Глава 13. Последняя встреча

Глава 13. Последняя встреча.

Осень тем временем вступала в свои права всё увереннее. После той памятной ночи на Котельнической набережной прошло несколько дней — дней серых, тягучих, наполненных мелким моросящим дождём, который, казалось, проникал не только под одежду, но и в самую душу. Москва жила своей обычной жизнью — где-то гудели пробки, где-то спешили по делам прохожие, где-то в уютных квартирах зажигались тёплые огни. Но для тех, кто собрался тогда на гранитном парапете, время словно замедлило свой бег. Каждый унёс с собой частицу того вечера, и теперь эти частицы прорастали внутри тихим, горьковатым пониманием чего-то важного, что нельзя выразить словами, но можно только чувствовать.

Рита после того разговора долго не могла найти себе места. Она перебирала в памяти лица, слова, взгляды — все эти сорок дней в Салале, которые казались такими длинными и такими пустыми одновременно. Она думала о том, как странно устроен мир: люди могут быть рядом, могут улыбаться, разговаривать, даже жить в одном доме — и оставаться чужими. А могут встретиться однажды на набережной, слушать плеск воды и шелест листьев — и вдруг понять что-то такое, что не понять и за годы близкого соседства.

В один из таких дней, когда дождь за окном особенно усердно барабанил по карнизу, а небо казалось таким низким, что до него можно было дотянуться рукой, компания снова собралась в «Хищнике». Кто-то предложил встретиться, обсудить всё, что осталось невысказанным, и это предложение приняли без лишних слов — как должное. Место, где они столько раз делили свои боли и радости, снова приняло их в свои тёплые, пропахшие кофе и чем-то неуловимо родным объятия.

Бармен, уже привыкший к этой странной компании, только кивнул, когда они входили, и молча указал на их обычный столик в углу. Ржевский уже сидел там, попивая свой любимый напиток и с интересом разглядывая вновь прибывших. Лиза опустилась на стул рядом с ним, Калдиночка пристроилась с краю, Розовый Пёс, как всегда, улёгся у ног Риты. Рио и Мессир Баэль замыкали шествие.

Разговор не клеился — точнее, он клеился, но какой-то обрывочный, состоящий из полуфраз и многозначительных пауз. Казалось, все уже сказано, все обсуждено, осталось только какое-то послевкусие, которое нужно дожить, додумать, додышать.

Потом Рио спросил: — а какая все-таки история была про поручика и горничную?
Ржевский хмыкнул, и в его глазах заплясали озорные чертики.

— Да. Должен сказать, ее рассказ напомнил мне одну историю... — он многозначительно поднял палец, — про поручика и горничную. Был у нас в полку поручик, фамилию называть не стану, скажем так — не последний человек в городе. И была у него горничная, красотка писаная. Ну, он, как водится, пользовался своим положением. А она — своим. Однажды после особенно бурной ночи поручик просыпается — а в доме тишина. Ни чаю, ни завтрака. Идет на кухню — пусто. В гостиной — пусто. Тут он замечает на столе записку: "Ваше благородие, я ушла. Не ищите. Ваши часы, цепочка и кошелек — в ящике комода. А ваше сердце — у меня. Оно мне дороже".

Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием.

— Ну, поручик, понятное дело, в ярости. Кинулся к комоду — часы на месте, цепочка на месте, кошелек... а в кошельке вместо денег — записка: "Ваше благородие, простите великодушно, но сердце ваше оказалось слишком тяжелым. Пришлось взять на извозчика. Ваша Анька".

Ржевский от души рассмеялся, довольный своим рассказом.

— Вот так-то, Рита. У каждого своя Салала. У кого-то — песок и море, а у кого-то — горничная с хорошим аппетитом. Главное — чтобы на извозчика хватило!

Он подмигнул Рите, довольный своей похабной историей, которая идеально вписалась в осенний вечер и настроение компании.

Вечер спустился на Котельническую набережную, окрасив небо в свинцово-лиловые тона. Фонари зажглись, отражаясь в темной воде Москвы-реки длинными дрожащими столбами света. Лиза и Рита стояли у парапета, их фигуры выделялись на фоне освещенного Кремля.

"Знаешь, — сказала Лиза, ломая длительное молчание, — любовь похожа на путешествие. Ты отправляешься в путь с чемоданом ожиданий, а возвращаешься с рюкзаком опыта. Иногда горького."

Рита улыбнулась, ее пальцы бессознательно перебирали край платья.
"Я всегда думала, что настоящая любовь — это когда ты можешь молчать вместе с человеком, и это молчание удобное. Как в тех поездах, что — купе на двоих, ночь за окном, и не нужно слов."

"Путешествия учат нас не только новым местам, но и самим себе, — продолжила Лиза, глядя на огни на другом берегу. — В чужой стране, среди чужих обычаев, ты вдруг понимаешь, что твое сердце говорит на универсальном языке. И этот язык не требует перевода."

"А помнишь ту ночь на крыше? — тихо спросила Рита. — Мы сидели, слушали азан с разных минаретов. И пили... И в тот момент я поняла, что Бог — он везде одинаковый. Как и любовь. Она не имеет гражданства."

К ним бесшумно подошел Мессир Баэль. В его руках были три вазочки мороженого.
"Для прекрасных дам, — произнес он, протягивая угощение. — Клубничное. Как раз к вашему разговору о любви."

Они принялись поедать мороженое со вкусом. Баэль прислонился к парапету, и его глаза приобрели мечтательное выражение.

"Ваша беседа напомнила мне одну притчу о Салале, — сказал он. — Если позволите, я изложу ее в стиле моего любимого Лафонтена."

Он откашлялся и начал декламировать глубоким, бархатным голосом:

Le Corbeau et le Dattier

Un corbeau, venu des froides contr;es du Nord,
Se percha sur un dattier aux fruits dor;s.
; palmier magnifique! croassait-il ; tort,
Tes dattes sont-elles aussi sucr;es qu'elles sont dor;es?

Le palmier, sage et vieux, r;pondit sans col;re:
Mon fruit est doux pour qui conna;t sa saveur,
Mais toi, corbeau, tu cherches seulement ; plaire,
Sans comprendre le go;t de notre chaleur.

Le corbeau, fier et vaniteux,
Picora les dattes sans les comprendre,
Puis s'envola en disant: Je suis mieux
Dans mon pays o; l'on sait m'appr;cier!

Moralit;:
On peut voyager aux quatre coins du monde,
Mais si l'on reste sourd aux le;ons du voyage,
On revient aussi vide qu'au premier jour,
Sans avoir rien appris du pays ni de soi-m;me. (1)


Рита слушала, медленно помешивая ложечкой тающее мороженое, и когда Баэль закончил, она тихо продолжила:

"Под конец поездки уже стало лучше, все намного спокойнее. И уже было как-то приятно там находиться. Но все равно из-за того, что Салала мне показалась таким пустым, бездушным городом, я хотела домой."

Она замолкала, подбирая слова, глядя куда-то в темноту над рекой.

"Когда мы ходили по Салале, я понимала, что это не мой город. Что мне здесь очень пусто. Хотя там движение людей такое же, как в моем районе в Подмосковье. Очень странно... Ну ладно, не странно, просто интересное сравнение. И как будто бы не очень комфортно существовать лично мне."

"Природа там не такая "вау", чтобы я смотрела и восхищалась. Не так чтобы я гуляла по городу, и он меня успокаивал. Да, там тихо, спокойно. Но эта тишина и спокойствие... они не успокаивают. Эта тишина как-то удручает даже."

Она сделала глоток воздуха, словно вспоминая что-то тяжелое.

"Когда ты приходишь домой, ты видишь этот номер — 13 номер, дом 13. И просто каждый раз приходишь и думаешь: 'Боже, почему они все здесь сидят?' Каждый вечер, не каждый, но очень часто, приезжали... И они уже просто задолбали. Я уже ненавидела этот дом даже после того, как все ушли."

"И я поняла, что некоторые люди — просто хитрые люди. Я с некоторыми даже перестала здороваться, потому что просто нет смысла как-то натягивать улыбку каждый раз. В общем, очень неискренние люди. А некоторые... тоже максимально неискренние люди."

"Но в целом — интересный опыт. Под конец поездка уже стала понятнее. Кто что из себя представляет. Не все ворчливые ребята такие плохие, оказывается. Есть с кем приятно было пообщаться. Вот это так, в целом неплохой коллектив."

Она замолчала, и в ее глазах отразилась какая-то глубокая, выстраданная истина.

"Но не нашлось, как будто бы, ни одного человека... Кто оставался все сорок дней. Ни от ни одного человека, наверное, с кем вот думаешь: 'И боже, было бы круто продолжить с ними общение'. Не нашлось такой родственной души."

"И поэтому я рада, что этот контракт закончился. Потому что Салала — город пустой. Хоть и полный людей. И я рада, что я больше не вижу никого... Вот я рада вернуться домой. Или хотя бы просто уехать оттуда. Так будет вернее."

Она умолкла, словно сбросив с плеч тяжелый груз. Мессир Баэль молча кивнул, его мудрые глаза понимающе блестели в свете фонарей. Лиза положила руку на плечо Рите, и они стояли так — три фигуры на фоне ночной Москвы, объединенные пониманием простой истины: иногда самое важное путешествие — это возвращение домой.

Долго еще стояли они на набережной, вглядываясь в темную воду, уносящую к далеким берегам последние осенние листья. Разговор угас сам собой, и в наступившей тишине каждый слышал что-то свое: Лиза — отзвуки азана, смешанные с шумом московских машин, Рита — тихий шепот песка, который, казалось, навсегда въелся в кожу, Баэль — дыхание вечности, всегда одинаковое над любыми городами и странами.

Потом они разошлись. Без лишних слов, без обещаний встретиться снова. Просто разошлись — каждый в свою сторону, каждый со своей ношей, со своей памятью, со своей тихой, никем не замеченной победой.

И в этом, наверное, и был их общий триумф — негромкий, непарадный, но от этого не менее настоящий. Триумф людей, которые сумели пройти через пустоту и не стать пустыми. Которые сумели увидеть чужую боль и не отвернуться. Которые поняли, что дом — это не стены, не город, не страна. Дом — это те, кто готов слушать. Те, кто остается в сердце, даже когда расходятся в разные стороны.

Осень догорала за их спинами, и где-то там, за горизонтом, уже теплилась надежда на новую весну. На новую встречу. На новую историю, которую еще предстоит прожить.

А Москва-река всё текла, равнодушная и вечная, унося в своей темной воде отражения кремлевских звезд, обрывки разговоров, запах мороженого и тихий, едва слышный шепот: "Я рада, что этот контракт закончился. Я рада вернуться домой".

И этого было достаточно.


Тот вечер на Котельнической набережной растворился в осенней мгле, как растворяются в памяти сны, от которых просыпаешься с щемящим чувством утраты.

Небо затянуло свинцовыми тучами, моросили холодные дожди, и город казался огромным, промокшим до нитки существом, уставшим от вечной суеты. 

И, может быть, именно в этом и заключался тот самый тихий, никем не замеченный триумф — в способности идти дальше, неся в себе память о тех, кто встретился на пути, и отпуская их с лёгким сердцем. Триумф не победителя, а путника, который знает, что каждая дорога когда-нибудь кончается, но за ней открывается новая. И что главное — не свернуть с пути, не сбиться, не потерять себя в этом бесконечном лабиринте городов, стран и человеческих отношений.

Осень вступала в свои права, но внутри, глубоко, уже теплилась уверенность: зима пройдёт, и снова будет весна. А значит, есть ради чего жить и куда идти.

Примечания:
(1) перевод с французского:

Ворон и пальма

Ворон с севера, из края, где метели,
Прилетел и сел на пальму приглядеться.
"Ах, — кричал он, — как плоды твои созрели!
Так сладки ли, как золотом одеты?"

Пальма мудрая, не ведая обиды,
Отвечала: "Плод мой сладок тем, кто знает.
Ты ж, пришелец, лишь похвал ищешь, я вижу,
Но тепла душа твоя не понимает".

Ворон гордый, суетливый и пустой,
Поклевал плодов, не ведая их вкуса,
И умчался прочь с надменной похвальбой:
"Там, где Север, там оценят без искусов!"

Мораль:
Можно исколесить хоть всю планету,
Но если ты к урокам глух душой,
Вернешься ты с пустым своим билетом,
Не встретившись ни с миром, ни с собой.