Птица пешая...

Если в середине лета волею судьбы ты окажешься в могучей Вологде или её окрестностях, непременно оставь время послушать тамошних птиц. Проснувшись утром — не спозаранку, а так, после сладкого чая с баранкой, — выйди в лесок, и тотчас погрузишься в живой разговор-перекличку местных птичьих семей: дроздов и синичек, скворцов, а ещё непременно услышишь выверенные песни зябликов и пеночек-теньковок.

Если же ты, как и я, любишь утреннюю дрёму, а вечера проводишь в раздумьях, выйди  пробежаться по росе. Сквозь туман не услышишь утреннего хора — вниманию твоему предстанет соло, словно канонарх, возглашающий стихи псалмов или ирмосов. Это ближе моей душе. Вернее всего, то будут дрозды или зарянка, а может и  тайноводственные, чудные, тягучие, будто воспоминания, песни вальдшнепов. Одну такую песнь, что довелось услышать мне, я и перескажу.

***

Носился-вьюжился над лесной чащей молодой ястребок. Неделю с небольшим отпустила его мать-ястребица по своему почину разрезать тёплые потоки воздуха только окрепшими крыльями. И тут, без материнского попечения, почуяв свободу, он выделывал такие фортеля в воздухе, что трещотки разбудили старого филина, вечно дремавшего на ольхе, и тот распахнул глаза — коих прежде у него никогда не бывало. Особливо досталось воробьям с сорокой. Воробьёв он гонял, как стрижи гоняют мошкару в тёплые дни, а сорока не знала, где укрыться: он с лёту врезался в неё, на каком бы дереве, за какой бы веткой она ни пряталась. Успел выхватить пару перьев из хвоста — и с тех пор, когда она парировала, всегда чуть забирала влево.

— Чак-чак-чак-кья! Куда смотрит лес?! Куда смотрят родители? Баушку без хвоста оставили! Прилетит и в ваше гнездо кукушечка! Прозорство! Прозоррр-ство! — долго кричала она на просеке.

Потеряв страх, ястребок начал, зажмуриваясь, пробовать всё новые фигуры высшего пилотажа. Делая очередную петлю, он снова закрыл глаза и сам не заметил, как со всего лёту врезался в сухую еловую руку. Словно плетью стегануло по крылу — и он камнем рухнул вниз, приземлившись на то же самое крыло. Заплакал бы, если б мать научила, но не умел — только задрожал и задергал ножками. Полежав минуту, попробовал встать и даже надеялся подняться на крыло, но не тут-то было: крыло было сломано. Едва сделал несколько хлопков по земле, боль сковала тельце и уложила навзничь, он потерял сознание, и много позже очнулся оттого, что кто-то щекотал глаз.

— Извините, — раздалось совсем тихо. — Вы уже умерли? Вас можно есть или нам подождать?

Ястребок вздрогнул. Открыл глаза и увидел муравья.

— Да, я к вам обращаюсь, — подтвердил муравей. — Видите ли, всем хочется кушать, а я первый вас нашёл. Тут много желающих на вашу тушку. Не успеете глазом моргнуть — растащат. Народ такой…

— Ну тогда я после вас, — подал голос червяк, высунув розовую шейку из гнилого пенька.

— Вообще-то я молодой и умирать не собираюсь. У меня ещё вся жизнь впереди, — ответила птица.

— Ой, все так говорят, — засмеялся червяк. — А разница невелика: молодой, старый — упадёшь и привет. Сегодня ребёнок, завтра — старик.

— Ну если пока не собираетесь, тогда мы подождём, — отозвался вежливый муравей. — У нас и других забот хватает. Только не лежите тут, не блазните глаза.

Что было сил, ястребок поднялся и, превозмогая боль, побрёл по лесу. Так плохо ему ещё не бывало. Поплёлся по тропинке, неизвестно какими зверьками вытоптанной, и, пройдя, как показалось, довольно далеко (дальше он в жизни не хаживал), забился в густой валежник и замер. Ему послышалось, будто под ногами кто-то пискнул и тут же притих. Сделал ещё несколько шагов — и провалился в нору, где лежали пять розовых маленьких существ, похожих на репейник. Глаз у созданий не было. Когда ястребок свалился в ямку, они разом, видимо от страха, свернулись в клубочки. Обождав немного, наш скиталец увидел, как те развернулись и зашмыгали носиками, учуяв незнакомый запах.

Как вы уже догадались, то были новорождённые ежата. Их мать-ежиха всё ещё кормила их молоком: на полочках рядом с постелькой из сухих листьев стояли бутылочки с молоком и сосками. Там же, в мисочках из-под желудей, лежали жуки, несколько гусениц, три-четыре личинки майского жука и уховёртки. А к потолку была подвешена вяленая лягушка. Заметив такую роскошь в жилище, куда сын неба свалился случайно, и будучи чрезвычайно голодным, он принялся склёвывать еду, не думая о последствиях. А последствия не замедлили явиться… Не доев и трети личинки, он увидел входящую в нору большую, молочную ежиху.

— Ах ты! — воскликнула она. — Забрался в дом и подъедаешь чужие припасы! Вот тебе!

И ежиха всем весом накатилась на него. Иголки впились в и без того израненное тельце. Ястребок и сам не помнил, как выпорхнул на одном крыле из тёмной норы. Долго петлял по лесу, всё чудилось: за ним гонится злая мамка с иглами на спине и лапах, норовя вонзить их поглубже. К вечеру выбился наш бродяга из сил и упал замертво. Очнулся только ночью: по спине полз слизняк. В потёмках ему чудилось, будто огромный зверь настиг его и слизывает перья, чтоб повкуснее уложить в пасть. Скиталец скинул слизняка и снова кинулся в темноту. Забился под какую-то кочку и уснул.

Наутро, ища ягод для пропитания, сломленнокрылый , повстречал змею. Та плюнула в него:

— Больше не стоишь! Настоящие ястреба в небе. Ты - крысёнок, а не ястребёнок. Яду на тебя и то жалко…

Яд со слюны попал в таки глаза и ослепил ненадолго. В тот день он остался голодным, а в следующие стал чрезвычайно осторожен: замирал при малейшем шорохе, прятался.

Ещё с неделю плутал наш горемыка по самому дну леса. Казалось, мгновения его были сочтены, однако хранитель лесной все медлил заканчивать его земной путь.

Спал скиталец, забившись под сломанную ветку или вырванный мох. Однажды утром солнце обласкало землю своим теплом. Он подставил больное крыло под живительные лучи, уповая на их целительную силу. Смежил веки и погрузился в дремоту.

Разбудил знакомый крик:

— Чак-чак-чак-кья! Кого я нашла! Куда смотрит лес?! Куда глядят родители? — завела было сорока, но её прервал измученный голос ястребка.

— Оставь, глупая бабка, не видишь — крыло переломлено, — ответил он.

— Ой, смехота! Прилетела-таки и в твоё гнездо кукушечка! Есть справедливость в лесу! Оставил баушку без хвоста, а теперь и сам по земле ползает!

— А вот не перестану! Ныне и я отведу душеньку! Лиса! Лиса! Обед тут! — закричала во все горло злая бабка-сорока. — Чак-чак-чак-кья! Прозорство! Прозоррр-ство!

Лиса явилась незамедлительно. Зашелестела листва, и ястребок углядел вдалеке рыжий силуэт.

— Да, ты не спеши, Лиса! — кричала сорока с ёлки. — У него крыло подбито, никуда не денется!

— Ах ты гадина! — только и бросил ястребок и пустился наутёк.

Плутовка не торопилась. Было ей весело, не так голодна в тот день, и решила поиграть с бесплатным обедом. «Пропал, пропал!» — стучало сердечко, отсчитывая последние минуты. Отбежав немного, изгой заметался, ныряя под пни и коряги, — лишь это могло отсрочить конец. Увидел малую дыру под сухой кочкой и, не раздумывая, начал протискиваться в нее, прорываться внутрь. Жужжание и медовый дух охватили его.

— Спасите, умоляю! — закричал он, — Лиса съесть хочет!

— Жужу-жужу-ж, истинно так, — отозвались изнутри.

То были шмели, обитавшие под старой кочкой. К ним-то и ворвался страдалец.

Лиса сунула нос в дырку, пытаясь вытащить птицу, но шмели принялись нещадно жалить. Лиса откатилась, попробовала снова — опять отпор. Потирая распухший, онемевший нос, молвила:

— Сегодня день скоромный, мясо нельзя… В другой раз… А ты, сорока, если проведаю, что твоих рук дело, — изловлю!

— Я тут ни при чём, лисонька! Ты ж меня знаешь: я за всегда тебе всё докладываю, кто где прячется… Кто ж знал, что он в шмелиное гнездо залезет… Я его подкараулю, потом позову…

— Я тебе позову… — буркнула лиса и удалилась.

Ястребок долго благодарил спасителей, но те отнекивались:

— Иначе лиса наше гнездо носом смяла бы. Так что не благодари особо. В другой раз не поможем.

Ястребок рассказал им всё, и шмели так прониклись его бедой, что решили накормить его. Они подносили к его клюву соты, он клевал ячейки с нектаром и вдруг — сам того не желая — заплакал. Жизнь всему научит, будешь плакать, даже если ты хищник.

— Вот дуралей, ещё и плачет. Никогда таких птиц не видали. Всё норовят склевать, а этот плачет.

— Ну те летают, а этот по земле ходит, — говорили другие.

Несколько дней ястребок пролежал в шмелином убежище, а когда шмели поклялись, что ни сороки, ни лисы поблизости нет, вылез наружу. «А что, если попробовать снова?» — спросил он себя, ощутив силу, давно покинувшую его. Превозмогая боль, замахал крыльями и смог подняться в воздух, опустился на нижнюю ветку ели. Долго сидел, не веря своему счастью, сам себе не веря, а потом, отважившись, всё же взлетел.

Говорят, после того ястребок прогнал ворону из их леса, и она доживала век на гиблом болоте, а шмелей ястреба с тех пор не трогают - видать, зарок у них такой.

***

Так и ты, мой дорогой маленький читатель, подумай: почему ястребок, живя в небе, купаясь в его лёгких облаках, совсем не ценил этого, а оказавшись на самом дне леса, испытал столько страданий? А всё потому, что по нашему рождению, когда мы под крылышками родителей, под их попечительством, думаем, что так будет всегда. Но гляди: ты вырастаешь — и вот оно, небо, вот она — свободная, самостоятельная жизнь! Берегись! Именно в это мгновение свершается самое главное: больное и страшное или возвышенное и прекрасное. Ты сам решаешь: бодрствовать над собою или закрыть глаза, получая удовольствие, — так, как сделал ястребок. Сомкнул — и сломал себе крыло по собственной глупости. Так и человек порою ломает свою жизнь просто на пустом месте: совершает гнустность, бесчинство, злодейство, подлость, преступление...

Всё доброе, вечное всегда стремится ввысь, в небо, в вечность. Злое же всегда привязано к земле, к миру, ко греху. Пресмыкающегося по земле ожидают страдания. Именно поэтому беги мирских удовольствий и мудрований, не ставь своей целью обогатиться или стать известным среди людей. Сие всё лукаво!

Если ты вырос, и уже погряз в мирской суете, волочишься по её дну, а может статься и крыло твоё сломано, — дождись, когда оно срастётся, найди в себе силы, и снова, снова! пытайся взлететь! И впредь, не имей ничего общего с землёю — тогда не будет ни страха, ни боли.