пути, сглаживая повороты,  которые возникали в в самых опасных участках. Все они мужественно сражаются со своими недугами, проходя через страх, стыд, отчаяние, безмерное одиночество — в одном лишь стремлении вернуться к здоровой жизни.

 Я люблю свою работу, люблю пациентов — и, протягивая руку каждому, продолжаю видеться с ней. Возможно, я старался сохраниться, не отпускал, бежал от осознания, что ее больше нет, — и каждый раз когда ее улыбка, поднимается из моря лиц, тупая боль сжимает сердце. В каждой — за темной завесой болезни, за диагнозом — я вижу своё искупление. Сделать то, что когда-то не смог, — и, спасая их, я ищу прощения для себя. Возможно, настанет день, когда я смогу освободится от осознания своей вины, что каждый день обгладывает  душу.

****

Я прошёл мимо запертых дверей, которые, точно книжные страницы, быстро перелистывались обрывками сюжетов в моих воспоминаниях — остановился у последней и осторожно постучал. Взявшись за ручку, на секунду замер — голова невольно подалась вперед, вслушиваясь в глубокую тишину; живые воспоминания проскользнули в мысли, нарушая спокойствие и всякое самообладание, разгоняя предательское, невольное волнение.

Вот уже два года я вхожу в эту дверь. Софи — ее имя вписано в неизмеримо возрасту,  самую увесистую карту в моих руках. В неполные двадцать она казалась моложе своих лет: миловидное лицо, прозрачно бледная, большие небесные глаза, золотисто-русые густые волосы, всегда туго прибранные пестрой лентой, украшавшей длинную гладкую шею. Застенчивый, печальный — но вместе с тем стойкий, закалённый болезнью взгляд. Прекрасная хрупкая оболочка, внутри которой в закоулках сознания много лет таился, поблескивая уродством, психический недуг, безжалостно затягивающий в мучительную пустоту. Столь юная, безвинная, потерявшая себя — хрупкая птица в тесной клетке на ладонях заигравшейся злой судьбы.

Её болезнь имела наследственный характер. Мать Софи провела на больничной постели много мучительных лет, время от времени под действием лекарств проясняя сознание и вселяя хрупкую надежду, что настанет день и болезнь всё же разомкнет свои тугие холодные объятия. Но за многие годы врачебной практики я убедился: если болезнь почувствовала ваш тонкий волнительный аромат, она выйдет на тропу сражения и, используя все возможные приёмы, будет биться за вашу душу —  не сжалится и не отпустит, разве что в страшной сделке со смертью, в храме одинокого вечного сна.

Её муж, богатейший человек, был достойным соперником — он боролся за жену как человек, который хочет и может победить в этой страшной схватке. Его многомиллионное состояние давало ему возможность отвоевывать ее у смерти мучительно долгие годы, жертвуя значительные средства на лечение, исследования лекарств, больницы, врачей, сиделок, что в хороводе неустанной заботы кружились вокруг неё. Надеясь спасти жену, он верил в медицину и верил, что всё поправимо, — но в душе испытывал лютую, парализующую злость на всю эту горькую, необъяснимую жестокость, что сковала его семью. Он сражался храбро и самоотверженно исполненный любви к самой дорогой в мире душе.

Но иногда нашей веры, терпения, заботы и любви — как бы мы того искренне не желали, разрывая душу на части, растрачивая себя без остатка — будет недостаточно. С этим противником у вас никогда нет шансов — она непременно возьмёт своё. Её нашли у подножия лестницы со сломанной шеей — куда она бросилась, не в силах продолжать истязающий бег по осколкам судьбы, приняв смерть с улыбкой, точно благо.

После похорон, укрывшись горьким отчаянием, — сраженный в многолетней битве, ушедший с поля боя истерзанным, сломленным, безнадежно несчастным, осознавший свое поражение, дошедший до отчаяния, утративший радость держать близкого человека за теплую руку, — никого не желая видеть, погружённый в воспоминания о счастье, навсегда утраченном, необъяснимо жестоко отснятом, в ощущении полной бессмысленности всего предстоящего в жизни, проклиная свою судьбу, он закрыл за собой дверь.

Но это был не конец. Несколькими месяцами позднее, после тревог и терзаний, после всех этих ударов, его ожидало новое темное известие, которое обрушилось на него среди наступившей внутренней тишины с какой-то грубой, бесчувственной жестокостью — точно лезвие проскользнуло в узкую щель его забвения и полоснуло сердце вновь.

И сложно вообразить, какое действие произвела на него эта весть. Софи, единственно близкий ему человек, пребывает не в молчаливом внутреннем трауре, а окутана вязким туманом психического недуга. Та же страшная болезнь тем же нещадным, прицельным ударом ранила его дочь, поместив зерно болезни глубоко в подсознание, где оно, подобно вирусу, способному разрушить разум, стало разрастаться в тугую непроходимую тьму. Завязалось новое столкновение — и повторились дни испытаний и мук, через которые он проходил уже несчетное количество раз. Он, ещё не утративший умения жить, направился по тому же кругу дел и мыслей — требовал для неё постоянного наблюдения, жил в ежеминутном соседстве с болезнью, в желании вернуть дочь к нормальной жизни перенося всю силу своей любви, не теряя и на этот раз слепой веры.

Он показывал её лучшим врачам, что прокладывали свой путь сквозь крепкие защиты,  в осторожных попытках заслужить доверие и проникнуть в глубину её сознания. Лечение шло с большим трудом, и после долгих попыток смягчить ее сопротивление, избавить от бреда и галлюцинаций, облегчить её страдания — весь процесс лечения, все врачи, все лекарства оказывались бессильны перед многоликим проявлением ее недуга.

Впереди не виделось конца мучениям — оставалось лишь смириться перед невыносимой силой обстоятельств, подчиниться и признать власть жестокости. Уходило время, покидали силы — и казалось, никто не в силах это остановить. И он решился плыть вместе с ней, куда бы ни привела их река жизни, — но это движение будет самым лучшим, на которое способен отец.

Душевно растерзанный, уже, казалось, на грани полнейшего отчаяния, постепенно утрачивая веру, он купил это место и создал тихий больничный мир — пристанище в тишине и необыкновенной красоте природы, вдали от людских глаз, — пригласил лучших врачей в надежде, казалось, уже только на чудо.

— Я хочу, чтобы её окружал пусть безумный, но лучший мир, на который мы с вами способны.

В тот период, который я считал только началом своей настоящей карьеры, я был младшим врачом и только со стороны мог наблюдать за борьбой света и тьмы, что играла на ее юном лице, — и каждый раз, встречая ее потухший взгляд, испытывал ноющую тоску, что царапала душу, и казалась, сильнее всех прежде пережитых сочувствий.

Её личность, измученная страданиями, распадалась на множество частей — она перестала общаться с миром, не понимая, что с ней происходит, не ожидая перемен. Особенно ее пугало то что она видела в других, таких же как она,  не похожие на людей,  точно восковые куклы с пустыми глазами, утратившие себя и своего места в привычном мире людей.


Она часами раскачивалась, сидя на постели, глядя на мир стеклянным взглядом — словно в пустоту. Губы беззвучно шевелились по многу дней, потом начинались припадки. Они повторялись всё чаще и принимали всё более мучительную форму, вызывая серьезные опасения за её жизнь.

В периоды возбуждения она плакала, иногда кричала от ужаса и сожаления, пыталась причинить себе вред. Препараты устраняли острые приступы, однако общее состояние становилось всё плачевнее.

Она чувствовала себя одинокой, сворачиваясь тугим клубком внутри мрачного лабиринта, куда невозможно было пробиться свету, — она почти не управляла своим поведением, и казалось, настанет день — и она, утратив связь с реальностью, безвозвратно заплутает внутри.

В моменты короткого просветления она начинала говорить прерывистыми, бессвязными фразами о виновности и полете в неизвестность. Из болезненного отчаяния она верила, что ей нет места в мире людей, — смерть становилась навязчивой идеей.

Дни сменялись, похожие один на другой. Софи не выходила из своей комнаты — отец и сиделки, почти не отходившие от нее, изводили своим тягостным присутствием. Живя в тревожно-заботливом сумраке, в унылой, давящей тишине, Софи наблюдала, как стелется перед нею ее бессмысленная жизнь, готовя ей каждый вечер все ту же холодную постель и каждое утро все тот же никчемный день. В стенах больницы, в дурмане лекарств, в толпе врачей, которые своим появлением только пугали ее, — на грани истощения чувств, до острия ядовитой иглы, — она не жила, а существовала, словно похороненная заживо, под опекунский марш своего окружения, привязанная многими-многими нитями к своей золотой клетке.

Наверное, это должно было кончиться плохо, но судьба, казалось, сжалилась и распорядилась дать еще один шанс — произошло событие, в корне изменившее дальнейший ход ее жизни. Это случилось, когда Софи достала ключи, вышла из своей комнаты и поднялась на крышу больницы. Она стояла там на самом краю — с распущенными, словно развивающиеся языки пламени, волосами — в полном молчании, наполняясь последним дыханием жизни, что разливалось, точно быстрые волны, по всему ее хрупкому телу, смиренно принимая смертельный исход. Я увидел ее собственными глазами.

В тот ночной час, по счастливой случайности не находя покоя в душе, я бродил по пустым коридорам, мысленно разговаривая сам с собой под молчаливое сияние луны — и она, точно взяв меня за руку своим жемчужным светом, передала тревогу и уверенно повела, показать мне ее.

Я вылез на крышу и в этот последний момент видел как ноги теряли опору, а тело беспомощно устремилось вперед и вниз, я рванул к ней и в критическую секунду успел ухватить руку с силой притянул к себе и почувствовал, как бьется ее сердце, точно птица рвется из клетки. В ту ночь, я отнял ее у смерти, чудо, пожалуй, иначе не озаглавить, так мне тогда хотелось верить.

В безумии ее прекрасных глаз — я никогда прежде не видел такой разрушительной силы: силы, что бьется внутри хрупкого тела, силы, что рвалась как обезумевший зверь, — и в этом терзании было столько живой энергии, столько желания жить — и это было необыкновенно красиво. На последнем краю человек срывает все маски в готовности предстать перед смертью без ненужных притворств — чувствующий и свободный, таким, каким и положено быть человеку.

— Нет, никогда этому не бывать более, — мелькнула в моей голове мысль, поразив своей мощью, — открыла все шлюзы, и понесся бурный, безудержный поток, что сносит своей энергией все застоявшееся, старое, все то, к чему привыкло мое израненное существование.

Каких только душевных движений не было от этих раздирающих грудь новых мыслей, новых чувств — разом сверкнул внутренний свет от сердца, что так нежно прижималось ко мне. Пробудилось восторженное состояние души, подарившее волшебно новое, никогда не испытанное мною счастье от ощущения абсолютной близости с другим человеком. Я видел её глаза, смотревшие на меня с такой трогательной и трепетной нежностью, какой я никогда не видал в глазах другого человека. Душа светилась на ее лице — открываясь мне.

— Я не хочу, чтобы со мной случилось то же, — шептала она еле слышно, вся дрожа и задыхаясь, прижимаясь ко мне, обливаясь слезами.

Самое главное для меня той ночью: ей была дана жизнь — и мне шанс кинуться в смертельный поток и повернуть русло своей реки жизни.

Тогда мы говорили впервые — я испытал какое-то особенное, сильное чувство: не только жалость, но и сердечный трепет. Казалось, я влюблялся в неё в ту минуту — и, осознав это, что-то вдруг хрустнуло в сердце. И тут же это волнение потухло под влиянием долга, уступило место строгим правилам, что стоят на страже моего разума.

Я стал часто навещать её — у нас завязалась близкая  дружба, что-то выходящее за привычные рамки отношений, что складывались у нее с другими врачами, — но удерживаемое в рамках профессиональной этики: это позволило ей ослабить силу своего сопротивления и доверится. Мы каждый день продолжали осторожно касаться друг друга, постепенно выбираясь на свет.

Помню, как  она взглянула на меня, немного прищурясь, и тихо, точно боясь своих слов,  сказала:

— Я ещё не встречала человека, который хотел бы понять меня так, как вы.

Вскоре я сделался её врачом — и с того момента всё переменилось.

Спала мутная пелена безумия с ясных глаз, затормозился процесс развития болезни — я на психотерапевтических сеансах двигался осторожно, как по хрупкому льду, выбирая следующий шаг, и наконец, отбросив тревогу и волнение, она позволила проникнуть в глубины своего измученного сознания. Пытаясь найти опору внутри себя, она проявляла поразительную смелость и бесстрашие в выздоровлении. День ото дня глухая стена между ней и миром трескалась всё сильнее, и понемногу она робко стала складываться к жизни — восстанавливая душевное равновесие, раскрываясь пленительным, прежде неведомым очарованием чувствительной натуры, которой она в себе прежде не знала, распускалась, особой нетронутой красотой — которая заключалась в игривой улыбке, в тонкой грациозности движений, в мягкой женственности всех черт, в кокетливой здоровой мимике заигравшей на юном лице. Она смотрела на меня совершенно новым, подвижным ласковым блеском — словно дивная отважная птица, пробудившаяся от глубокого чёрного сна и точно взлетающая в облака.

День ото дня глухая стена между ней и миром трескалась всё сильнее, и понемногу она робко стала складываться к жизни — восстанавливая душевное равновесие, прорастая пленительным, прежде неведомым очарованием чувствительной натуры, которой она в себе прежде не знала, — распускалась особой нетронутой красотой, которая заключалась в игривой улыбке, в тонкой грациозности движений, в мягкой женственности всех черт, в кокетливой здоровой мимике, заигравшей на юном лице. Она смотрела на меня совершенно новым, подвижным ласковым блеском — словно дивная отважная птица, пробудившаяся от глубокого чёрного сна и точно взлетающая в облака.

Она никогда не станет нормальной в том привычном смысле, который знаком по ту сторону стен больницы, — навсегда останется особенной, по-своему прекрасной — с трещиной на хрупком стекле. Именно эта трещина, проявляющаяся при определённом свете нашего общения, не позволит признать Софи окончательно здоровой — но  удерживать ее в каменных стенах было уже бессмысленно и даже небезопасно, и это дало мне право признать: момент настал. И в этот долгожданный день, охваченный горделивым волнением, я нес ей последнюю, победную часть ее самой.

Приятно распускалось трепетное предвкушение под пульсирующий стук сердца, удерживаемое в рамках тугой профессиональной роли. Быть тем, кто приглашает на свет — как на первый медленный танец, — поистине упоительное, ни с чем не сравнимое ощущение. Я радовался и одновременно все туже затягивался волнением, прокручивая предстоящий разговор.

Я опустил ручку двери — она медленно поплыла. Ослепительные лучи света заливали комнату, заставив на секунду прикрыть глаза, обожженные сверкнувшим солнцем. Рядом с ней всегда пахло молодостью, смешанной с благоуханием свежесрезанных душистых цветов.

Ее комната — уютная, довольно просторная, с высокими потолками, огромными окнами и лиловыми стенами — была обставлена с тонким вкусом, позволяющим сочетать теплый уют с особенностью, назначенную больничным учреждением, как и многие другие, которые я посещал каждый день — но здесь я чувствовал все большее отличие: она все больше дышала невыразимым ароматом свежего, здорового воздуха.

Дверь распахнулась настежь, и белые занавески слегка колыхнулись на ветру. Воздушная, почти хрустальная, она уютно сидела на краешке кровати спиной к окну, заложив пальцем место в толстой книге, и со вздохом изредка взглядывала на часы прекрасными задумчивыми глазами — в скромных складках простого светлого платья с тонким цветочным кружевом, что особенно шло ей, выразительно подчеркивая здоровый румянец.

Открытое лицо, осторожно склоненное набок, светилось ласковой улыбкой, что придавало ее образу особенное притяжение, — волосы игриво золотились по хрупким плечам, заставляя любоваться каждым невесомым, гибким движением. Она напоминала прелестную греческую нимфу в блаженном сиянии ванильного солнца, пробивающегося сквозь неплотно задернутые светлые занавески. Воздух был невыразимо нежного, белого цвета, точно сахарное кудрявое облако заполнившее комнату, как воспоминание о праздничном вкусе воздушных сливок, тающих мягкой липкостью на губах.

При моем появлении, словно тронутая радостью, она вспыхнула и заискрилась легкой оживленностью, что кружилась в ее блестящем взгляде — словно пылкий танец, игриво сдерживаемый на тонком поводке смущения. Она поправила волосы и улыбнулась.

— Здравствуйте, доктор, — сказала Софи нежным, робким, почти детским голосом, бросив короткий взгляд на часы. — Я ждала вас.

Я спросил ее о самочувствии, о том как она провела ночь, и, не спуская глаз, присел рядом в привычное мягкое кресло в углу комнаты, откуда мог любоваться живостью ее профиля на фоне бело-голубого неба.

Она сделала глубокий забавный глоток воздуха, точно приготовившись выпустить его обратно множеством приготовленных слов, что копились в ней в ожидании моего появления. Я знал это бурное начало — и с неподдельным удовольствием приготовился услышать этот милый моему сердцу пылкий девичий щебет.

— Вот уже несколько месяцев я чувствую себя совершенно здоровой, — негромко сказала она, поворачивая ко мне голову и глядя своими ясными глазами из-под длинных ресниц — смущенная радость подкрашивала лёгкий румянец пурпурными нотками. — И как-то особенно хорошо чувствую себя сегодня, несмотря на то что беспокойно провела ночь — мне приснился совершенно неожиданный сон. Я видела, что судьба моя уже решена, и я уже не живу — точно доживаю в ожидании чего-то, что скоро случится, непременно случится, и уже никто не в силах это изменить, — чего-то такого, что все посчитают дурным и страшным.

 — Она задумалась и посмотрела в окно. — И нет, нет, — она решительно остановила мою попытку заговорить, — меня это не пугало. Я только чувствовала, как мне хотелось успеть совершить что-то, что сделает мою жизнь не напрасной. — Она сделала паузу и вскинула на меня какой-то особенный, поразительный взгляд, ускользнувший от моего понимания, — и продолжила в том же лёгком тоне: — Но я не успела досмотреть, не знаю теперь, чем кончится дело. Как вы думаете, это может что-то значить, доктор? — Она смотрела на меня с игривым любопытством.

— Я думаю, что с вами не может случиться ничего дурного или страшного — прошу вас, выбросите весь этот вздор из своей прелестной головы. Это только сон!

— Думаю, вы правы, — она мило улыбнулась, обнажив жемчужные зубы.

И в мгновение она так же ловко перескочила на другую занимавшую её тему, слегка понизила голос, стала говорить как бы по секрету, подсаживаясь чуть ближе.

— Мне не терпится поделиться с вами — я утром подслушала разговоры в саду. Вы когда-нибудь слышали от пациенто, во что они верят? — Она быстро бросила взгляд на дверь, убедившись, что она заперта, и почти шёпотом продолжила.

— Они слышат голоса тех, кто жил здесь когда-то — все эти люди, что так долго терпели мучения, говорят, приходят к некоторым из нас. Кто-то рассказывал вам об этом? — Она посмотрела весело, скривив умоляющую гримасу. — Я знаю, вы не вправе обсуждать других пациентов — но прошу вас, это разжигает во мне безмерное любопытство!

— Думаю, все дело в том, что людям бывает скучно — они придумывают разное, чтобы хоть немного развлечься, и видят то, чего нет на самом деле.

— Значит, я могу не волноваться о них?

— Напротив, теперь, когда мы знаем... — голос мой даже перехватывало от волнения. — Я хотел поговорить с вами, Софи. У меня для вас особенная новость.

Ее прекрасное в своем свежем возбуждении лицо вдруг выразило крайнее удивление, мгновенно смахнув трогательный задор, — пелена затуманила беззаботную синеву, она поджала губы и внимательно заскользила по мне тревожной темнотой, словно пытаясь проникнуть в мои мысли и найти подтверждение нарастающему волнению.

— За столько лет я научилась видеть любые перемены — вы чем-то озабочены сегодня, и мое сердце от этого предательски становится беспокойным. Что же случилось? Говорите, прошу вас! — Ровный мягкий голос набирал силу волнения, в котором звучали нотки искреннего нетерпения, что выбивались из-под ее власти. Она повернулась, бросив на меня умоляющий взгляд своих прекрасных глаз, что говорил красноречивее всяких слов, — покраснела и быстро зашевелила тонкими длинными пальцами, беспокойно перебирая оборки платья и взбивая кружево в бледный букет.

Я подсел к ней и тихонько положил свою ладонь на холодные, суетливые пальцы.

— Я прошу вас, говорите, — дрогнула нижняя губа — она умоляюще заглядывала в мои глаза влажным испуганным блеском.

— Софи... — я сделал короткую паузу, не спуская с не радостного взгляда, стараясь этим смягчить и успокоить ее.

— Нет, постойте! Не говорите. — Несколько секунд она молчала, потом слегка наклонила ко мне голову и, бросив быстрый взгляд, блестящий от слез, словно проникая в самую глубину моей души, добавила: — Вы покидаете меня? Да, должно быть, так. Но этого просто не может быть! Что я без вас буду делать? Я не переживу расставания! — Бессвязные, звенящие, пылкие слова слетали с ее уст — словно сорвавшиеся бусины, разлетаясь  нежным цокающим волнением по притихшей комнате.

Она как будто еще хотела что-то сказать — что-то главное — и никак не могла решиться, усиливая этим свое волнение, думая, что время для этих слов, лучшее время, еще настанет, — и одновременно блуждая во всей этой внутренней толкотне, напуганная нарастающим пониманием, что времени откладывать, возможно, больше нет.

— Прошу вас, постойте, милая Софи, — заторопился я, останавливая ее бурный волнительный поток.

— Этим утром было принято решение, что вскоре именно вы покинете меня. — Я посмотрел в глубину ее темно-синих глаз — там, где волнение, точно бушующие волны, набирало силу, разрушая разумное терпение тревожными догадками. — Софи! Ваше лечение закончено.

Она не сводила с меня долгого взгляда, собравшегося в напряженную пульсирующую черную точку, что вновь переменило выражение ее лица. Через секунду уголки губ опустились, взгляд упал к ее ногам и задумчиво замер. После долгой паузы она тихо спросила — осторожно, словно не веря сама себе:
— Как это возможно?

Видно было, как ожидание грядущих перемен овладевало ею, — но это продолжалось недолго. Она сощурилась, стараясь вернуть прежнее спокойное выражение, и наконец, сделав глубокий вдох, тихо и медленно добавила:

— После стольких лет?

— Через несколько дней мы отменим лекарства, пара недель на оформление документов — и как только будете готовы, можете покинуть нас.

— Так просто. А что потом? — спросила она и вдруг заплакала.

— Я думал, эта новость отзовется в вас совсем иначе, — я подсел ближе и медленно положил руку на дрожащие плечи. — Не стоит так волноваться — мы продолжим встречаться столько, сколько потребуется, но я уверен, вскоре вы сможете жить без поддержки врачей, сможете жить нормальной жизнью — жизнью здорового человека, Софи. — Я заглянул в бездонную, печальную бархатистость увядающих глаз. — Вы избавились от болезни, так долго терзавшей вас. Не позволяйте своим чувствам забрать лучший момент.

— Возможно ли это после стольких лет? — голос ее завибрировал от подступающих слёз. — Из ваших уст это звучит так просто.

Она смотрела на меня в ожидании, и в глазах ее виделась вся хрупкость глубоко потревоженной жизни, объятой невольным трепетом смешанных чувств: и страх как главное из них, и робкое — но точно пламя в своей первой искре — ожидание будущего, — все кружило в этом юном, встревоженном взгляде.

— Вы слишком взволнованы, но пришло время.

— Я думаю о выздоровлении почти постоянно — но одновременно боюсь его, ужасно боюсь: мне придётся учиться жить заново. — Она смотрела жалобно своими большими потемневшими, неподвижными глазами. — Когда бы,  в какую бы минуту меня ни спросили, о чем я думаю, — я могла ответить не задумываясь: я думаю о жизни вне стен больницы. Все это было так легко для мечты — и так непонятно, и мучительно для твердой поверхности реальных шагов.

— Просто будьте собой.

— Это самое сложное — я не представляю, кто я, — с дрожанием в голосе тихо говорила она. — Все, что я знаю о себе, — это Софи с диагнозом.

— Мир незнакомый вызывает страх — совершенно нормальный, здоровый страх, тот, что стоит перед новыми событиями жизни, — но вы справитесь. Так много пройдено, и вот вы у победной черты — более нет повода для печальных слез.

— Я улыбнулся, глядя на вновь набравшие силу очаровательные голубые глаза, в которых увиделось движение плавных, как река, успокаивающих ее разум чувств.

— В семейной обстановке вы быстро перемените свое настроение — и начнется наконец настоящая жизнь.

Ее лицо вновь переменилось, приобрело какую-то восковую прозрачность, сделались печальнее, приобретя какое-то  светлое, страдальческое выражение.

— В этом мое, пожалуй, главное опасение. Когда отец смотрит на меня, он будто ждет, что я стану здоровой, — он ищет это в моем лице, в моих движениях, и в эти минуты моя вина за болезнь становится почти нестерпимой. — Она замолчала и смотрела, казалось, куда-то сквозь меня, а потом резко перевела острый взгляд — от которого по моей спине пробежал холод — и добавила: — А если не получится, если вдруг вы ошиблись и болезнь вернется... — она замолчала, поджав бледные губы.

— В том нет вашей вины — не позволяйте страху сковать вас и погубить жизнь, которую вы наконец по праву обрели.

— Иногда мне кажется, что у меня нет своей жизни — или меня в ней нет, я в плену болезни. А теперь отец хочет назначить мне жизнь, ту, которую он выбрал для нас обоих, — он часто говорит об этом, развлекает планами, но я к ним совершенно равнодушна. Я готова пожертвовать всем и остаться тут — лишь бы быть там, где вы.

Я взял в свою руку её тонкие дрожащие пальцы. Она улыбнулась, глядя прямо в глаза, — и этот взгляд напомнил тот, что был обращен на меня в тот далекий день на краю крыши. Я почувствовал теплую близость и ощутил всем сердцем пронзительную тоску от расставания с ней.

— Предстоящее прощание с людьми и с местом, к которому вы так привыкли, вызывает тоску — но будем честны, Софи: так никто не должен жить, в этой мрачной атмосфере, в окружении больных людей, во всей этой однообразной белизне. Не стоит думать, что вы готовы пожертвовать всем из-за меня.

— Вам пора вылететь из этой клетки — и не может быть иначе, — сказал я, глядя на голубое безоблачное небо за окном.

— Расскажите, как, — сказала она с грустной улыбкой. — Мне так долго хотелось быть здоровой — но эта перемена сжимает мою душу, и одна лишь мысль о том, чтобы сделать шаг по этому пути, сковывает ужасом, почти лишая меня воли.
— Вы смотрите на предстоящие события совершенно безрадостно. Нужно поверить, — сказал я. — Это лучшее, что могло произойти. Я буду рядом столько, сколько потребуется, — а потом станет легче.

— Ваши опасения напрасны — с каждым днем вы становитесь только сильнее, вы и сами это чувствуете. Теперь никто над вами не властен, вы можете делать все, что только пожелаете. Мне радостно видеть, как вы изменились. — Я посмотрел на ее прекрасное бледное лицо. — Вы постепенно обретете почву под ногами, и вскоре жизнь засияет новой, неведомой вам пока гранью свободы.

— Ваши слова дают мне право думать, что это возможно, — ее очаровательная улыбка говорила, что ей приятна моя забота. — Но я бы не хотела торопиться.

— Мы все к вам привязались и будем с нежностью вспоминать юную прекрасную душу. — Я нежно положил руку ей на плечо. — Вам не нужно ничего особенного делать — дайте себе шанс.

— Вы всегда были так добры ко мне. Я буду думать о вас чаще, чем позволительно. — Она покраснела и опустила глаза. Казалось, она сама не поверила, что осмелилась произнести последние слова, — и они коснулись моего слуха.

— Скоро ваша жизнь наполнится другими людьми — и вы с легкостью отбросите мой образ, печально связанный с болезнью.

— Я справлюсь, просто... все это так для меня неожиданно. Мне нужно немного времени — успокоиться, как-то свыкнуться с мыслью, что я теперь совсем здорова.
Я осторожно взял ее руку и погладил своей теплой ладонью. Потом, взглянув на часы, сказал — насколько возможно легко, будто сдувая тяжелое настроение этой  встречи.

— Более никаких разговоров, вы устали. Скоро придёт сестра — после лекарства вы сможете отдохнуть.

— Нет, нет, я не устала — в вашем присутствии мне хорошо.

— Софи, на сегодня мы закончили, — сказал я, вставая. — Мне нужно продолжить обход.

— О, прошу вас, доктор, побудьте со мной еще немного — мысль о том, что мы скоро расстанемся, мучительна.

— Вы знаете, Софи, ваше общество доставляет мне особую радость — но наше время закончилось, вы должны меня отпустить: меня ждут другие пациенты. Завтра мы продолжим наш разговор — прошу вас, не нужно больше печалиться. Сегодня у вас начинается новая история — вы можете сообщить отцу эту чудесную новость.

— Думаю, вы по праву должны сообщить ему сами — он вернется на днях. — Она посмотрела на меня медленно, точно втягивая в узкую черную глубину. — После того как вы появились в моей жизни, появилась надежда, — сказала Софи, вставая, чтобы проводить меня.

— Ваше выздоровление — лучшая награда для меня.

 Она стояла спиной к окну на фоне жемчужно-оранжевого солнца, поджимая нежно-розовые губы. В выражении ее лица было что-то новое, ускользающее от моего понимания, — и наконец оно приняло страдальчески взволнованный вид, будто она решалась что-то сказать и искала на то силы, одновременно стараясь отдалить сколько возможно эту минуту. Губы ее дрожали — казалось, она боролась со своим нервным трепетом — и изредка взглядывала на меня, и ее чувства невольно сообщались мне.

Через мгновение она тихо подошла очень близко и быстро обняла легкой рукой за шею — я почувствовал тепло ее тела и мягкое, сладкое касание губ, и тут же, точно той же волной, что подтолкнула, отстранила ее назад.

Она стояла неподвижно — казалось, молодое свежее дыхание, распаленное страстью, невольно разгоралось; под сдержанностью скрывался жар, все теми же резкими волнами разливающийся по всему её телу.

— Вы дороги мне с первых дней. — Она посмотрела на меня открытым, решительным и вместе с тем нежным взглядом, и вдруг яркая краска стала выступать на ее лице, слезы смущения заблестели на глазах, губы взволнованно вздрагивали. — Всё, что вы помогли мне пережить в этих стенах, позволило еще глубже укрепить мою привязанность.

— Позвольте любить вас. — Голубые большие глаза наполнялись трепетным светом. — Мне стыдно, что я не могу больше скрывать своих чувств — но мое сердце разрывается от мысли, что скоро мы расстанемся, — продолжала она, решительно глядя мне в глаза и вся пылая багровым румянцем. — Я никогда никому не говорила таких слов. — Трепетно, так чисто и просто признавалась она.

Я взял ее дрожащие руки, чувствуя, как волнительно у неё на душе. Она подняла лицо и робко улыбнулась. Глядя в ее голубые глаза, пристально смотревшие на меня, я чувствовал все то чистое, прекрасное, что в ней происходит.

Ожидание во внимательном взгляде наполняло ее нестерпимым жаром, делая еще красивее — внимательный взор задрожал, зажегся ожиданием. что, точно одинокая волна в неспокойном море,  неустанно бились о пустынный берег надежды.

— В один прекрасный день вы проснетесь и скажете себе, что совсем здоровы, и почувствуете невыразимое счастье — и все возможности свободной жизни! Вы обязательно полюбите того, кто достоин вашей чистоты. — Я видел, как глаза туманятся, как она бледнеет от моих слов. Это было не то, чего она ожидала. Лицо ее сделалось печальным и неподвижным. — Я никогда не осмелюсь обмануть вас — вы дороги мне, Софи.

Она выпрямилась при этих словах и, как будто оробев, подняла голову — удивленная, убрала свою руку и отстранилась. Лицо выражало глубокое отчаяние. На миг в глазах ее мелькнула яркая вспышка — и она быстро опустила взгляд, пряча блеск под густыми ресницами; слезы покатились по бледным щекам. Вдруг она вскипела гордостью — лицо озарилось какой-то внезапной строгостью. Никогда не видел я ее такой — казалось, мысли уносили ее далеко от этой жизни, в какую-то другую, несбыточную, — и она сказала с обидой в голосе, глядя резким, пронизывающим взглядом, от которого мне стало не по себе.

— Но я люблю вас. — Она взяла меня за руку и, не спуская глаз, прямо и смело смотрела, сдерживая дыхание — отыскивая в мыслях, чтобы сказать, и в  ответ услышать совсем другие слова.

— Нет, вы не можете любить меня, Софи. Я знаю — не обманывайтесь: но это не может быть правдой. — Я изо всех сил старался  приглушить колющую боль от моих слов.

— Перестаньте обращаться со мной как с ребенком, — не выдержала Софи. Выражение ее лица заметно изменилось — волнение и детскость исчезли, и выступило холодное, и даже, несколько суровое выражение. Слеза катилась по ее щекам.

— Не пытайтесь уверить меня, что я ошиблась? — говорила она быстро. — Я знаю, я люблю  и умираю от любви к вам? Не хочу я этой жалости и притворства! Вы должны любить меня — разве может все кончиться иначе?

— Не гневайтесь на меня, Софи — после всего, что мы прошли вместе, я испытываю к вам привязанность и нежность, которая непозволительна врачу.

— Ах, прекратите! — вскрикнула Софи. — Почему вы уберегли меня тогда? Лучше бы я умерла!

И ярко, точно молния, поразившая метким ударом сердце, вспомнилось ее тогдашнее лицо, и ее чувства, и слова.

Она мрачно посмотрела на меня из глубины темных глаз и тихо сказала:

— Я для вас только работа. Все притворство — ваши чувства принадлежат другой женщине. Когда вы разговариваете со мной, ваши мысли где-то далеко. В наших встречах всегда, всегда есть она.

Губы ее чуть дрогнули. Она вдруг замерла. Возникла долгая мучительная пауза.

— От вас ничего не ускользает, Софи. — Я постарался улыбнуться, но вышло как-то глупо. — Но это не то, что вам кажется. Я вовсе не хотел отнестись к вам бездушно — вы должны меня извинить, если я обидел вас. Если бы вы знали меня лучше, вы бы и не подумали влюбляться. Ваша юная чистая душа не должна наполняться любовью к такому человеку, как я.

— Я люблю вас, кем бы вы ни были.

 — Софи, это невозможно…

— Не говорите! Пожалуйста, не говорите больше! Ни слова — уйдите! Прошу вас. — Она резко встала и подошла к окну.

Я стоял и смотрел на нее, чувствуя беспомощность. Она вдруг представилась мне чем-то вроде большой прекрасной птицы — такой трепетной, робкой и нежной, что малейшее грубое прикосновение сомнет и оскорбит красоту ее души.

— Прошу вас, Софи — не ускользайте.

Я подошёл и нежно обнял её — как самого близкого друга. Она покорилась. И тут все впечатления разом прихлынули к моему ослабевшему сердцу — я чуть не заплакал, понимая ее боль.

— Я прошу вас, я умоляю, — вдруг совсем другим, искренним и нежным тоном сказала она. — Мне ужасно неловко — это ранит. Уходите. Ни слова больше.

Мы долго молчали. Затем я медленно развернулся и почувствовал, как в окно влетел легкий ветер и, точно сочувствуя ей, стал прогонять меня, подталкивая прочь.

Я хотел еще что-то сказать — и не мог. Она повернулась, и лицо ее приняло странное выражение холодного отчаяния — глаза наполнились слезами, она опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

Я смотрел на ее образ — полный сочувствия — на фоне плотных лучей яркого солнца, пробивающихся сквозь окно в надежде утешить и приласкать своим теплом.

Молодой покалеченный цветок, зажатый в тиски обстоятельств. Но скоро все изменится — она вернется к жизни и распустится. Я закрываю глаза, и в полной тишине мне тошно от собственных слов — я сам в них не верю.Мои разумные, честные, совершенно ей не нужные слова к ее чувствам невольно обернулись болью для нас обоих.

Я почувствовал, что что-то поднимается к горлу, сворачиваясь омерзительным тугим узлом, щиплет нос — я втянул ее сладкий  воздух, и почувствовал как подступают слезы. Я так долго сражался, я почти вытянул ее на свет— и в последний момент упустил. Я виновен в ее слезах, и что-то еще скользнуло в мыслях: я сделал что-то непоправимое, случится какая-то трагическая жестокость.

Я вышел, прикрыв за собой дверь, чувствуя взгляд, провожающий меня. Она осталась одна — со слезами на бледных щеках.

В тишине пустого коридора, в беспокойной, бессвязной толкотне мыслей, я почувствовал, как гадок сам себе.

Готовясь ко встрече с Софи, я допустил ошибку — не мог предположить, что ее чувства окажутся иными, что я не отвечу взаимностью и она не поймет, и этот отказ очень скоро откроется мне во всей своей разрушительной силе.

Я бросил взгляд на больничные карты, сжав зубы до боли, и подошел к следующей двери.