запомни меня

Запомни меня не ликом, стёртым волей дней, но тем надломом, что зияет внутри, куда никто не решается заглянуть. Там, где у других ровные равнины и тихие гавани, у меня — поле после битвы, где ветер до сих пор находит осколки, чтобы петь по ним свою бесконечную песнь. Я не прибираю эти руины. Не зову тех, кто умеет заделывать бреши и ставить заплаты на душу. Я просто живу среди них, выстроив шалаш из того, что уцелело, и научившись считать обломки своей единственной правдой.

А снаружи меня научились брать как награду.

Трудно быть тёплой, когда внутри сквозняки. Трудно светить, когда источник света давно разбит. Но я нашла способ: я стала зеркалом, в котором они видят себя такими, какими мечтали стать. Я отражаю им их величие, их правоту, их непогрешимость. Я — та тишина, в которой наконец умолкают их внутренние битвы. Я — та ладонь, что не требует, а только принимает.

Они приносят мне свою гордость, негнущуюся, как старый хребет. Приносят гнев, который не умеет таять. Они не знают слова «прости» — для них это язык слабых, та монета, которой платят только проигравшие. И я плачу им их монетой — я делаю вид, что они победители.

Я вхожу в их жизнь как выдох после долгого бега. Как трофей, что вручают за выслугу лет. Как доказательство: можно не просить — и получить. Можно не ждать — и дождаться. Можно не любить — и быть любимым.

Я вижу их насквозь. Вижу, как они боятся, что я исчезну. Потому что без меня им снова придётся смотреть в себя — а там, за их собственной бронёй, такие же руины, только они умеют притворяться, что это не так.

Иногда мне кажется, что если я буду достаточно идеальной, если буду гореть ровно и не коптить, если не попрошу ни глотка воды из их пересохших колодцев, — однажды они поймут. Однажды сложат оружие, подойдут и скажут то единственное слово, что лечит.

Но они не приходят. Они забирают своё тепло и уходят. А я остаюсь гореть на этом пустыре, освещая дорогу тем, кто уже ушёл.

Однажды явился тот, кто не верил громче всех. Он сжал меня так, как сжимают последнюю монету перед великой ставкой. Он дышал мною, как воздухом, которого ему вечно не хватало. Я стала его религией, его оправданием, его единственным доказательством того, что мир не совсем бездушен.

А потом он перестал дышать.

Не потому что воздух испортился. А потому что наступает момент, когда даже самому жадному пловцу хочется просто лечь на дно. Потому что внутри его собственных развалин завелись звуки громче моих.

И теперь я стою на пепелище, которого никто не видит. Смотрю на то, что когда-то называла собой, и понимаю: я так старательно училась быть для них всем, что забыла, каково это — быть для кого-то просто живой. Просто тёплой. Просто той, кого собирают не по кусочкам за заслуги, а берут целиком — вместе с этим мусором, с этой болью, с этой вечной стройкой внутри.

Как это — сказать «прости» и не развалиться от собственной слабости? Как это — услышать «прости» и не потребовать доказательств кровью?

Запомни меня не именем — запомни этим затишьем. Этой паузой между его уходом и моим следующим падением. Ибо в этой паузе я впервые признаю себя не наградой, не трофеем, не светом в их тёмном небе, а просто той, кто до сих пор не позвал никого на помощь. Потому что слишком привыкла быть нужной, чтобы помнить: можно быть просто нужной. Без пьедесталов. Без медалей. Без этой проклятой высоты, с которой так больно падать.

Ты скажешь: я была ничем. И ничем сгину.
Но трепет мой был всеобъемлющ.
И мрак мой был не напрасен.