Новый год в Пшави

Автор: Важа-Пшавела

(Рассказ Бежана)
Жил я очень бедно, нуждался, бедствовал. Да разве вы сами не знаете, что такое нищета? Была у меня одна корова да один вол, три курицы и петух — и больше, на моё счастье, ничего под этим небом не числилось. Хотя нет, это ведь тоже богатство: двое детей у меня было — дочка и сын; девочке шесть лет, мальчику четыре, ну и жена.
Хлеба, то есть ячменя, сколько бы ни уродилось, хватало месяца на три. Остальные девять месяцев всё покупал. А на что? Кто бы мне денег дал? Моими деньгами были мои руки: топор, долото, резец и скобель. Вырезал я корыта, подносы-хончи, деревянные миски, тарелки, чаши.
Разносил их из села в село и выменивал на зерно. Цена на деревянную утварь была мерная, на деньги я даже не продавал — моим малышам хлеб был дороже денег: сколько зерна вмещала миска или хонча, столько она и стоила.
К Новому году я вернулся домой. Мои малыши — Шалва и Нэнэ — выбежали навстречу и в один голос закричали: «Папа, наша Черема отелиться хочет, вымя у неё огромное, такое огромное!» Черемой мы звали нашу корову.
— Благословен Господь, благословен, дети мои, — ответил я.
Жена даже слова не проронила. Она как раз сняла кеци с огня, пекла мчади и обрывала края подгоревшей кожицы то там, то здесь. И несколько «кадров судьбы» (праздничных лепешек) уже испекла. Я грел окоченевшие от холода руки и ноги у огня, а хурджин снял и прислонил у изголовья очага.
— И то хорошо, что про дом вспомнил, — промолвила моя женщина недовольным голосом.
— А что толку дома сидеть, горемычные вы мои? Ладно, буду сидеть дома, и посмотрим, что вам само в руки придет.
Жена больше не ответила, повернулась к Ненэ: «Чего рот раззявила, неси астами (кочергу), подай мне!»
Ненэ подала деревянную лопатку — откуда у нас железный астами? Чтобы раззадорить жену и доказать, что не зря я скитался, я сказал ей, когда она засыпала горячей золой лепешки вместе с мчади: «А ну-ка, подавай миску и хончу!» — и сам потянулся к хурджину. Бедные мои дети, как котята, заглядывали мне в глаза. Эх, дети, дети! Дети бедняка… не знаю, каковы они у богатых, а для этих отец и мать — как боги.
— Живее, живее хончу и миску, слышишь, человек!
— Зачем тебе миска и хонча? — спросила жена, и лоб её немного разгладился.
— Твоё какое дело, зачем? — ответил я. — Увидишь.
Жена быстро исполнила просьбу, и я тут же подтащил поближе большой кожаный мешок, в котором стояла вместительная деревянная кадка, полная мёда. В лесу, пока искал деревья для поделок, я нашел дикий рой и забрал мёд.
А на дне кадки лежало оленье мясо — тоже в лесу добыл, на охоте. Налил я детям мёда в деревянную миску, наполнил до краев: «Ешьте, дети, ешьте, доживите до старости так же сладко, лучшего меквле (первого гостя), чем я, вам не найти! Только не ссорьтесь, не сердите меня».
Моя жена, Эва, наконец-то просветлела лицом.
— Что ж ты так много им наливаешь, завтра разве не захочется? Говорят, год завтрашним утром начинается, — промолвила она.
— Ешьте, дети, и на завтра хватит. Подавай миску, и тебе сладости на старость добавлю.
— Мне не надо, — отнекивалась жена, и только когда полночь уже миновала, она заговорила со мной по-человечески. Что её грызло, бедняжку, кроме того, что я задержался? Это была единственная моя вина. Но раз я пришел не с пустыми руками, да к тому же в ту ночь корова отелилась — принесла хорошего, крепкого бычка, — настроение у неё переменилось. Она даже принесла чареку (меру) араки. Три рога подряд я выпил, вверил Господу свою бедную голову, своих неприкаянных жену и детей. Попросил Бога, чтобы наступающий год стал для нас счастливым. Я чувствовал себя счастливым: хоть и встретили меня оборванные, изможденные жена и дети, но, слава Богу, живы — думал я.
Нашел я свою закопченную пандури, подвязал порванные струны и заиграл. Напевал вполголоса, когда жена внесла в дом теленка, завернутого в тряпки и ветошь, и уложила у очага. Тот, еще мокрый, вяло прядал ушами, не мог улежаться на месте, то и дело порывался встать, неуклюже перебирая дрожащими ножками. «Му-у-у!» — замычал он. Мать звал. Мои дети тут же вскочили на ноги. «Мама, Фучина, хороший Фучина!» — кричал мой Ш;;;;. Оба они, Нэнэ и Ш;;;;, обнимали его. Один с одного боку, другой с другого — целовали, ласкали его, а мы с женой ворчали, запрещали — боялись, как бы они не сделали больно теленку. Бедняжкам даже не дали вволю натешиться лаской к нему. Такова беднота. Интересно, те, кто богат и у кого много скота, — их дети так же радуются телятам? Не думаю. Мои маленькие и те чувствовали свою участь, и от этого любовь к теленку возрастала в тысячи раз, выплескиваясь в невыразимую радость.
Рано утром я нарубил мясо для хинкали, а моя Эва приготовила мёд с топленым маслом для меквле…
Было еще совсем раннее утро, когда в дверь что-то забарабанило. Это значило, что кто-то снаружи нас зовет — а звать голосом в Новый год не к добру — это был знак прихода меквле.
Отворил я дверь, вижу — меквле, мой же сосед Рамаз, в мохнатой шапке, надвинутой на глаза, закутанный в овчину.
«Несите лепешку, ну, где она?» — больше он ничего не говорил. Я подал ему домашнюю «лепешку судьбы» — огромный хмиади размером с блюдо, которую он трижды закатил в дом. Я следил за лепешкой — ляжет она лицевой стороной или изнанкой, а Ненэ подбегала и возвращала её меквле. Исполнил меквле обряд, трижды закатил лепешку. Слава Богу, все три раза она легла лицевой стороной! Это был добрый знак.
Вошел он в дом и произнес: «Ступаю ногой, да пребудет с вами милость Божья; нога моя — след ангела». Достал кусочки яблок и каждому из нас пожелал дожить до старости, приговаривая: «Многое вы прибавили, пусть еще больше прибавит вам Бог — Новый год, смена года».
— И тебе того же, вместе с твоими близкими, — отвечали мы нашему дорогому меквле, я и жена; моим малышам было не до церемоний — они ворковали над «Фучиной», не сводя с него глаз. Я тоже угостил своего меквле мёдом с маслом.
В котле уже варились хинкали.
Усадил я меквле на тахту, поставил перед ним скатерть-суфру, миску с мёдом и маслом, хмиади и дамбалхачо (выдержанный творог). Там же, сбоку, стояла чарека с аракой, прикрытая рогом — её неразлучным братом и другом.
Затянули мы песню. На наш шум и «Фучина» изредка откликался — «Му-у-у». Мои малыши только на него и смотрели, про еду и питье забыли, и когда теленок мычал, они заливались смехом, безмерно счастливые. Мать-корова тоже откликалась из хлева, звала дитя — и для них был Новый год. Потом мы с меквле поздравили соседей и спустились в село.
Этот Новый год мне памятен по-особенному. Когда я увидел радость своих детей, услышал их ликование из-за одного-единственного теленка, который прибавился в нашей нищей семье, у меня слезы покатились из глаз. В сердце я твердо решил: кем бы я ни был до сих пор, я должен стать вдесятеро сильнее, чтобы сделать своих бедных жену и детей достойными настоящей жизни. И я действительно так и поступил. Стал работать больше, заработанное берег, к духану (кабаку) больше не приближался.
И сегодня, благословен Господь, у меня всего в достатке: и денег, и хлеба, и скота. Моя семья больше ни в чем не нуждается. Благодарен я тому Новому году. Пусть и тебе Бог не откажет в том, что открывает разум и чувства… — так закончил Бежан свой короткий рассказ.
1909 г.