Глава 4. О психологах, кофе и демонах в человеческ

Глава 4: О психологах, кофе и демонах в человеческом обличье

Калдиночка сидела на скамейке напротив стадиона в Салале, сжимая в руках бумажный стаканчик с кофе. Кофе был отвратительным — горьким, мутным, пахшим жжеными зернами низшего сорта и тоской. Именно таким, каким и должен быть кофе в городе, где даже солнце выглядело выцветшим от постоянного отчаяния.

Из окошка напротив доносился голос Ржевского, заказывавшего свой эспрессо. “Эспрессо! — мысленно фыркнула Калдиночка. — Как будто это что-то изменит. Можно ли вообще называть эспрессо ту коричневую воду, что здесь наливают?”

Ржевский подошел, держа свой стаканчик с тем же выражением лица, с каким держал шпагу на дуэли — с легкой иронией и готовностью к бою.

“Что, мать, опять философствуешь?” — спросил он, присаживаясь рядом. Скамейка скрипнула, протестуя против лишнего веса, но сдалась под натиском его уверенности.

“А что еще делать в этом городе, как не философствовать?” — ответила Калдиночка. “Только и остается, что разбирать по косточкам чужие теории о человеческой душе, пока собственная рассыпается в прах”.

Ржевский сделал глоток своего “эспрессо” и поморщился. “Черт, это же чистый яд. Должно быть, его варили из зерен, собранных на свалке истории”. Он повернулся к Калдиночке: “Ну, и о чём сегодня твои думы? Опять о Юнге с его архетипами? Или, может, о Хиллмане с его «душой мира»?”

Калдиночка язвительно усмехнулась. “О, эти господа! Сидят себе в уютных кабинетах, попивают швейцарский шоколад, и придумывают теории о человеческой душе. Юнг со своим «Анимой» и «Анимусом» — как будто человек это набор деталей, которые нужно правильно собрать. А Хиллман с его «внутренним ребенком»... Да у меня в душе не ребенок, а целый детский дом невостребованных страхов и нереализованных желаний!”

Ржевский хмыкнул. “А ты знаешь, почему психологи так любят придумывать сложные теории? Потому что простую правду никто не будет оплачивать почасово. Скажи человеку: «Вы несчастны, потому что жизнь — это боль, а потом вы умираете» — и тебя вышвырнут из кабинета. Но облеки это в термины «экзистенциального кризиса» и «травмы рождения» — и вот уже ты специалист с часовой ставкой”.

Калдиночка кивнула, с наслаждением делая глоток своего отвратительного кофе. “Вот именно! Эти все «интеграции теней» и «путешествия героя»... Да мы все здесь, в Салале, и так живем в вечном путешествии героя! Только без билета обратно и с Корсаром в роли злодея”.

“Психологи — это демоны в человеческом обличье, — философски заметил Ржевский. — Только вместо вил и котлов у них опросники и тесты Роршаха. Вместо того чтобы мучить грешников в аду, они мучат несчастных в своих кабинетах, заставляя их интерпретировать чернильные пятна. Хотя, — задумался он, — если присмотреться к этим пятнам, некоторые из них удивительно напоминают лицо Хайтамова, когда он подсчитывает прибыль”.

Калдиночка фыркнула. “Самое ужасное, что они сами верят в свою ересь! Воображают, что какими-то там «техниками» и «методиками» можно починить душу, как сломанный механизм. Как будто душа — это карбюратор, который нужно почистить, настроить — и вот она уже снова работает”.

“Зато Фрейд... — начал Ржевский, задумчиво помешивая ложечкой гущу в своем стаканчике. — Вот он был свой в доску парень. Не придумывал никаких «архетипов» и «коллективных бессознательных». Сказал прямо: все проблемы от секса и от родителей. Честно, без прикрас. Хотя, — добавил он, — если бы он провел хотя бы неделю в Салале, он бы понял, что есть вещи и пострашнее подавленной сексуальности. Например, местный кофе”.

Калдиночка неожиданно оживилась. “Знаешь, я с тобой согласна! Фрейд хотя бы признавал, что человек — это существо, движимое низменными инстинктами. А не какая-то возвышенная духовная сущность, томящаяся в ожидании «индивидуации». Посмотри вокруг — разве похожи эти люди на существ, стремящихся к «самореализации»? Они стремятся к очередной порции дешевого алкоголя и к возможности не думать о завтрашнем дне”.

“Фрейд бы понял нашу Салалу, — меланхолично сказал Ржевский. — Он бы сразу распознал здесь классический случай массового невроза на почве подавленных желаний. Только желания тут подавлены не сексуальные, а просто человеческие — желание достойной жизни, уважения, простого человеческого тепла”.

Они сидели молча несколько минут, слушая, как где-то вдали кричали чайки, и этот крик смешивался с гудками машин и обрывками чужих разговоров.

“Знаешь, — сказала наконец Калдиночка, — мне иногда кажется, что все эти психологические теории — просто способ не сойти с ума от осознания простой истины: что мы все здесь одни, в холодной и безразличной вселенной, и никакие «архетипы» нам не помогут”.

Ржевский кивнул. “Как говорил один мой знакомый демон — прости, психолог — единственная настоящая терапия это смерть. Все остальное — просто отсрочка приговора”.

Он допил свой кофе и смял стаканчик с такой силой, как будто это был череп последнего психоаналитика на земле.

“Ладно, мне пора, — поднялся он. — Корсар сегодня устраивает внеплановую проверку морального состояния кукол. Надо успеть подготовить оправдательную речь и запастись алкоголем. И тем, и другим”.

Он сделал несколько шагов, потом обернулся и на прощание пропел на мотив “Марсельезы”:

“Psychologues, charlatans,
Avec vos tests et vos grands plans,
Vous parlez de l’;me humaine,
Mais vous ne sentez pas sa peine.

Vous inventez des mots savants,
Pour cacher que tout est vacillant,
Vos th;ories sont du vent,
Comme ce caf; d;cevant!” (1)

Калдиночка смотрела ему вслед, и на ее лице появилась улыбка — горькая, как их кофе, но настоящая. Она допила свой напиток до дна, ощущая, как гуща оседает на языке, словно печальный осадок от всех непрочитанных книг по психологии.

“Да, — прошептала она самой себе. — Фрейд был свой в доску парень. Он бы точно понял, что иногда сигара — это просто сигара, а кофе в Салале — это просто отрава. Без всяких скрытых смыслов и символических интерпретаций”.

Она встала и пошла по улице, чувствуя, как каблуки увязают в пыли, а в голове звучит насвистывание Ржевского. Может, он и прав — все эти психологи действительно демоны. Только не из ада, а из самого обычного человеческого страха перед простой правдой: что мы одиноки, что жизнь трудна, и что никакие теории не сделают ее проще.

Но зато есть кофе. Плохой, отвратительный, но настоящий. И есть люди, которые понимают тебя без слов. И иногда этого достаточно. По крайней мере, до следующей чашки этого адского зелья.

Примечания:
(1) перевод с французского

Вы, психологи, доктора за оплату,
С вашими тестами, что как билеты в никуда,
Толкуете о душе — точно слепые о радуге,
А боли не слышите, нет, не слышите никогда.

Выдумываете термины, как фокусник карты,
Чтоб прикрыть, что под нами — не почва, а взвесь.
Ваши теории — ветер, пустые аэростаты,
И надежда в них тает, как сахарный снег.

Лечите словом, а сами боитесь молчанья,
Потому что в молчанье — ответ, от которого дрожь.
Всё ваше знанье — сплошное недоразуменье,
И кофе остывший на правду похож.