Пороховский остался один. Слышно было, как шел дождь. Странная игра капель на жестяном выступе за окном. Черные, отвесные нити. Длинные металлические иглы, стучащие в окна, а время от времени плеск огромных черных струй воды по стеклу. Завывание ветра в трубе. Дымно. Сыро. «Скучно! Все это невыразимо скучно. Старые плешивые господа в доминиканских одеяниях из итальянских опер, а их гражданское занятие – перечислять более или менее мутные и неясные прилагательные, не имеющие никакого отношения к жизненным вопросам. Такой господин спит с генеральшей Михельсон, страстно обожает заливную гусиную печенку, курит гавану, пьет “Хеннесси”, но проповедует дематериализацию и одухотворение мяса, лососины и прочей рыбы. Он проповедует духовное усовершенствование, как спасение от ада, а здесь, в адской полусфере своей жизни, разглашает тайну исповеди! Глупо! Скучно! Вообще, все они такие, эти патеры и эти церкви! Какая к небу вопиющая глупость! Чего хотят эти люди? Шайка безграмотных нашла себе прибыльное занятие надоедать другой безграмотной шайке! Лгут себе, чтобы им верили глупцы, что лгут они во имя кого то “свыше”! Только ранги импонируют людям. Все, что идет “сверху”, имеет призвук сверхъестественной миссии, даже если относится к разряду полицейских доносов! Действительно, это недостойно человека!»
Охваченный мизантропическими мыслями о том, что люди зверушки, не имеющие особой ценности, Пороховский, как кот, потянулся в тепле у огня, размышляя, что неплохо было бы дать себе какую нибудь физическую нагрузку! «Оседлать, что ли, Пенелопу и проскакать галопом немножко навстречу дождю». Он встал и подошел к окну. Снаружи с дождем стали смешиваться тяжелые, крупные хлопья мокрого снега.
– Нет смысла в такой дождище мучить Пенелопу!
Он вернулся к своему огромному библиотечному столу, взял в руки литературный ежемесячник «Blitv;as Lampadefor» (1). На первых страницах был напечатан отрывок из первой сцены «Фауста» Гёте.
НОЧЬ
Тесная готическая комната со сводчатым потолком. Фауст без сна сидит в кресле за книгою на откидной подставке.
Фауст
Я богословьем овладел,
Над философией корпел,
Юриспруденцию долбил
И медицину изучил.
Однако я при этом всем
Был и остался дураком.
В магистрах, в докторах хожу
И за нос десять лет вожу
Учеников, как буквоед,
Толкуя так и сяк предмет.
Но знанья это дать не может,
И этот вывод мне сердце гложет (2).
«Архиглупо! Сидят псевдоинтеллектуальные писаки по кофейням, переводят “Фауста” и готовят заговоры! Всю эту шайку интеллектуалов следовало бы разогнать пулеметами!»
По огромной поверхности стола в стиле ренессанс была разбросана масса разнообразных блитванских, блатвийских, хуннских, ингерманландских и нормандских публикаций. Листая указательным пальцем правой руки страницы в вонючей бумажной куче, отдающей типографской краской, Пороховский вытащил из скучной и глупой свалки так называемой «европейской» печати нормандское обозрение, какой то экономический журнал исключительно пропагандистского характера. Перелистывая страницы с однообразными и скучными заголовками, он остановился на статье какого то атлан тидского репортера об экономической ситуации в мире с точки зрения международных норм. По официальным данным разных информационных и торговых фирм автор, экономист по специальности, установил, что в прошлом году в мире было уничтожено 886 000 вагонов пшеницы и 144 000 вагонов риса. В Соединенных Штатах Ceвepной Атлантиды сожжено 6 000 000 свиней и 600 000 коров, в Аргентине 500 000 ягнят, а в Голландии 200 000 дойных коров, вдобавок уничтожено 100 000 вагонов мяса, уже переработанного в консервы. Бразилия утопила 32 000 000 мешков кофе, а Канада заявила, что в этом году будет жечь в топках паровозов исключительно пшеницу.
– Пулеметами перестрелять бы всю эту шайку! Блитва голодает, а Голландия сжигает двести тысяч дойных коров, чтобы удержать на высоком уровне цену своих сыров! А доктор Бонавентура Балтрушайтис полагает, что в этом люциферовом хаосе надо триста тридцать три раза прочитать «Аве Мария» для оздоровления мира!
Он нервно отшвырнул в сторону этот экономический журнал и взял в руки медитерранское издание блитванского полуофициального «L’;cho de Blithouaniae. ;dition Fran;aise, hebdomadaire du Blitv;as Ecos. R;dacteur en chef: F;linis Richard» (3).
Никогда он не любил это «Эхо Блитвании», оно вечно раздражало его своим стилем, дурацкими вывертами и негроидной франкофилией. Тот же Фелинис, и все эти блитванские фелинисы, унылые парижские студенты, транжирящие свои годы по парижским кафе, – единственно чему они научились в Париже, так это употреблять парфюмерию вместо того, чтобы мыть с мылом, и прежде всего те места, о которых Пороховский в своем пехотном Уставе специально распорядился и подчеркнул: мыть с мылом каждое утро под мышками и так далее… Каждый такой парижский студент из Блитвы лакирует ногти, курит, само собой, «мэриленд», покупает духи, носит гамаши, воняет потом и чесноком, а французский язык, конечно, не выучил. С тридцатилетним опозданием приволокли символизм в Блитву и теперь оправдываются тем, что сочиняют сонеты, переводят «Фауста», пишут исследования о «Фаусте» и разворовывают распределительные фонды. Пишут о блитванской политике, переписывая «Le Temps» (4), ослы бестолковые!
«Notre politique karabaltique» (5) в интерпретации Рихарда Фелиниса, эта старая заигранная пластинка, трещащая одно и то же, как полудохлая сорока! Эти кретины всегда опаздывают со своими лозунгами как минимум на два три политических сезона!
Сколько раз он пытался разбудить этих глупцов, и все безрезультатно! От «Notre politique karabaltique» уже более года никакого толку!
D;clarations dе M. Belinis, ministre des Afaf ires ;trang;res blithuaniennes. M. Belinis, ministre dеs Afaf ires ;trang;res а achev;, аux premiers jours d’octobre, la troisi;me аnn;е dе sоn entr;e еn fonctions. Се grand diplomate, d’unе courtoisie et d’un charme exceptionnels, роss;dе un caract;re et unе nature extraordinaireтent vivants et unе intelligence brillante et profonde (6).
Итак, благодарность и глубокий поклон господину министру иностранных дел Белинису. Люди и не знают, что все эти господа делают, чтобы о них так писали. И этот публикационный пипифакс обходится ежегодно в восемьсот шестьдесят три тысячи леев, чтобы господин Фелинис восхищался «блистательной интеллигентностью» господина Белиниса, или наоборот – Белинис «интеллигентностью» Фелиниса. Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку!
Le Pacte blithuo-blathouanien. Quels seront les effets du Pacte? Le Pacte – et sоn but – est d’assurer unе paix permanente, reposant sur unе bаsе positive аu mоуеn de garanties r;ciproques еn се qui concerne les frontiers… (7)
«Они пишут о блитванском пакте и о взаимных гарантиях нерушимости границ? А кто им позволил распространять эти сообщения о блитванском пакте и об уважении границ? Это любопытно… Нет, это настоящий сумасшедший дом! Как можно требовать от меня “лично”, чтобы я “лично” осуществлял контроль за писаниной “Эха Блитвании”! Черт бы побрал, наконец, это “Эхо Блитвании”! Архиглупость!» Он встал и направился к телефону с «Эхом Блитвании» в руке.
– Алло! Командующий у телефона! Дайте мне Министерство иностранных дел! Алло! Командующий. Да! Прошу Белиниса! Нет его? На чаепитии у нормандского посланника? Колоссально! Когда вернется, пусть немедленно позвонит мне!
Он вернулся и продолжил свое нервное занятие.
La politique ferroviaire blithouanienne atteint cette ann;е un stade tr;s important de d;veloppement. Le Rail national avance rapidement vers son But ;nal. La longueur totale de Notre R;seau ferroviaire est de 978 kilom;tres. Lors de la proclamation de la Republique blithouanienne il у avait еn Blithouanie 472 kilom;tres de voies ferr;es. L’Empire aragonohounien avait cr;e се r;seau pendant plus d’un demi si;cle… (8)
Он перевернул страницу. Локомотивы его совсем не интересовали. Он не имел никаких склонностей к профессии стрелочника. На другой странице, посредине огромного восьмиполосного «Эха Блитвании» почти во всю печатную полосу была помещена обрамленная лавровыми ветвями фотография конной статуи, изображающей полковника Пороховского как Победителя на диком могучем скакуне, снимок мастерского творения знаменитого блитванского художника Романа Раевского. Крупным шрифтом антиква через всю страницу был напечатан отрывок из знаменитой речи полковника Пороховского, произнесенной перед легионерами в день празднования первой блитванской Конституции, принятой еще во времена Княжества Блитвы в четырнадцатом столетии.
Quelque nombreaux et puissant que soit l’еnnешi qui attaque, notre foi dans lа d;fense nationale tournera lа victoire de notre c;t;. C’est ainsi qu’il еn а ;t; еt qu’il en sera! (9)
«А эта страница хороша. И прописные буквы антиква великолепно выглядят под этим памятником. И пусть зануды a la Олаф Кнутсон говорят о Раевском, что им заблагорассудится, но Раевский, несомненно, одаренный человек, а этот памятник принадлежит к числу лучших памятников в истории. Сколько вообще было хороших конных статуй? Смешно! Разве этот Марк Аврелий на Капитолии хорош? Это же корова, а не конь, это беременная кобыла, вдобавок кургузая, а Марк Аврелий сидит на капитолийской вздувшейся падали, как хромая баба. Скульптура Романа Раевского мастерская, и хвост каков, разлился под конем, словно бронзовая лава. Пусть лают пигмеи! Тридцать тысяч нормандских туристок взмокнут здесь, в Блитванене, перед этим жеребцом и перед этим всадником! После Падуи (10) Блитванен будет единственным городом в Европе, имеющим бронзу, достойную своего всадника! Браво, Раевский! Лучшей достопримечательности для иностранных туристов мы не могли бы придумать!»
Положив «Эхо Блитвании» на колени, Пороховский откинулся в кресле, как будто для того, чтобы получить обозрение из лучшей перспективы. Любуясь всей красой творения художника, он, как истый знаток, проникся доброжелательностью к «Эxy Блитвании», к Министерству иностранных дел, к господину главному редактору Фелинису и к Блитве вообще. В приятном настроении он закурил сигарету и снова прочитал свою речь, найдя, что она звучит хорошо. C’est ainsi qu’il en а ;t; et qu’il en sera! «Прекрасно! Есть такие фразы, что запоминаются!»
На третьей странице «Эха Блитвании» во второй колонке курсивом под общим заголовком «Мир дипломатии» был напечатан целый ряд информационных сообщений из блитванских дипломатических кругов, неизвестно почему, особенно презираемых Пороховским. Он всегда считал господ в шитых золотом фраках особым видом шимпанзе, которые по стечению обстоятельств играют в этом блитванском театре первые роли, но ни за что не несут ответственности. «Вольно этим шимпанзе скакать с нормандского чаепития на хуннское! Пенсия им обеспечена. Они ничем не рискуют. Им все равно, что выпадет, черное или красное. Они выигрывают всегда!» Однако сегодня вечером, все еще под впечатлением от своего собственного памятника, он был милостиво настроен по отношению к этим шитым золотом фракам.
М. Egon Larsen, nomm; ambassadeur de Blithouanie ; Саlра Саlра, capitale de lа R;publique Cobilienne, а quitt; Londres о; il representait notre pays. Il а ;t; salu; ; lа gare pаr les repr;santants du gouvernement de Grande Normandie et lе personnel de l’ambassade de Blithouanie (11).
«Смотри ка, Ларсен отправился в Кобылию? А зачем? Этот Белинис стопроцентный кретин. Ларсен самый способный, самый европейский из блитванских дипломатов. Этот Ларсен вообще милый человек! Искренний! Без каких либо скрытых мыслей. Из состоятельного дома. Гражданин. Консерватор. Со всей врожденной идиосинкразией по отношению к любому социализму! Не карьерист. И вообще, Ларсен предан блитванскому делу до конца. Пожалуй, было бы всего разумнее произвести небольшую рокировку в этом несчастном Министерстве иностранных дел. Белинис уже давно abeundus (12). А Ларсен? Какая хорошая получилась бы комбинация. У него в лондонском посольстве были великолепные интерьеры, приемы, прислуга, цветы, все – комильфо! Он ненавидит современную мебель и не сноб, как Белинис».
M. Coustodinis, pr;sident de lа commission des Afaf ires ;trang;res ; l’Assembl;e nationale «Sabor Blitvinski», а donn; mardi soir ; l’h;tel «Blithouanie» un banquet еn l’honneur de M.R. Nagel, qui vient d’;tre nоmm; ministre de Blithouanie ; Наlоmреstis, lа capitale hounienne (13).
«И Кустодинис, и он позитивный человек! И Нагель! Все они приятные люди. Есть еще в Блитве народ, с которым можно работать. Еще не все пропало. Есть еще в Блитве настоящие, достойные господа. Рыцарской, старой закалки господа! Встречаются еще в Блитве джентльмены, с которыми можно здороваться за руку со спокойной совестью. А вот, празднуют победу у Плавистока! Браво! Плависток не шутка! Под Плавистоком все, в сущности, и началось! Под Плавистоком и Нильсен еще был человеком! Нет! Нильсен взял Блитво Палатинск! Там с ним уже что то было! Под Плавистоком! Какая то неприятная история! Неважно!»
L’anniversaire de lа victoire de Plavystok. Les rеmеrсiеmеnts de Son Ехсеllеnсе lе Pr;sident du Conseil de lа Guerre…
Le Secr;tariat g;n;ral de lа pr;sidence du Conseil de la Guerre а communiqu; lе 27 novembre аu soir: Son Ехсеllеnсе lе Pr;sident а bien voulu charger l’Agence blithoanique de rеmercier les nombreuses personnes qui lui ont adress; des t;l;grаmmеs ; l’occasion dе l’anniversaire dе lа victoire dе Plavystok (14).
«Ага, и бессмертные прославляют Плависток!»
Lа c;r;monie a l’Асаd;miе des Arts et des Sciences. Une grande r;union а еu lieu lundi lе…; l’Academie des Arts et des Sciences ; l’occasion dе l’anniversaire de lа victoire dе Plavystok. M. Burgwaldsen, conseiller l;giste dе lа Maison du Pr;sident du C.D.L.G…
Lа соmm;mоrаtiоn dе lа victoire а ;t; ouverte раr un discours dе M. Burgwaldsen. L’;minent juriste а d;сlаr; mot роur mot. «Lа souverainet;, l’ind;pendance nationales sont соmmе lа libert; individuelle. De m;m; que l’individu nе saurait vivre dignement sans libert;, dе m;me il est impossible аuх реuрlеs priv;s dе l’ind;pendance de vivre dаns lа dignit;» (15).
«Неглупо сказано! Это сын старого Бургвальдсена. Прелестный мальчик! Открытый, сообразительный, лояльный, прекрасный человек! Вообще, пора бы обновить Бурегард! Надо бы окружить себя новыми людьми! Надо бы ввести в действие новую номенклатуру работников. Ныне Блитва уже не хуннский провинциальный гарнизон, каким она была вчера! Сегодня у нас уже есть своя собственная, европейски образованная интеллигенция. Вот, например, Бургвальдсен!
Разве это не западник, разве это не европейски образованная голова? Или Ларсен? Этот скроен по лондонской мерке, он тем более личность высшего класса! Или Кустодинис! Все они европейцы pаr excellence (16)! Это самые европейские европейцы из лучших европейских представителей высочайшего европейского уровня. Мы печатаем свои собственные медитерранские газеты! Говорим на всех европейских языках! Переводим “Фауста”! Воздвигаем великолепные, соответствующие европейскому уровню памятники, превосходящие все другие памятники в мире! Строим! Конструируем! Одних железных дорог мы построили больше, чем имперские паразиты до нас на нашей земле за целое столетие! Блитванен из маленькой арагонской крепости превратился в большой европейский город! Вырос в три раза! Академию основали! У нас есть своя блитванская наука! Вистуланский должен стать нобелевским лауреатом! Этого требуют интересы Блитвы!»
За спиной Пороховского уже довольно давно мигала красная лампочка одного из телефонных аппаратов на его столе. Развалившись в кресле у камина, он не сразу заметил, как этот яркий красный свет на письменном столе лихорадочно загорается и гаснет, словно сигнализирует издалека об очень важной новости. Кто то из блитванской метели и мглы выходит на связь с Командующим, вдобавок – по линии секретного телефона, который, если вообще оживал, сообщал всегда новости перворазрядного значения. Та красная лампочка на секретном аппарате продолжала лихорадочно зажигаться, как будто в своем глухонемом упорстве совершенно определенно знала, что Командующий находится в своей библиотеке и по всем законам логики рано или поздно должен заметить сигнал таинственной лампочки. В самом деле это моргание не продолжалось и двух минут, как вдруг Пороховский ощутил за спиной, что словно кто то невидимой рукой тронул его правое ухо, и, бросив инстинктивный взгляд на свой письменный стол, заваленный книгами и частной корреспонденцией, к которой уже несколько дней никто не прикасался, он заметил красный сигнал, в уверенности, что опять придется иметь дело с неприятными вестями.
Кто бы это мог быть? Канторович, Керинис, Георгис? Префект Блитванена или кто то из двух других – ни один из них без важных причин не пользуется телефоном с мигающей красной лампочкой. А если бы Пороховский подсчитал все хорошие вести, нашептанные ему этой проклятой красной лампочкой, то едва ли могло бы набраться полсотни. Может быть, арестовали Нильсена?
– Алло!
– Алло! У аппарата Георгис, господин Командующий!
– Да! Прекрасно!
– Но весть отнюдь не прекрасная, господин Командующий!
– Слушаю.
– Раевского убили!
– Да! Дальше!
– Убили Романа Раевского!
– Да! Романа Раевского! Слышу. Кто?
– Мно-ого их, господин Командующий! Все его у-би-ли! Арестован Олаф Кнутсон!
– Опять ты пьян, как свинья! Какого черта?
– Ничего, господин Командующий, в-с-с-с-ё-ё будет хорошо! Только вы не бойтесь ни-чего, Георгис здесь!
– Откуда говоришь?
– Из кабинета Канторовича!
– Немедленно ко мне! Пьяная скотина!
Он нажал на рычаг аппарата, чувствуя, как влажная ладонь прилипла к черной пластмассе телефонной трубки. «Он знал, что новость доброй не будет! Никогда эта проклятущая машинка не сообщала ему ни одной приятной новости. Прав был патер! Люциферова выдумка все эти телефоны! Убили Романа Раевского! Ну, Раевский был в некотором роде шимпанзе! Невелика потеря! Незаменимых нет! А этот неврастеничный слизняк Олаф Кнутсон всегда был ему инстинктивно противен. Ведь как он систематически, постоянно наговаривал на Армстронга. Это Кнутсон первый пустил слух, что Армстронг таскает по свету свою черную обезьяну потому, что, одряхлев, он якобы два года назад в Париже согласился на трансплантацию себе обезьяньих желез своего любимца Джордано Бруно. Вот уродина, богемная, патологическая каналья! Надо было его пристрелить, как собаку. Первое впечатление безошибочно! С первого дня мне был отвратителен этот сгнивший труп под видом человека!»
Позвонил.
В дверях между книг появился Клемент.
– Кофе!
Клемент исчез.
Он закурил свою семидесятую, девяностую, сто пятую «мэриленд жюн» и, сделав первую затяжку, почувствовал, как у него сжимается пищевод. «Отравлен никотином. Опять атмосферное давление. Южный ветер. Сердце. Голова. Все противно». Он швырнул сигарету в огонь и прошелся по комнате. Снова позвонил. Нервно. В дверях появился Клемент.
– Что с кофе?
– Я распорядился, Ваше Превосходительство, прошу вас, сию секунду!
Клемент исчез. Пороховский закурил новую сигарету, ощущая, как все в нем бурлит.
«“Убили Раевского!” А этот кретин ему даже не сообщил ни кто его убил, ни где его убили, ни как его убили. “Арестован Кнутсон”. Почему арестован именно Кнутсон? Этот Георгис вообще слабоумная, бездарная, проспиртованная свинья! Настолько пьян, что даже телефонная трубка смердит перегаром! Стопроцeнтный кретин! Надо дать ему в ленивую задницу такого пинка, чтобы он не остановился вплоть до три тысячи триста тридцать третьей “Аве Мария” этого доминиканского богобоязненного моралиста и тайного агента! Вообще, все эти скоты вокруг него только выкачивают распределительный фонд. Все они только о выгоде помышляют. Банда moral insanity (17)! “Убили Раевского”, а кто его убил и где, об этом он даже не вякнул! Здесь замешана рука Нильсена! И вместо того, чтобы арестовать Нильсена, он играет в карты с Канторовичем! Лакает ром по барам! Повесничает! Но ведь и Канторович еще тот тип! И он давно уже заслужил свою пулю. Единственный, кто еще что то представляет в этой банде, так это Керинис! И он, естественно, единственный, оставленный без внимания. Да где же кофе, тысячу чертей собачьих! В этом Бурегарде ничего не функционирует!»
Нервный звонок. В дверь вошел Клемент.
– Ну что там с черным кофе, Клемент?
– Вот уже несут, Ваша Милость!
Клемент исчез, и в тот же момент снова открылась дверь, и с Клементом вошел неизвестный Пороховскому слуга, держа на левой ладони огромный серебряный поднос с полным сервизом для черного кофе, совершенно излишним. Тут был огромный серебряный кофейник, затем маленький кувшинчик с молоком, покрывшийся росой бокал с водой, сахарница с сахаром, несколько чашечек, несколько щипчиков для сахара, несколько салфеток, несколько серебряных ложечек, короче, целый маленький базар совершенно ненужных глупостей.
У нового слуги, сервировавшего черный кофе на столике близ камина, от волнения дрожали пальцы, и Пороховский с величайшим любопытством посмотрел на белые чулки этого ничтожества, на его дрожащие колени, торчащие из коротких штанов, застегнутых серебряной пряжкой; и то, что этот старый человек в коротких штанах и туфлях, украшенный смешными шнурочками и ленточками, как ряженый, трясется перед ним, словно гимназист на экзамене, привело его в хорошее настроение. Человек был награжден несколькими блитванскими орденами, среди прочих и медалью за боевые заслуги под Плавистоком на узкой серебристо голубой ленточке.
– Откуда этот взялся? – спросил он Клемента, когда новый слуга ушел.
– Служил в Легионе, Ваша Милость. Он при дворе уже два года. Раньше состоял при госпоже Ее Превосходительстве, но там у него была какая-то авантюрка с одной горничной. Он переведен с согласия господина майора Георгиса.
– Так! Был в Легионе? А под чьим командованием?
– Подполковника Нильсена!
– Вот как?
Пороховский махнул рукой, и Клемент исчез.
«Единственное, что он требовал от своих слуг, – исчезать в один миг, как те человечки в окошечках маленьких барометров, которые моментально прячутся перед дождем. То, например, что он лично пьет кофе без сахара, но ему вечно подают сахарницу, или что он вообще в принципе не пьет кофе с молоком, а эта банда не замечает этого вот уже девятый гoд, или что он, например, пьет кофе совершенно один, а они ему приносят этих стекляшек на целое кафе, или что он вообще не пьет воду, а они ему досаждают этими дурацкими бокалами, все это не настолько выводило его из себя, как необходимость трижды звонить, чтобы ему, наконец, принесли черный кофе, или то, что его собственные слуги все еще не научились становиться, по возможности, невидимыми.
Человек не в состоянии навести порядок в своем собственном доме, а хочет изменить Блитву, Европу, даже всю Вселенную, как говорит патер! Так этот новый тип служил у Нильсена в Легионе? Интересно! А потом был зачислен в штат обслуживающего персонала с одобрения Георгиса! Это более чем интересно! А теперь он включен в число моих личных слуг, и у него в итоге от страха или от нечистой совести дрожат пальцы и колени пляшут в штанах! А господин Нильсен живет себе на улице Променад, и об этом господин майор Георгис, естественно, даже понятия не имеет! Он его, разумеется, разыскивает в Блатвии. Идиот!»
Выпив залпом до дна одну за другой две чашечки черного, обжигающего кофе, Пороховский ощутил горячую струю, стекающую вниз по пищеводу, и, прочистив горло горечью кофеина, перестал чувствовать во рту жжение дыма и поэтому снова закурил свою сто вторую «мэриленд жюн», снова прошелся по залу от камина до глобуса по замкнутому кругу.
«Люди убивают друг друга, жгут в топках паровозов кофе, течет кровь, Богородица Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою, благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего, Иисус, что кровью истекал за нас…»
Георгис.
Георгис, совершенно белый, без кровинки в лице. Майор Георгис с висящей, как плеть, левой рукой, вестник смерти и беды. Майор Георгис, пьяница и кретин, рыскающий за Нильсеном по Блатвии, в то время как Нильсен сидит у него в Блитванене и палит по президенту Республики, словно по какой то глиняной кукле в ярмарочном тире.
«Вот эта свинья балансирует там возле регентского кресла, эта скотина едва держится на ногах. Этот поросенок еще наблюет здесь передо мной».
– Итак, в чем дело? Говори! Я, что ли, к тебе пришел, или ты ко мне с докладом!
– Убили его! Убили Романа Раевского, – промямлил Георгис, уставившись бессмысленным взглядом в огонь и шаря в своем левом кармане правой рукой в попытках достать пачку сигарет. Было видно, что он занят исключительно тем, как бы вытащить из своего левого кармана эту проклятую пачку, и было совершенно непонятно, как же так получилось, что она переселилась в левый карман. Нащупав наконец заколдованную, несчастную сигарету и вытащив ее со дна глубокого кармана измятой и полностью раздавленной, майор Георгис как положено лизнул ее, и, неловко щелкнув своей спиртовой зажигалкой, пыхнул наконец первым клубом дыма, явно довольный тем, что после всех этих мудреных препятствий ему все таки удалось совладать с материей и победить ее в образе зажженной сигареты.
Наблюдая за этой пьяной свиньей, Пороховский чувствовал, как теряет власть над своими нервами и как в нем растет дикая, неодолимая потребность схватить эту обезьяну и швырнуть прямо в пылающий камин. «Эта скотина рано или поздно сдохнет, как паршивый пес под забором, и пора бы его уже прибить. Как можно скорее. Пьяная скотина, вонючая, рыгающая кишка! Сандерсен, Мужиковский, Кавалерский, Енсен – все эти уголовные скандалы свалил ему на плечи именно этот вонючий пьяница, стоящий перед ним, эта горилла, всегда оставляющая за собой в каждом таком деле свои обезьяньи следы! Вот и этот последний скандал у Доминика, когда он со своими вараввами вместо этого истеричного взломщика перебил кучу фарфора, а Нильсен улизнул от него, это как пить дать, потому что Нильсен не фарфоровая тарелка у Доминика, он знает, чего хочет. Эта рафинированная бестия сидит тут под Бурегардом на улице Променад и организует один заговор за другим, а этот со своей нимфоманкой Михельсон гоняется за ним по Блатвии. Все, что он умеет, так это устраивать людей Нильсена в штат прислуги Пороховского! Да, быть глупым любой ценой, это он умеет!»
– Так в чем дело, говори! Чтоб тебя покарала Матерь Божья Остробрамска и Ченстоховска, открой же, наконец, свой проспиртованный рот!
– У-б-б-би-ли Ро-ма-на Ра-ев-ско-го!
– Так! Убили Романа Раевского! Я уже слышал три тысячи триста тридцать три раза, что его убили, но кто его убил?
– Кнут-т-сон, О-лаф Кнут-сон.
Вытащив изо рта свою драгоценную сигарету, майор Георгис уставился в серебристо кровавый разгоревшийся огонек табака между своими двумя пальцами и, подняв дымящуюся сигарету на уровень глаз, принялся разглядывать ее как странное, таинственное явление природы. «Между пальцами пламенеет что то красное, дымится, горит крохотный костер, этот маленький никотинный вулкан дымится, источает тепло, как печная труба уютной избушки, мерцает, как ночной костер в лесу; перестрелка была жестокой, и снова будут стрелять, бои продолжаются, но мы разожгли хороший костер на привале и печем блитванскую картошку. Вот только еще выпьем по рюмке крепкого…»
В плену своих мыслей Георгис, покачиваясь, двинулся к столику с бутылками различных напитков, намереваясь подкрепиться бокалом ямайского рома. Пороховский, увидев, что Георгис зашагал к бутылкам, вздрогнул, словно от удара током, чувствуя, как из него пышет странное пламя глубокого, справедливого гнева и как что то неодолимо устремляет его к этому пьяному идиоту, пробуждая мрачный и загадочно глубокий инстинкт крови, охватывающий плоть человеческую в такие минуты, словно вихрь, увлекающий мусор.
В два мягких, леопардовых, командирских шага раскоряченными ногами, как обычно ходят кавалеристы в сапогах по ковру, тихо бренча шпорами, Пороховский очутился перед Георгисом лицом к лицу. Приблизившись вплотную к пьяной, налитой кровью роже, от которой разило ромом, луком и чесночными колбасками, он необычайно резким, просто молниеносным движением (со скоростью просто фантастической, подобно тому, как укротители диких зверей выхватывают свои самопалы при опасности угодить в львиную пасть) вырвал изо рта майора Георгиса горящую сигарету и гадливым жестом загасил ее о его левую щеку, пониже левого глаза, так что сигарета маленьким фейерверком горящих искр рассыпалась по щеке.
– Господин майор, перед Командующим не курят! Извольте стоять как положено, вы меня поняли? Garde ; vous! (18)
– Но, прошу тебя… – все еще погруженный с головой в алкоголь, Георгис хотел правой рукой стряхнуть с себя гарь, пепел и крошево табака, потому что щека под левым глазом была крепко обожжена, и он чувствовал жжение спекшейся кожи.
– Молчать! Еще слово, и я прикажу тебя связать и бросить в этот огонь! Ты что, с ума сошел? Свинья! Garde ; vous!
Еще удерживаясь на уцелевшем крохотном островке трезвого ума, еще не захлебнувшись окончательно в алкоголе, Георгис, как пес, понял, что тут не до шуток, и с безропотностью заведенной куклы застыл, как положено по уставу, бледный, измазанный сажей от погашенной сигареты, как будто он вылез из печной трубы.
– Утрись, пьяная свинья! – с искренней гадливостью рявкнул Пороховский на это маскарадное чучело перед собой и, в бешенстве схватив со столика (где все еще стоял огромный сервиз для черного кофе на серебряном подносе) салфетку, сам принялся грубо и нервно стирать с лица пьяного следы копоти от ожога.
Приняв эти действия Командующего как обнадеживающий знак, обещающий пощаду, Георгис наклонился к Пороховскому и, дотянувшись до скомканной салфетки, схватил ее, а заодно и руку Командующего и, поднеся ее к своим слюнявым, пьяным губам, стал ее целовать взволнованно и страстно, а из глаз его брызнули слезы, болезненные, собачьи, безумные:
– Прости меня, прошу тебя, как Бога тебя прошу, прости меня!
– Ты пьян как свинья, на, вот тебе черный кофе, лакай, скотина! – Пороховский с отвращением высвободился и так нервозно бросился к столику, чтобы другой салфеткой стереть со своей руки слюну этого слезливого кретина, что неосторожным движением опрокинул серебряный кувшинчик с черным кофе, и теплый, пахучий мокко разлился по всему столу, и было слышно, как с полированной поверхности столика кофе тонкой струйкой стекает на паркет, словно дождевая вода из маленького продырявленного желоба.
Пороховский позвонил.
В дверях возник Клемент.
– Мы пролили кофе, Клемент! Новый кофе для господина майора! Слушайте, Клемент, скажите им, пожалуйста, я прошу только кофе, причем без сахара, и если мне еще хоть раз подадут этот проклятый кофе в кувшине, с сахаром и со всем этим обезьяньим цирком в придачу, то пусть лучше мне больше ничего никогда не подают! А этого идиота из эскадрона господина подполковника Нильсена я не желаю больше видеть! Пусть его отправят ко всем чертям!
– Ну что, что ты уставился на меня, как деревянная Мадонна! – в припадке бешенства снова заорал Пороховский на Георгиса, когда Клемент исчез, молча унося с собой весь этот несчастный сервиз с пролитым кофе.
– Этот господин подполковник Нильсен организует покушения и заговоры, убивает у нас под носом лучших людей, а ты присылаешь его ставленников меня обслуживать! Ну, пролай же, наконец! Кто кого убил?
– Кнутсон убил Раевского – собрал господин майор все свои последние силы, как это делают боксеры, когда по звуку гонга встают на последний paунд. «У нас раздроблена нижняя челюсть, но нам еще не досчитали до девяти, Георгис!»
– Обстоятельства нам не известны, свидетелей не было, а на месте преступления арестован только Кнутсон. Бросил бомбу в студии перед вашим памятником и остался жив под развалинами! Он совершенно не пострадал, ни одной царапины, пожарники его вытащили из под обломков. Признался в совершённом. Бросил бомбу по собственной инициативе! А я добрался до префектуры, когда его допрашивали! Это все, что мне известно! Прошу вас! Телефон, господин Командующий! Пожалуйста!
Поскольку Пороховский стоял спиной к своему письменному столу, укрощенный майор Георгис, протрезвевший от страха, с тихой услужливостью, граничащей с ужасом, обратил его внимание на мигание красной лампочки на секретном аппарате. Ожог под левым глазом напоминал о себе болезненным покалыванием, словно рана. Казалось, уже воспалилась образовавшаяся на щеке короста, и у него появилось желание содрать ее ногтем. Он притрагивался к раненому месту носовым платком, словно припудриваясь после бритья.
Пороховский направился к телефону усталой походкой, как будто ему скучно слушать какие то новые неприятные известия. В дверях появился Клемент с черным кофе для господина майора и с двумя фланелевыми тряпками для той дегтярного цвета лужи кофе, что разлилась по полу. Он принес мокко для одной персоны, в маленьком сосуде, без сервиза, предельно просто, как в кафе, без сахара, без всего, горький кофе для одной персоны. Совсем скромно. По пуритански. По Высочайшему Распоряжению. Однако майор Георгис любил только мокко с минимум тремя кусками сахара.
– Где сахар, Клемент?
– Алло! Что? Так? Ну, это гениально с вашей стороны, Канторович! Дa! Иного я от вас никогда и не ожидал! Вы величайшая корова из всех коров на свете! Вы мне за это лично ответите! Немедленно прибыть ко мне! Идиот!
Прислушиваясь, как Пороховский рычит по телефону, Клемент, целиком занятый вытиранием черного кофе на полу, немым движением руки с фланелевой тряпкой указал на своего хозяина, и этот жест примерно означал следующее: «Здесь сегодня подают только горький кофе, а если хочешь сладкий, обращайся по поводу своего сахара к Командующему лично!» Учтиво поклонившись господину майору, он так же учтиво и исчез.
Пороховский прошелся по комнате, а Георгис жадно выпил горький черный кофе, искренне мечтая о сахаре, а также о том, чтобы как можно скорее усилием воли заставить себя протрезветь.
«Похоже, ветер усиливается! Сейчас все люди нужны на палубе! Был бы сахар, он бы скорее протрезвел, но уж таковы дела, идем бейдевинд, море вздымается, все качается – и камин, и библиотека, и Бурегард, все опасно кренится, все плывет на всех парах в ночи, а Командующий нервно прохаживается по мостику, взад вперед, что то ему сообщили из машинного отделения, что то происходит под палубой! Только цыц, Георгис, ни одного глупого слова. Сразу же пожалел Командующий о той глупости, а я сам, в сущности, его спровоцировал! Он имел право! Перед Командующим стоят смирно, за Командующего умирают!»
Вытянувшись у камина, как метла, Георгис молча провожал глазами Командующего, следя за каждым его шагом своим собачьим взором и замирая в восковой позе классического garde ; vous, как будто собираясь сказать: «Господин Командующий, я слежу за вами взглядом, я готов по первому вашему знаку броситься в окно!»
Только сейчас речь о прыжке в окно не майора Георгиса, а Олафа Кнутсона, которого майор Георгис несколько минут назад зверски замучил и выбросил в окно. Сейчас он панически боится и не решается признаться в этом Командующему, так как уже по пути в Бурегард через густую пелену бешенства к нему прорвалось прозрение, что это убийство может помешать правильному ведению следствия. Все, что в нем было от бурегардской логики, заставило его зверски терзать Олафа Кнутсона, а теперь, во имя той же самой логики, его за это, пожалуй, могут и покарать. «Кто тут разберется? Олаф Кнут сон – его он замучил и выбросил в окно, будучи убежден, что эта банда замышляет убийство Командующего. Выбросил его в окно кабинета Канторовича в префектуре несколько минут назад. И случилось это тогда, когда Канторович лично вел допрос, а Олаф Кнутсон еще не подписал протокол. Ни одного слова не подписал Кнутсон, а он его выбросил в окно. А во всем виноваты эти штатские кретины в полиции, которые, естественно, понятия не имеют, как составлять протоколы на таких, как Олаф Кнутсон, схваченных с поличным. Это же юристы, это не люди!»
«Богородице, благодатная Марие, Господь с Тобою и благословен плод чрева Твоего! Раевский мертв, бомба взорвалась в студии, а Олаф Кнутсон выскочил в окно, все остались с пустыми руками, а Нильсен живет на улице Променад у старухи Галлен и еще не арестован».
– Алло! Это Командующий! Дайте мне Министерство внутренних дел! Алло! Говорит Командующий! Привет! Да, да, да, мне все известно. Слушайте, Хансен! Где Рейкьявинис? И он на чаепитии? Что это за проклятое нормандское чаепитие? Вся Блитва собралась на чаепитие в нормандском посольстве! Хорошо! Слушайте меня, Хансен! Если Ааге Кохлинис в здании, пусть мне срочно позвонит! Скажите ему, что я назначил его префектом! Да! А Рейкьявинису, когда он вернется, сообщите следующее: Командующий приказал вам немедленно подать в отставку! Командующий приказал вам сгинуть на вечные времена, аминь!
Пороховский опустил трубку и тут же снова поднял.
– Алло! Говорит Командующий. Кто у аппарата? А, это вы, Енсен? А где госпожа Михельсон? Все еще в отпуске? Енсен, а Бургвальдсен в здании? Пусть мне срочно позвонит! Дайте мне секретный номер кабинета Председателя правительства! Алло! Говорит Командующий! Добрый вечер! Слушайте, господин председатель! Рейкьявинис подал в отставку, вы ее приняли и предложили назначить Бургвальдсена. Я приказал Рейкьявинису, который этого еще не знает, – его оповестят – вручить вам прошение об отставке. Он на чаепитии в нормандском посольстве. Назначьте министром внутренних дел Бургвальдсена! Что?? Вы, председатель моего кабинета, не знаете, кто такой Бургвальдсен?! Ну как же, как же! Бургвальдсена старшего, восьмидесятитрехлетнего старика, я назначу министром в подобной ситуации! Прекрасная логика, достойная такой обезьяны, как вы! Доктор Бургвальдсен, юридический советник Моего Дома! Да! Это Бургвальдсенмладший! Да! Да! Это тот молодой господин доктор, который играет со мной в шахматы! Декреты должны быть подписаны сейчас же. Решение вступает в силу немедленно. До свидания!
Вернувшись от стола к камину, Пороховский остановился у кресла с лежавшим на нем «Эхом Блитвании», на раскрытой странице которого победоносно доминировало изображение конной статуи, полковник Пороховский на огромном жеребце, шедевр скульптора Раевского. «Раевский мертв, да и памятника больше нет». После довольно продолжительной и томительной паузы Пороховский бросил неуверенный, почти растерянный взгляд на Георгиса. Майор все еще стоял у камина в неподвижной, застывшей, глупой позе дисциплинированного солдата, которому его Командующий приказал стоять garde ; vous, и он так и застыл в положении garde ; vous, и будет стоять garde ; vous, пока не умрет или пока Командующий не прикажет отставить это пожизненное garde ; vous.
– Ну, так что же, господин майор? Вы уже соизволили возвратиться из своего отпуска на Ямайке в нашу прозаическую блитванскую действительность?
– Простите меня, господин Командующий! Вот, – Георгис показал на свою мертвую руку, – вот, руку я пожертвовал за вас, а изволите приказать прыгнуть в окно, так я и прыгну, честное слово!
– Не понимаю, что со всеми вами стряслось сегодня? Все хотят прыгать в окно! Было бы лучше не напиваться «Ямайкой»! Тогда бы тот не выпрыгнул в окно! Идиотская банда пьяниц, всех бы вас под пулеметы! – взорвался снова Пороховский.
По лицу Георгиса пробежала легкая тень нескрываемой, искренней грусти. Глаза у него потемнели, как у собаки, упустившей куропатку. «Так все хорошо обернулось, и салфеткой погладил его Командующий, и угостил его вполне добродушным упреком, а сейчас все опять возвращается к началу».
Делая вид, что ничего не знает, Георгис с показным наивным беспокойством спросил:
– Кто выпрыгнул в окно?
– Кто? Кнутсон прыгнул в окно! Олаф Кнутсон! И ни одного слова не подписал! Да! Вот так вот! А кто поставил Канторовича префектом? Господин мaйop Георгис! А кто позволил Нильсену сбежать? Господин майор Георгис! А кто не знает, что господин Нильсен живет на улице Променад, 5а? Господин майор Георгис! А кто не знает, что госпожа Михельсон двойной агент – и наш, и их? Господин майор Георгис! А кто подбрасывает в мою личную обслугу агентов Нильсена? Господин мaйop Георгис! А кто лично ответственен за дела Мужиковского и Кавалерского? Господин майор Георгис! А кто постоянно пьян как сапожник, кто целыми днями хлещет «Ямайку», кто позволяет таким придуркам, как Кнутсон, прыгать в окошки?!
– Пардон, господин Командующий, пожалуйста, телефон!
На столе мигала зеленая лампочка. Значит, это Секретариат Командующего.
– Да! Рейкьявинис? Я вас не вызывал. Вы были министром, а сейчас уже нет! Да. Да. Вы в отставке. Поинтересуйтесь в Кабинете Председателя правительства. Там ваша отставка принята! Да! Это не мое дело! Нет, прошу вас…
Опустив трубку, он тут же ее поднял.
– Енсен, прошу вас! Если еще кто то позвонит мне, кого я не вызывал, ничего хорошего не ждите! Найдите майора Кериниса, пусть явится немедленно.
Позвонил в комнату личного адъютанта. В тот же момент в дверях библиотеки появился в красных штанах и светлосиней уланке первого полка блитванской легкой кавалерии имени полковника Пороховского ротмистр Сигурд Флеминг, стройный, русоволосый, очень красивый юноша.
– К вашим услугам, Ваше Превосходительство! – звякнул шпорами ротмистр Флеминг-Сандерсен.
Пороховский взглянул на него исподлобья с мрачным недоверием. «Это один из тех Флеминг-Сандерсенов, у которых бунтарство в крови».
– Слушайте, Флеминг! Через адъютантскую канцелярию уведомляется о приходе доктора Бургвальдсена, префекта Канторовича и доктора Ааге Кохлиниса! И никого больше чтобы не было! Если запросится министр Рейкьявинис, доложите ему, что я распорядился не принимать его, потому что не желаю его видеть! Так и скажите!
– Есть, Ваше Превосходительство! Господин доктор Канторович уже ожидает в прихожей.
Ротмистр Флеминг-Сандерсен отвесил глубокий поклон и, звякнув шпорами, скрылся за портьерой. В следующую секунду в комнату вошел префект полиции доктор Канторович.
– Итак, прошу вас, в двух словах изложите фактическую сторону дела, прошу!
– Фактическая сторона, Ваше Превосходительство, – начал Канторович свой монолог столь приглушенно, что, казалось, на второй фразе он заплачет от волнения, – фактическая сторона очень скудная. Взрыв произошел в семь часов и тридцать три минуты. Студию маэстро Раевского разнесло вдребезги вместе со всем инвентарем и со статуей. На момент взрыва в студии находился маэстро Раевский, один из его мастеров по отливке из гипса, некий Вилкинс, и Олаф Кнутсон, согласно его собственному заявлению. Маэстро Раевского я вытащил из под обломков лично, совместно с отрядом пожарников около девяти часов и трех минут, он был полностью изуродован. В его руке была зажата чековая книжка банка Rogger Brothers et Comp. Его собственной рукой был выписан чек на 1000 долларов цифрами, потому что, по всей вероятности, взрыв произошел именно в тот момент, когда покойный маэстро стал собственноручно заполнять чек словами «тысяча долларов». Взрыв изуродовал маэстро Раевского до неузнаваемости, превратив в кровавое месиво. Похоже, что взрывная волна завалила его мокрой глиной от памятника, и эта масса обрушилась на несчастного всей своей, так сказать, элементарной силой, и он оказался буквально сплющенным под глиняным крупом колоссального коня со всадником. Олаф Кнутсон остался жив, кажется, совершенно случайно. Взрывом его отбросило в вестибюль, своего рода стеклянный атриум перед студией маэстро Раевского, и кроме шока Олаф Кнутсон не получил никаких травм. Он по собственной инициативе сдался мне как префекту и добровольно признался в том, что бросил бомбу. Мотивы, так он сказал, абсолютно частного характера. Никаких других признаний он не захотел сделать.
– Ну, хорошо, префект, а вы его не спрашивали, откуда у него взрывчатка?
– Взрывчатка была у самого маэстро Раевского, и этот динамит его собственность. Данное заявление подтвердил и второй мастер по литью, фамилия его Шаулис. Его я, естественно, задержал и допросил. Шаулис утверждает даже, что может привести в доказательство факты: дело в том, что когда они в прошлом году ездили с маэстро Раевским на блатвийскую границу близ Вайда Хуннена (где Раевский изучал местность для устройства каменоломни), тогда они захватили с собой довольно много взрывчатки, столько, что целых три недели глушили в реках форель и стерлядь. У погибшего Вилкинса, тоже мастера по отливке, я произвел обыск, но ничего подозрительного не смог обнаружить. Судя по всему, пострадал абсолютно невинный человек. Женат, отец троих несчастных детишек. Служил в Легионе и имеет «Blithuania Restituta» за боевые заслуги.
– Ну, хорошо, Канторович, хорошо, но как вы могли допустить, чтобы Кнутсон, главный свидетель этого абсолютно неясного дела, у вас выпрыгнул, чтобы этот идиот, как рыбка, ускользнул от следствия? Без подписей, без протокола.
– У меня не было, Ваше Превосходительство, поверьте мне, совершенно никаких причин быть особенно настороже. О взрыве мне доложили пять минут спустя, и я сразу же помчался на место происшествия, так что у дома Раевского был не позднее восьмой или девятой минуты после катастрофы. В результате необычайно сильного взрыва в самой вилле произошло короткое замыкание, и я с пожарниками работал при свете пожарных факелов. Среди хаоса нагроможденных обломков, когда у всех нас не было еще абсолютно никакого представления о катастрофе, ко мне подошел один детектив и доложил, что меня разыскивает какой то господин. Это был Кнутсон. Абсолютно спокойный, да, поразительно собранный, он мне представился (так как лично я его не знал) и как будто совершенно равнодушно заявил мне, что это он взорвал динамитом мастерскую. И Раевского. И памятник. И себя. Но ему не совсем ясно, как так случилось, что он остался в живых.
Я подумал, что он свихнулся от шока. В первый момент я оставил его там, в этом атриуме под наблюдением. С непокрытой головой, без плаща, этот человек меланхолично уставился в землю и не пожелал даже сигарету закурить, даже стакан воды выпить. Ничего. С ним я возвратился на своей машине в префектуру в сопровождении четырех агентов; во время поездки, на лестнице, когда поднимались в мой кабинет, в ходе беседы он был предельно собранным, рассуждал логично, последовательно, хотя казался равнодушным, но, вне всякого сомнения, спокойным. Он давал показания доктору Рондасу для протокола так же спокойно и уравновешенно, и здесь он повторил все, что заявил на месте катастрофы. «Бомбу бросил по личным, субъективным причинам и не имеет решительно никаких политических мотивов, и так далее, и так далее». И вот я встал, намереваясь добавить в протокол одну его фразу (а речь шла о мотивах действий), – он настаивал на сохранении его формулировки, что намерение убить маэстро Раевского созревало в нем уже десять пятнадцать лет и что этот его акт не имеет никакой связи с избранием маэстро Раевского президентом Республики, которое он лично никак не одобрял ни по способу проведения, ни по действительному значению этого акта, поскольку, стало быть, здесь можно было усмотреть возможный политический мотив, что он не отрицал, но точно так же и не хотел его признавать, – я, следовательно, встал и пошел к доктору Рондасу, сидевшему за маленьким столом с пишущей машинкой, чтобы дополнить его комментарий, и в ту же секунду этот человек сорвался с места, бросился через двойные рамы закрытого окна моего кабинета и исчез, сопровождаемый звоном стекла. Он неподвижно лежал на улице перед префектурой, на асфальте, череп у него был расколот, как кокосовый орех, мозг брызнул на тротуар, а позвоночник был сломан в трех местах. Он грохнулся на голову, как ныряльщик, прыгнувший через барьер в воду.
– Хорош прыжок через барьер в воду, Канторович! А вот завтра вся блатвийская, хуннская, кобылянская, курляндская и прочая европейская печать сообщит своим читателям новейшую блитванскую сенсацию, что я, полковник Пороховский, снова выбросил в окно, на улицу, одного интеллектуала, идеалиста, борца за гуманистические идеалы, и для меня этот ваш пресловутый прыжок через барьер никакое не доказательство, опровергающее эти утверждения! Все то, что вы тут мне отбарабанили, просто сентиментальная сказочка для старых барышень, но не для меня, Канторович!
На столе мигала зеленая лампочка. Секретариат.
– Да, Керинис! Вы мне нужны! Немедленно!
– Да, да, – Пороховский возвратился от стола к префeктy Канторовичу, – дорогой мой господин доктор, ваши свидетельские показания перед высокоморальным европейским общественным мнением – просто лай кровавого блитванского наемного пса, и было бы лучше, если бы вы это осознали с самого начала! Для меня, вне всякого сомнения, ясно, однако, что здесь речь идет о сугубо политическом покушении, приказ об исполнении исходил из мрачных глубин настоящего заговора! Какие еще пятнадцатилетние субъективные мотивы личной ненависти? Я этого господина Олафа Кнутсона знал лично, так же как и Раевского! Это политическое покушение, у террориста все характерные признаки мании величия, болезненной демонстративности! Это дело рук господ злоумышленников мегаломанов a la Нильсен, которые воображают, что представляют народ, а на самом деле они уголовники, за которыми не стоит никто!
– Ну, хорошо, Ваше Превосходительство, тогда объясните мне, почему этот человек по собственной инициативе объявил себя террористом? Никто из нас на месте происшествия и понятия не имел, что он присутствовал здесь, в этом убеждало еще и то, что он остался в живых, а если бы мы установили его действительное местонахождение в студии в момент взрыва, он все еще мог бы свалить вину на того второго мастера по отливке бронзы или гипса, на того рабочего Вилкинса, погибшего вместе с маэстро Раевским! При всем уважении к вашей гипотезе, Ваше Превосходительство, я по первому его слову понял, что речь здесь идет о невменяемом выпаде типичнейшего психопата!
– Я уже видел в своей жизни массу дураков, Канторович, но такого идиота, как вы, до сих пор не имел чести встретить! Значит, всякий террорист, если он пережил свою жертву, уже только поэтому вне всякого подозрения? Только потому, что пережил свою жертву? Архиглупо!
Пороховский совершенно безнадежно позвонил адъютанту. В дверях появился ротмистр Флеминг-Сандерсен.
– Господа прибыли, Флеминг?
– Так точно, Ваше Превосходительство!
– Проси!
В дверях адъютантской канцелярии появились фигуры нового министра, господина доктора Бургвальдсена-младшего, и нового префекта блитваненской полиции господина доктора Ааге Кохлиниса.
– Проходите, господа, добрый вечер, – подошел к ним Пороховский по-китайски холодно, учтиво и, мрачно, на почтительном расстоянии протянув обоим руку, указал на майора Георгиса и доктора Канторовича таким, казалось, усталым жестом, который должен был означать примерно следующее: вот, я треплю себе нервы с этими кретинами и жду от вас новых идей, новых предложений, новых планов, одним словом, интеллектуальной и моральной поддержки. Чтобы дать понять Канторовичу, что тот буквально провалился в оркестровую яму, упал глубоко во тьму немилости, возможно, даже окончательно, неизбежно и безвозвратно, Пороховский движением своего подбородка представил провалившемуся шефу полиции и одного, и второго посетителя в их новых ролях как высокопоставленных государственных чиновников.
– Господин доктор Бургвальдсен, министр внутренних дел. А господин доктор Ааге Кохлинис будет так любезен принять от вас ваши обязанности по префектуре, Канторович!
Все это звучало как приказ Командующего своим офицерам. Все застыли в уставной стойке garde ; vous, руки по швам, пятки вместе, носки врозь. В наступившей тишине все замерло, кроме встревоженных ресниц на человеческих веках и языка пламени в камине, весело плясавшего туда сюда в своей пунцовой парчовой шапочке арлекина, абсолютно безразличного к добру и злу, как и положено божественному, возвышенному огню. Именно в этот момент, в минуту глубокой, гробовой тишины, через личную дверь Командующего (ведущую в его личные жилые апартаменты) в библиотеку вошел майор Керинис. Молча поклонившись и окинув всех осторожным взглядом, который объяснил ему все, майор Керинис остался на месте в двух трех шагах перед заставленной книгами нишей и точно так же, как прочие, застыл в неподвижной позе garde ; vous, готовый стоять статистом, не шелохнувшись до нового взмаха палочки господина дирижера.
Будто гипнотизируя всех присутствующих господ своими разведенными в стороны руками, Командующий Пороховский жестом, каким птичник собирает разбежавшихся по сторонам индюков, привлек поближе к себе всех господ советников, высокопоставленных сановников, ближайших, так сказать, соратников в великом деле блитванского освобождения и своим теплым, светлым баритоном попытался объяснить пришедшим в двух трех словах, в чем состоит спор между ним и префектом полиции господином Канторовичем.
– Так вот, господа, дело в следующем! У меня с господином префектом возникли расхождения по поводу того, является ли дело Олафа Кнутсона политически направленным актом, которому присущи все признаки политического покушения, или это дело неуравновешенного неврастеника, затаившегося сумасшедшего, дело, возникшее исключительно из субъективных побуждений, то есть патологическое. Вы знаете, господа, что я с первого дня был принципиальным и последовательным демократом и что моим непоколебимым принципом с самого начала был один – демократия! Да, господа, демократия, но не демократия, орудующая динамитом, а демократия, уважающая свободу дискуссии. Демократия – это свободная дискуссия, таков стapый либеральный принцип, принцип благородства и рыцарской свободы убеждений! Свободы совести! Итак, предлагаю голосовать согласно своим демократическим убеждениям! Я думаю, что это было политическое покушение, а вы, господин министр?
Вот это должно было стать дебютом господина доктора Бургвальдсена младшего, до сей минуты частного юридического советника Его Превосходительства, а теперь высокопоставленного блитванского государственного деятеля, который держит в руках важнейший портфель. Он пока еще не подписал формуляр присяги, но уже обязан голосовать в государственном вече. Сознавая важность каждого своего слова, этот великолепный, с трехлетним стажем, юридический советник Его Превосходительства, этот образованнейший кембриджский доктор исполнил свою первую бурегардскую сольную партию виртуозно. Он уже имел представление о ситуации, ему уже было ясно: Пороховский действительно не имеет понятия, как Олафа Кнутсона выбросили в окно; это обстоятельство господину министру внутренних дел стало очевидно в ту же минуту, когда ему сообщили, что Командующий назначил его министром внутренних дел. Без промедления он позвонил в префектуру доктору Рондасу, личности, пользующейся особым доверием бурегардского отделения «П», и тот его тотчас же проинформировал о фактическом положении дел. Следствие взял на себя господин майор Георгис как шеф тайной полиции Командующего, а поскольку Кнутсон не хотел признать никакого политического мотива, господин майор так истерзал его, что, когда все остальные чиновники бросились в комнату, им не осталось ничего иного, как выбросить труп Кнутсона в окно. В тот момент это уже была пустая формальность! Георгис был пьян, как скотина.
На грани потери сознания. А может, и сумасшествия? Белой горячки?
Бросив осторожный взгляд на майора Георгиса, который все еще стоял неподвижно и обреченно по уставному по стойке garde ; vous у камина, Бургвальдсен понял, что он лично без сомнения возьмет в руки ситуацию в этом игровом эпизоде в бурегардском дворце, но ему казалось неразумным раскрывать дьявольскую суть проблемы. «Лучше ответить на поставленный вопрос!»
– Дело имеет исключительно политическое значение, Ваше Превосходительство, и достойно сожаления, что мы тратим сейчас время на долгие речи и дискуссии. Взорвать динамитной бомбой студию такого художника, каким был покойный Раевский, с неисчислимыми шедеврами, представляющими собой высочайший синтез всей нашей блитванской цивилизации, это никакой не патологический выпад неуравновешенного неврастеника, а настоящий террористический акт, который имеет и символическое значение как акт уничтожения вашего памятника, Ваше Превосходительство! Демагогический грохот этого акта непременно откликнется эхом от Карабалтики до Карапат. И, напоследок, то, что этот акт имеет исключительно политический характер, видно и по реакции нашей блитваненской печати. Пусть господин префект соизволит прочесть, что об этом пишет «Блитванен Тигденде», и убедится в том, что реакционные, притаившиеся политические гиены постоянно начеку, а также и в том, что его аппарат не стоит и ломаного блитванского гроша. Вот, я купил этот позор в свободной розничной продаже на пути сюда еще несколько минут назад, и подобный купорос все еще беспрепятственно разливается по блитваненским улицам. Это памфлет против покойного Раевского, такого еще не видывала наша блитваненская история памфлета, необычайно богатая и изобретательная на такие вещи, а между строк здесь содержатся выпады против существующего порядка, сопровождаемые, вне всякого сомнения, более чем прозрачными намеками на личность, которую представлял разрушенный памятник Вашего Превосходительства!
Как поистине идеальный министр внутренних дел, господин доктор Бургвальдсен извлек из портфеля экземпляр специального выпуска «Блитванен Тигденде» и передал двумя пальцами (большим и указательным) Пороховскому с глубоким поклоном.
Пороховский с презрением швырнул эту вонючую тряпку на библиотечный стол у себя за спиной, заваленный подобным же дерьмом, и без лишних слов перешел к повестке дня демократической дискуссии о политической ситуации.
– Хорошо, а ты что думаешь, Георгис? – обратился властитель Блитвы к своему вышколенному псу, которому это товарищеское, давнее, легионерское «ты» должно было вернуть честь и дать удовлетворение за ожог, готовый принять вид совершенно пристойного прыщика. Тот истерический жест с горящей сигаретой был груб, и огненный конец сигареты глубоко впился в живую ткань в двух трех местах.
– Я думаю, что бомбы не бросают по так называемым «личным» причинам! Кроме того, для Раевского Кнутсон ничего не представлял, он был лишь «некто». Но вот что я думаю – Кнутсон блатвофил. Тот осколок железа от оболочки бомбы, несомненно, материал, ведущий свое происхождение из блатвийских арсеналов. И вообще, Кнутсон всегда говорил, что собирается за границу, вроде как в своеобразную эмиграцию, стало быть, это все, так сказать, политика, одним словом, не так ли?
– А вы, господин доктор? – обратился Пороховский ко вновь назначенному префекту города Блитванена господину доктору Ааге Кохлинису.
– Этот акт есть политическое дело, Ваше Превосходительство, субъективно и объективно. Объективно по своим последствиям. Не надо обладать особенно чутким ухом сегодня вечером на городских улицах, чтобы услышать и почувствовать, является ли это покушение политическим или нет. Всего одной единственной искры хватило, чтобы вспыхнули демонстрации! И вообще, насколько эта каналья чувствует себя свободной, видно из печати! Господин министр внутренних дел необычайно точно соизволили заметить, что эта нынешняя вечерняя бульварная печать есть симптом исключительной напряженности. Исходя из вышеизложенного, конкретно предлагаю контрмеры! Противодействовать всеми легионерскими силами ЛОРРР (19) (а сегодня вечером синдикаты ЛОРРР заседают на своем пленуме в Редуте), чтобы эти грязные паразиты почувствовали отпор.
– Керинис?
– Согласен с предыдущими. Предлагаю политическое противодействие. Всякая дискуссия неуместна.
– Итак, господин доктор, – обратился Пороховский к Канторовичу, – вы оказались в меньшинстве со своей оценкой – пять к одному.
– Ну, хорошо, господа, – встревожился Канторович, – но по какой же такой логике политический заговорщик террорист признался бы сам, по собственной инициативе, после успешного политического теракта, когда на него в этот момент не могло пасть никакого подозрения! Объясните мне это, господа!
– Итак, вот еще одно весьма ценное свидетельство о ваших способностях, господин доктор! – нервно закричал Пороховский на Канторовича. – Вы не для того шеф префектуры, чтобы на своем посту руководствоваться логикой политически неблагонадежных, да еще в их же пользу! Стало быть, Кнутсон в момент вашего прибытия на место катастрофы был совершенно вне всякого подозрения. Прекрасно! Возвращайтесь ка вы обратно под крылышко своего председателя Гражданской адвокатуры, любезный мой, потому что там вам и место, среди паршивых адвокатов, каким вы и были! Никаких подозрений не могло быть в том, что Кнутсон подорвал динамит! Великолепно! И это потому, что он единственный остался жив после взрыва! Блестяще! Мне кажется, что вы никогда и ни в чем не сомневались! А известно ли вам, что Нильс Нильсен объявлен в розыск? А известно ли вам, что Нильс Нильсен был самым близким приятелем этого террориста? И вам, должно быть, неизвестно, что и у Доминика Олаф Кнутсон был в обществе того же самого господина Нильсена, когда вы со своими людьми стреляли по ним?
– Браво, господин Командующий! – хрипло рявкнул майор Георгис, воодушевленный логикой Командующего. – Это был именно тот случай, по которому я хотел начать следствие! Именно так! Но они все идиоты! Все они заслуживают быть вышвырнутыми в окно, как Кнутсон! Все эти обезьяны не понимают, о чем идет речь! Нас всех перестреляют, как собак! Командующий, господа, на капитанском мостике, мы плывем на всех парах в битву, а вы, господа юристы, вы, господа формалисты, вы, министры, вы, гражданские, вы не люди, господа, вы, господа, погрязли в дискуссиях, а сейчас, господа, время не для дискуссий! Господа, мы не бабы, мы знаем, каков наш долг, а наш долг – Командующий, и если кого то потребуется выкинуть в окно, мы его выкинем, а если потребуется выскочить в окно, мы выскочим, господа, это…
– Господин майор, попридержите язык!
– Да, конечно, но нас поубивают…
– Хорошо, дальше! Прошу! Сколько прошло времени, как выписан циркуляр о розыске Нильсена?
– Да прошло минимум пять-шесть дней!
– Да? Пять-шесть дней! Целых пять-шесть дней как выписан циркуляр о розыске идейного вдохновителя этого убийства, а вы как шеф префектуры не берете под подозрение человека, который убил президента Республики и который является ближайшим приятелем главного лица заговора! Боже, как прекрасно! А где, по вашему мнению, находится этот господин Нильсен?
– Согласно донесению, полученному мною вчера, ожидается его прибытие в Вайда-Хуннен. Он где-то в бегах в Блатвии!
– И он вас лично оповестит почтовой открыткой, когда прибудет в блатвийский Вайда-Хуннен! Вы узнаете, когда он окажется в блатвийском Вайда-Хуннене, вас проинформируют об этом органы вашей секретной службы за границей, но те же самые органы вашей секретной службы в Блитванене заодно с вами понятия не имеют о том, что Нильсен все еще в Блитванене и что он живет у вдовы Галлен, улица Променад, 5а, второй этаж. Керинис! В связи с этим возьмите свою шестерку и прошу, извольте – улица Променад, 5а, второй этаж, направо, квартира вдовы Галлен. Керинис, без шума! Жду вашего звонка!
Керинис безмолвно исчез.
Георгис совершенно по-детски обратился к Командующему:
– Господин Командующий, пожалуйста, могу ли и я с ними?
– Вы, Георгис, можете только одну единственную вещь: отправиться домой и пустить пулю в лоб! И как можно скорее! Спокойной ночи! Марш!
Сразу же после исчезновения Георгиса Клемент осторожно высунулся из за обитых дверей:
– Ваше Превосходительство, простите, отец Бонавентура по очень важному делу…
– Нет времени на его глупости!
– Ваше Превосходительство, отец Бонавентура просит вас принять его только на одну секунду!
Пороховский махнул рукой, и в тот же миг отец Бонавентура Балтрушайтис был уже в зале. Бледный, нервный, растерянный, отец Бонавентура не знал, что сказать Командующему в присутствии каких то неизвестных лиц, и тут же запнулся на первом слове, мыча что-то.
– Ну что, отче Бонавентура? Что хорошего?
– Плохо, Ваше Превосходительство! Я был у генеральши…
– Ну, как себя чувствует госпожа Михельсон? Уже вернулась из своей поездки в Блатвию?
– Ваше Превосходительство, генеральша повесилась полчаса назад. Оставила мне для вас одно письмо. Пожалуйста!
Пороховский взял раскрытое письмо из рук монаха, а в этом письме Балтрушайтиса было еще одно письмецо размером с миниатюрную визитную карточку. Он раскрыл его, пробежал глазами по листочку, исписанному синими чернилами, нервным, типично женским почерком, затем, словно нет там ни одного важного слова, затолкал оба письма в карман и, ни одним жестом не проявив своего отношения к ним, снова вернулся к повестке дня совещания с господами советниками.
– Кохлинис, ваше предложение о проведении контрмер ЛОРРР на улицах, по возможности еще сегодня вечером, принимаю! Главное, не терять времени! Пусть почувствуют, что бригады Пороховского продолжают свой марш. Это хорошо! За работу, немедленно! Полагаю, что с арестом Нильсена раскроются новые следы. Прошу вас, я остаюсь у своего телефона! А вы, Бургвальдсен, прежде всего позаботьтесь о всех траурных формальностях для похорон Раевского, знамена и так далее, а затем в завтрашнем коммюнике о гибели Раевского непременно подчеркните, что речь идет о взрывчатке из арсеналов одного соседнего государства, это во первых, а затем, во вторых, что господин префект Канторович взят под следствие за этот «прыжок через барьер».
– Но, Ваше Превосходительство, прошу вас, – дал о себе знать разжалованный префект голосом утопленника.
– Ну, не бойтесь, сударь, следствие будет формальным! Ваше положение урегулируем после следствия. Бургвальдсен вам зарезервирует место советника в Министерстве иностранных дел.
– Да, Ваше Превосходительство, все формальности похоронно-декоративного свойства уже закончены, флаги приспущены, висят, только одно мне не ясно, по какому протоколу хоронить Раевского. Он избран президентом Республики, но поскольку формальности в связи с избранием президентом не исполнены, он, в сущности, лишь частная гражданская личность, то есть художник знаменитый и авторитетный, но с формальной юридической точки зрения – только представитель искусства.
– Похороните его, как будто он уже представитель Суверенитета. Похороните по высшему разряду с воинскими почестями, как президента. Как зовут того художника, что работает для Армстронга? Не могу сейчас вспомнить его имени!
– Ванини, Ваше Превосходительство!
– Да, Ванини, именно он, прошу вас, пригласите его, у него хороший вкус! Дайте ему полную свободу. Катафалк в Иезуитском соборе и так далее, вплоть до Шопена… Так. Дальше!
– А вот что касается следствия против префекта, то тут дело в том, – подал голос министр Бургвальдсен, удачливый дебютант на своем поприще, – дело, собственно, в том, э-э-э, что, э-э-э, следствие против Канторовича, пусть даже самое формальное, может стать весьма проблематичным!
– Проблематичным? Что тут проблематичного? – вспылил Пороховский, с крайней подозрительностью глядя на своего нового министра внутренних дел: уж не получится ли так, что и новый министр внутренних дел окажется буквоедом и занудой формалистом вроде Рейкьявиниса. Неужели и этот осел своим поразительным упрямством будет создавать досадные помехи на каждом шагу?
– Ваше Превосходительство, вы знаете, я имел честь работать у вас частным юридическим советником, и с самого начала моим принципом здесь у вас в Бурегарде было – правда прежде всего! Правда любой ценой!
– Да, ну и что из этого?
– В связи с этим следствием против Канторовича полагаю, что было бы абсолютно необходимо сказать вам полную правду.
– Какая же на этот раз появилась новая, неизвестная правда? Давайте, в двух словах, прошу!
– Ваше Превосходительство, майор Георгис убил Кнутсона в кабинете Канторовича!
– Так! Теперь еще и это? Дальше!
– Расследование стал вести Георгис, он принуждал Кнутсона дать политическое заявление, а тот ничего такого не захотел подписать. Георгис как шеф вашего отделения «П» имел формальные полномочия вести расследование, и вот, случилось то, о чем я вам доложил. То, что было выброшено на улицу, было выброшено более или менее ради формальности. Так ведь было, Канторович? – обратился господин министр внутренних дел к бывшему префекту, который стоял перед своим шефом совершенно убитый, с поникшей головой.
– Значит, Канторович, вы лгали с первого до последнего слова? Все?
– Да, Ваше Превосходительство, я лгал. Но не все! Я защищал майора Георгиса!
– А зачем?
Канторович молчал с опущенной головой.
– Итак, Канторович? Зачем вы лгали?
– Он поклялся могилой своей матери, что застрелит меня как собаку, если я хоть одно слово об этом шепну господину Командующему! И если бы господин министр не доложил фактическое положение дел, я бы ни в чем не признался!
– Так? А вы, стало быть, сопливая девчонка и еще никогда не были на подобном балу?
– Нет! Но у меня трое совсем маленьких детишек, а еще я всю семью брата содержу, всего одиннадцать человек, Ваше Превосходительство. Я думаю, и все мы уже довольно давно думаем, что майор Георгис сумасшедший. С полным основанием можно быть уверенным, что майор Георгис любого застрелит как собаку, если в опасности его собственная голова, Ваше Превосходительство!
– И никто из вас не смог сообщить мне достоверные сведения?
– Да, Ваше Превосходительство, потому что майор Георгис – единственный человек, пользующийся вашим стопроцентным доверием!
Пороховский опустил голову. Взгляд Командующего скользнул по развернутой газете «Эхо Блитвании», где все еще в своей непреходящей славе, бронзы литой прочней (20), господствовал на всей странице этот великолепный всадник на вздыбленном коне, шедевр мертвеца, который ушел безвозвратно вместе со своим творением.
– Значит, Георгис убил Кнутсона? А как это случилось?
– Все обстоятельства совершенно безумны, господин Командующий. Это произошло во мгновение ока. Он схватил с моего стола охотничий нож, служивший для разрезания бумаги, и когда мы вбежали в кабинет, все уже было кончено. Обнаружили мы там одно кровавое месиво. Как в витрине мясной лавки…
– Хорошо, но как он мог оказаться один в кабинете с этим типом?
– Он потребовал это от меня на основании своих функций как шеф вашего отделения «П». Это было его неоспоримое право! Это право, которое вы ему лично предоставили, если помните, во время следствия по делу Кавалерского! Он хотел поговорить с арестованным с глазу на глаз, так он объяснил…
– А Кнутсон, Кнутсон был связан?
– Да!
– Благодарю вас, господа! Ну, тогда следствие отпадает, разумеется! Вернемся к первоначальной версии – «прыжок через барьер»! Для вас, Канторович, Бургвальдсен найдет соответствующую должность! Благодарю вас! Спокойной ночи!
«Конечно! Все они кретины! Единственный человек, который в этих обстоятельствах реагировал логично, был Георгис. Только он понимал, о чем идет речь! Но похоже, что мозг и у него начал размягчаться! Этот Кнутсон, этот неврастеничный мерзавец, естественно, отказывался признать политический характер заговора, это логично! А Канторович и подобная ему компания, такие сякие обезьяны, вообще с луны свалились. Единственная их забота – как прокормить “маленьких детишек”. Вообще, что это за выражение такое, “маленькие детишки”, это жалостливое понятие “маленькие детишки”? Им недостаточно превращать детей в “маленьких”, они еще напяливают им на голову уменьшительную форму, как шапочку с колокольчиками. “Детишки”! Наши “маленькие детишки”! Вот вам отцы семейств, эти канторовичи! Одиннадцать “маленьких детишек” и полные штаны! То, что Георгис выбросил Кнутсона в окошко, это правильно, но без составленного протокола, без подписи обвиняемого! Пропившийся сифилитичный идиот! А у этих у всех по трое “маленьких детишек” на шее, и это их первейшая забота, забота о детском питании. Единственный, кто без остатка с ним, у кого в голове нет никаких “маленьких детишек”, так это Георгис! Но этот горилла свихнулся, и, кажется, окончательно, к сожалению.
А ведь он, в сущности, единственный человек, действовавший логично в этой истории! О чем тут много размышлять! Выбросить в окно Олафа Кнутсона логичнее, чем заниматься юридической формалистикой. Здесь речь идет не о том, будет ли удовлетворена некая, совершенно, впрочем, бессмысленная, так называемая идея справедливости, речь идет о жизни! Бесспорно! Моей или вашей жизни, господа! Этот болтун Олаф Кнутсон, он вечно что то надоедливо бубнил, потому что не хотел быть ни дворянином, ни слугой и не хотел играть роль “Розенкранца или Гильденстерна”! Пожалуйста! Все течет по неким глубинным законам самой вещи. Положим, не хотят эти так называемые люди быть людьми, но то, что они отказываются от дворянской роли Розенкранца или Гильденстерна, так это просто вранье, ибо что это за человеческая логика – не желать быть дворянином, но зато быть способным убить такого человека, каким был Раевский! Раевский был влюблен в Олафа Кнутсона, таскал его за собой по свету, как китайского божка. А этот его, разумеется, динамитом за то, что пришлось моделировать памятник Пороховскому.
Вот, прямо когда он в очередной раз выписывал денежный документ на имя Кнутсона (ибо кому еще он мог подписать свой последний чек), тот в знак благодарности его и убил. Такова жизнь. Struggle for life (21), хорошо сказал старик Дарвин.
Я тебе хлеб, а ты в меня нож. Но, конечно, это “трагические герои”, пишет “Блитванен Тигденде”, а те, что расстреливают этих “трагических героев” – “узурпаторы”. И сейчас в сложившейся ситуации руководствоваться логикой Витуша Канторовича, у которого “трое маленьких детишек”, и рассуждать об этом, по возможности, с точки зрения формального права означает сводить все к одному, к заботе о “троих детишках”, означает мыслить согласно своим личным интересам, потому что он не только префект, но еще и отец “троих маленьких детишек”! Но когда речь идет о наших жизнях, тогда понятие “маленьких детишек” вообще нельзя принимать во внимание. Мы просто инвентарь Блитвы, мы учреждение, мы не люди. Каждый ничтожнейший декан философского факультета имеет право на свою гражданскую свободу, только у нас ее нет! Удивительная логика! И вот истеричная гусыня Михельсон имеет право плюнуть мне в лицо и назвать меня “убийцей своего мужа, генерала Михельсона”! Становиться в позу вдовы генерала Михельсона и называть Пороховского “убийцей генерала Михельсона” – это примитивная ложь! Кто ему велел, идиоту, защищать Мужиковского? Престарелый идиот, этот генерал Михельсон, берет в жены секретаршу машинистку моложе его на двадцать три года, и эта секретарша машинистка становится “генеральшей”, и, став генеральской вдовой, а также моим собственным агентом, она морально содрогается при виде меня и говорит, что меня надо убить, как собаку, и что это было ее единственным желанием! А зачем же она тогда повесилась? У нее дважды была прекрасная возможность убить меня! Слабоумная нимфоманка! Спуталась здесь, в Бурегарде, сначала с Командующим, потом с этим онанистом Нильсеном, потом легла под Балтрушайтиса, а я теперь морально ответственен за ее собственные противоречия? Итак, быть агентом отделения “П”, интеллектуально блудить с редактором “Трибуны”, а потом от страха обмочиться, когда грохнул взрыв, хе-хе, как маленькая сучка, и не под кровать прятаться, а лезть в петлю, прелестно! Хе-хе!»
Пороховский громко рассмеялся.
«Этот патер прав! Карина Михельсон была подозрительной личностью!»
Он встал и, не прочитав второй раз письма Карины Михельсон (хотя колебался в какой то момент, не прочитать ли еще раз посмертное послание), бросил его в огонь, и письмо вспыхнуло ярким, рвущимся вверх пламенем, заплясавшим вместе с двумя тремя трепещущими страничками, и в черный от сажи дымоход упорхнуло несколько горящих ласточек.
«У этой потаскухи была одна цель, убить меня, но у нее, говорит, сдали нервы. Блеск! Хорошо горит этот последний привет генеральши Михельсон!»
Письмо генеральши исчезло в огне камина, хватило всего двух трех вспышек пламени, только один черный комочек сгоревшей бумаги вернулся из дымохода и, колеблясь, как маленький парашют, недолго противостоял волнующимся языкам пламени и после лихорадочной борьбы растворился в огне. Слышно было, как тяжелый, густой дождь бьет в оконные стекла. В парке разносился лай овчарок Пороховского.
«Смена караула, собаки лают, это хорошо», – подумал Кристиан Пороховский и позвонил слугам.
В дверях появился Рафаэлло, второй личный слуга Его Превосходительства.
– Где Клемент?
– Ему стало плохо, Ваше Превосходительство, он потерял сознание на кухне!
– А что с ним?
– Ничего! Инфлюэнца! Это его четвертое ночное дежурство. Он вообще прихварывает. Сердце…
– Сколько лет Клементу?
– Пятьдесят четыре, Ваше Превосходительство!
– А тебе?
– Тридцать семь, Ваше Превосходительство, к вашим услугам!
– Ты женат? Дети есть?
– Да, трое, Ваше Превосходительство!
– Маленькие?
– Совсем крошечные. Старшему только три года. Не знаю точно. Три года и два месяца, кажется.
– Так! А когда тебя спрашивают, сколько у тебя детей, как ты отвечаешь? «У меня трое детей» или «детишек»?
– Как? Не понимаю, Ваше Превосходительство, прошу покорно!
– Как это ты не понимаешь? Как отвечаешь на вопрос, есть ли у тебя дети: «У меня трое детей» или «трое детишек»?
– Детей! У меня трое детей! Так!
– Браво, Рафаэлло! А теперь налей мне рюмку рому!
– Извольте, Ваше Превосходительство!
– И это ты называешь рюмкой? Клемент поумней тебя! Он, видишь ли, отличает рюмку от рюмочки и детей от детишек. У него было двое «детишек», но они рано умерли. Детишки вообще охотно умирают! Так что дай ка ты мне рюмку, а не рюмочку! Вот так!
– Прошу, Ваше Превосходительство! Я ведь не знаю, как Ваше Превосходительство приказывает! Я так редко вижу Ваше Превосходительство!
– А где ты работаешь?
– Во втором составе, Ваше Превосходительство! Я отношусь к так называемому второму составу.
– А где ты был в двадцать пятом году? И тогда был во втором составе?
– Унтер офицером Третьего полка легкой кавалерии! Был ранен здесь, в Бурегарде. Лежал как раз там, где сейчас фонтан. Шею мне прострелили. Вот здесь, вот так, слева направо. Мое счастье, что артерии не задело, Ваше Превосходительство!
– Ром пьешь?
– Да как когда… С вашего позволения!
– Вот, Рафаэлло, твое здоровье! Ну, а если Третий полк легкой кавалерии опять пойдет в атаку, что будешь делать?
– Мы все готовы, Ваша Милость! Вы Командующий, а мы ваша легкая кавалерия!
Пороховский налил кавалеристу вторую рюмку ямайского рома, и, сердечно, по дружески, по человечески тепло и совершенно искренне чокнувшись со своим камердинером, выпил до дна вторую полную рюмку «Ямайки», и, полностью умиротворенный, закурил.
– Итак, Клемент, говоришь, потерял сознание? В результате своего четвертого дежурства? А у меня сейчас четыре тысяча четыреста сорок четвертое дежурство, Рафаэлло, но я еще в сознании! Налей мне еще одну рюмку! Так! Благодарю! Что сегодня на ужин?
– Куриный суп, Ваше Превосходительство!
– Дальше!
– Еще цыпленок в соусе бешамель!
– Дальше!
– Салатовый пудинг! Морковный пудинг! Салаты разные.
– Дальше!
– Сыр! Фрукты! Компот! Засахаренные фрукты! Пирожные! Сухари!
– Дальше!
– Дальше не могу знать, Ваше Превосходительство!
– А чем ты ужинал?
- Я! Картофель по-французски, простокваша, Ваше Превосходительство!
– Без лука? Без перца? Без чеснока? Картофель по-французски с какими колбасками? С венгерками (22)?
– Нам лук запрещен, Ваше Превосходительство! И венгерки запрещены, и чеснок, и все!
– Как, вы сидите на диете? Смотри-ка, а я, представьте, и не знал! Это любопытно! А у тебя что, язва желудка?
– Нет, Ваше Превосходительство, но мы слуги, а слугам в Бурегарде запрещено употреблять лук. И лук, и колбаски, и всю другую еду и напитки, которые порождают, так сказать, неприятный запах. Это все знают.
– Как тебя зовут?
– Мазурский, Ваше Превосходительство!
– Великолепно! Рафаэлло Мазурский! Слушай меня! Ты, конечно, во втором составе, но, полагаю, тебе все-таки известно, что у меня строжайшая диета. Давай, слетай ка на кухню и скажи тому идиоту, как зовут эту обезьяну там на кухне? Этого директора?
– Аксентович!
– Значит, так, Рафаэлло Мазурский, скажи своему многоуважаемому господину шефу, господину Аксентовичу, что Командующий шлет ему сердечный привет и учтиво просит его, пусть поджарит три пары венгерок, притом с луком, да так, чтобы слой лука был толщиной в три пальца, и пусть все наперчит, душа из него вон, так, как будто в Бурегарде не запрещено перчить, и пусть поджарит картошку на сале, притом на хорошем, проперченном дебреценском сале, ты меня понял, Рафаэлло Мазурский, и пусть все подадут через три минуты с блитванской горчицей! Кругом марш! Бегом!
Кристиан Пороховский выпил еще полрюмки «Ямайки» и подошел к телефону.
– Алло! Дайте мне Министерство иностранных дел!
Долго никого не было. Наконец отозвался какой то нудный, сонный, недисциплинированный, педерастический голосок.
– Алло! Пожалуйста!
– Кто у телефона?
– Доктор Вернис.
– Слушайте, вы там, у телефона, говорит Командующий! Прошло уже больше часа, как я звонил вашему господину министру, просил связаться со мной! Ах так? Он все еще на чаепитии в нормандском посольстве? Хорошо, но разве не было возможности сообщить этому господину министру, что его разыскивает Командующий? Лично! Ах, вы не виноваты, вы заступили на ночное дежурство двадцать минут назад… А до вас кто был? Не знаете? Прекрасно! Итак, пожалуйста! Я хочу говорить с министром не-мед-лен-но!
«Безответственная банда дипломатических снобов! Гребут командировочные, обходятся казне как три медицинских факультета вместе взятых, и не в состоянии составить ни одного порядочного делового письма, спят да распивают чаи в посольствах, а ему приходится все делать лично, ему одному!»
Во всей этой суматохе Кристиан Пороховский чувствовал глубокое удовлетворение самим собой. «Матушка родила его Командующим Блитвы не для мертвых и скучных плаваний по тихим заводям и лягушачьим болотам. Он родился для волн, для завывания бури, для езды со скоростью сто тридцать семь километров в час по блитванским дорогам, для обстоятельств, при которых людей выбрасывают в окно как кровавый ростбиф, для циркуляров о розыске врагов, для скоростей, для игры в гольф динамитными патронами, так что никогда не знаешь, в какой миг у партнера голова слетит». Он открыл дверь на балкон и, почувствовав глубокую потребность глотнуть каплю свежей влаги, дождя, льющегося огромными потоками, шагнул на балкон под ливень, навстречу ветру, хлеставшему порой ушатами воды; временами порывы ветра стихали, сменялись интервалами, когда дождь почти прекращался. Погода разбушевалась, взбаламутилась. Далеко внизу под его ногами блистал город Блитванен в сиянии огней и многоцветии реклам, среди которых особенно выделялся пастельно голубой аспириновый крест в синем пылающем обруче на углу Иезуитского пассажа и Валдемарасова Поля, тут же в центре, под мостом. Из города Блитванена, раскинувшегося внизу под ногами Пороховского, доносился шум голосов, гудки автомобилей, цокот копыт по асфальту, когда у самых стен старой крепости проезжали фиакры, а в порывах ветра слышались далекие крики толпы на городских улицах.
«Ааге Кохлинис начал действовать! Это его премьера, его дебют, сегодня вечером этот новоиспеченный префект сдает свой первый экзамен на получение ангажемента».
Откуда то из центра города слышался рев толпы, и в ритмических наплывах голосов можно было различить глухое громыхание, как будто грохочет металл, доносится звон стекла, шум разбойного погрома. Потрясающе жуткие вопли людей встревожили галок в бурегардском парке, где то под мостом жалобно свистел паровоз, раздавался однообразный лязг железа.
«Хорошо работает Кохлинис, – думал Пороховский, слушая далекие голоса. – Это ЛОРРР! По всей видимости, разносят “Блитванен Тигденде”. Это хорошо! Раз их даже смерть Енсена не образумила, так уж ничто их не отрезвит! Рейкьявинис был стопроцентной обезьяной, но в одном он был все таки совершенно прав! Он не мог понять, почему Пороховский так упрямо придерживается своего принципа и не позволяет его нарушать, а называется этот принцип свободой печати. “Пусть любой лает, что хочет, и получает за это по морде!” А Рейкьявинис считал, что это ненужная потеря энергии и нервов. Почему? Лучше спится, когда нет лая! Но и это неплохо. Расколошматить типографии, отдубасить писак – это так увлекательно! Толпа вообще прежде всего любит развлечения. Главное, чтобы не было скучно! А этим паразитам напоминание – мы здесь! Если человек за рулем, важнее всего “правильная реакция”. Так вот, если внизу в Блитванене грохнуло, кажется, “Блитванен Тигденде”, то это правильная реакция! Ты мне памятник, а я тебе “Блитванен Тигденде”! Браво, ЛОРРР!»
– Пардон, Ваше Превосходительство, прошу покорно, господин майор Керинис просит принять его.
– Итак, – Пороховский возвратился с балкона весь промокший и оставил дверь открытой, потому что в зале все еще было очень дымно.
– Ваше Превосходительство, безрезультатно! Может быть, за минуту другую до нас он ушел из своей комнаты.
Зеленая лампочка на телефонном аппарате личного секретариата.
– Алло! Ну, наконец то, господин министр! Я вас ищу уже целых три часа. Да, чаепитие у нормандцев! Знаю. Но у меня теперь нет времени. Через пять минут, прошу!
– Ну, что еще, Керинис?
– Ничего, Ваше Превосходительство! Результаты нулевые. На столе я обнаружил начатый рукой Нильсена черновик обращения к народам – блитванскому, блатвийскому, хуннскому, кобылянскому и курляндскому. К народам Карабалтики и Арагонии!
– Значит, он пишет прокламации! Готовится к битве! А потом – прыг скок, и птичка улетела. И дальше?
– Дальше – читал, кажется, романы в издании Таухница и в ящике стола оставил пистолет системы «Гочкис» с двумя коробками патронов. Мне кажется, что он вернется. Я оставил засаду и блокировал всю улицу Променад. Кохлинис дал мне одиннадцать своих людей, они прочесывают город во всех направлениях. А что делать с той глупой бабой?
– Со старухой Галлен? Знаю я ее. Она молит Бога послать мне смерть! Что с ней? Оставь ее к чертям! Лучше вот что, слетай ка к Карине Михельсон, в ее квартиру, и там обыщите все до последней мелочи, это во первых, а во вторых, это тоже очень важно, обыщите квартиру Кнутсона, детально! Завтра доложить мне! А этой ночью, если он вернется или если его найдут, немедленно сообщите мне! Буду спать – разбудите! Привет!
В плохом настроении, мрачный, Командующий подошел к телефону.
– Министерство иностранных дел. Алло! Да, это я! Слушайте, Белинис! Кто допустил, чтобы в газете «Эхо Блитвании» была опубликована статья о блитво блатвийском пакте? Как? Вы об этом не знаете? Да что это, паранойя, что ли? Там идет речь о пакте между Блитвой и Блатвией, основанном на «sur unе base positive аu mоуеn de garanties r;ciproques еn се qui соncerne les fronti;res etc., etc.» (23). Об этом, стало быть, вы не знаете? Да вы сущая барышня блитванская! Чиновника, отвечающего за публикацию этой статьи, вон со службы немедленно! Это провокация. Расследуйте случай и завтра в семь часов явитесь ко мне. Когда? Утром! Кроме того, подготовьте к завтрашнему дню доклад по поводу книги «Тhe Aspirations of Blitvania, by Blatvanicus» (24). В издании Watson and Viney, Лондон. Что? Вы не знаете, кто такой Блатваникус? Итак, прошу вас, по донесениям моей лондонской агентуры, мы имеем в руках неопровержимые доказательства, что Блатваникус – это господин министр Блатвинис лично. Да, господин Блатвинис, ваш блатвийский коллега, министр иностранных дел Республики Блатвии! Вот так, с почтением к вам, господин министр! Недопустимо, чтобы действующий министр определенной страны, имеющей у нас своего посла, публиковал в Лондоне книги, в которых доказывал нормандцам, что наше море относится к сфере интересов Блатвии! Подготовьте текст нашей ноты по данному вопросу правительству в Вайда-Хуннене. В связи с этим и следующее. Вам известны результаты полицейского расследования после покушения на Раевского? Нет! И это вам не известно? Вам не известно, что там речь идет о взрывчатке, доставленной, как это неопровержимо доказано, из блатвийского военного арсенала? Нет? Понятия не имеете об этом? Но, может быть, вы хотя бы знаете, что за осел дежурил у телефона в вашем кабинете до этой сонной монашки, которая сейчас там зевает? Доктор кто? Ага! Вот этого доктора, как абсолютно никудышного работника, выгоните вон. Об этом, кстати, мы еще завтра поговорим. Хотя, знаете что, Белинис? Можете не трудиться являться так рано ко мне, вообще вам нет необходимости приходить! Поищите ка вы завтра председателя правительства и будьте столь любезны, подайте ему свое прошение об отставке! Да! Согласно моему приказу! Спокойной ночи!
«Вот лентяи, пыльные мешки, день и ночь их надо выколачивать! Блитванская кровь ленива! Невероятно, как быстро эти ничтожества могут облениться в министерских креслах! Этот Белинис был неплох, пока эскадроном командовал, а вот смотри ка, вселился дьявол в человека, и он уже храпит! Еще бы, клянчат командировочные, а сами ничем не занимаются, только разъезжают по банкетам и коктейлям».
В дверях с сервированным столиком на резиновых колесах неслышно появился камердинер второго состава Рафаэлло Мазурский.
– Браво, Рафаэлло Мазурский! Нет, не надо ничего устраивать, я так, по-простецки, по-солдатски! Ты меня понял? С телефоном обращаться умеешь? Итак, я пойду напротив, к Ее Превосходительству, на несколько минут! Будь внимателен! Переключать можешь только телефон с красной лампочкой! Ты меня понял? Других не трогать! Венгерки недостаточно поперчены! Лук хорош! Горчица никуда не годится! Налей мне «Ямайки»! Благодарю! Специалисты говорят, что одна такая колбаска может вызвать у меня прободение кишок! «Ямайка», говорят господа «специалисты», разъедает слизистую оболочку! К черту кишки, слизистую оболочку и диету, Мазурский! Твое здоровье! Налей и себе еще одну рюмку! За здоровье полковника Пороховского! Давай!
– За здоровье Вашей Милости! – чокнулся Рафаэлло Мазурский с Командующим, стоя в позе ошалевшего камердинера, но щелкнув каблуками, как настоящий кавалерийский унтер офицер.
– За твое здоровье, Мазурский! Servus! Ты славный парень! Дай Бог долгой жизни тебе и твоим троим «маленьким детишкам»! На здоровье!
(1) «Блитванский светоносец» (греч.).
(2) Перевод Б. Пастернака.
(3) Эхо Блитвании. Французское издание еженедельника «Блитвиас Экос». Главный редактор Рихард Фелинис (фр.). «Французские цитаты из “Эха Блитвании” составлены на основе подлинных текстов из дипломатического бюллетеня одной страны Северо Восточной Европы». (Прим. авт.)
(4) «Le Temps» («Время») (1870–1940) – ежедневная газета эпохи Третьей республики, самая влиятельная газета Франции, придерживавшаяся умеренных политических взглядов.
(5) «Наша карабалтийская политика» (фр.).
(6) Заявления г. Белиниса, министра иностранных дел. В первые дни октября исполнилось три года, как господин Белинис, министр иностранных дел, вступил в должность. Этот великий дипломат, отличающийся исключительным шармом и привлекательностью, обладает необычайно живым и естественным характером, а также блистательной и глубокой интеллигентностью (фр.).
(7) Блитво-блатвийский пакт. Каковы будут последствия этого пакта? Цель этого пакта – обеспечить прочный мир на основе взаимных гарантий нерушимости границ… (фр.).
(8) Блитванская политика в области железнодорожного транспорта вступает в этом году в очень важную стадию своего развития. Национальная блитванская железнодорожная сеть стремительно приближается к своей конечной цели. Общая длина нашей железнодорожной сети составляет 978 километров. А во время провозглашения Блитванской Республики в Блитве имелось всего 472 километра железнодорожных путей. Арагонскохуннская империя строила эту сеть более полувека (фр.).
(9) Как бы ни напирал враг, каким бы многочисленным и мощным он ни был, наша вера в народную оборону склонит весы победы на нашу сторону. Так было и так будет! (фр.).
(10) В Падуе перед базиликой Св. Антония стоит знаменитая конная статуя кондотьера Гаттамелаты, шедевр Донателло.
(11) Господин Эгон Ларсен, назначенный блитванским послом в Калпа Калпу, столицу Республики Кобылии, отбыл из Лондона, где представлял нашу страну. На вокзале его приветствовали представители правительства Великой Нормандии и сотрудники блитванского посольства (фр.).
(12) Тот, кому пора уйти (лат.).
(13) Г-н Кустодинис, председатель комиссии по иностранным делам народного блитванского Собора, дал во вторник вечером в отеле «Блитвания» банкет в честь господина Р. Нагеля, назначенного блитванским министром в Халомпеште, столице Хуннии (фр.).
(14) Годовщина победы под Плавистоком. Благодарность Его Превосходительству Председателю Военного Веча. Генеральный секретариат президиума Военного блитванского Веча опубликовал вечером 27 ноября: Его Превосходительство Председатель был столь любезен, что поручил Блитванскому Агентству выразить от его имени благодарность многочисленным гражданам, направившим ему телеграммы в связи с празднованием годовщины победы под Плавистоком (фр.).
(15) Празднование в Академии наук и искусств. В понедельник… – го состоялось большое заседание в Aкaдeмии наук и искусств в связи с годовщиной победы под Плавистоком. Господин Бургвальдсен, юридический советник Дома господина Председателя Военного блитванского Веча… Торжественное заседание по случаю победы под Плавистоком было открыто вступительной речью господина Бургвальдсена. Видный юрист заявил дословно следующее: «Суверенитет и независимость народа подобны индивидуальной свободе. Как отдельная личность не может жить достойно вне свободы, так и народы, лишенные свободы, не могут жить достойно» (фр.).
(16) В высшей степени (фр.).
(17) Моральное безумие (англ.).
(18) Смирно! (фр.).
(19) Легионерская Организация Распорядка, Работы и Развития, состоящая из семи партийно политических секций и возглавляемая полковником Шкрабеком. (Прим. авт.)
(20) Скрытая цитата из «Памятника» Горация – aere perennius (лат.) – бронзы прочней.
(21) Борьба за жизнь (англ.).
(22) Венгерка – вид блитванской колбаски, остро приправленной разными специями, особенно чесноком. «Смердит, как венгерка» – так гласит блитванская пословица о вонючем человеке. (Прим. авт.)
(23) На основе взаимных гарантий нерушимости границ (фр.).
(24) «Стремления Блитвании», автор Блатваникус (англ.).
События мчатся на всех парах
© Copyright: Никита Брагин, 2026
Свидетельство о публикации №226022700929
Свидетельство о публикации №226022700929
Рецензии