Хранитель Скуки vs Жрец Камасутры

Город Скуки стоял на краю мира — серый, плоский, бесконечный. Дома здесь строили без украшений: ровные каменные коробки цвета золы, с узкими окнами-щелями, из которых никогда не лился смех. Улицы прочерчивали карту города строгими прямыми линиями — ни одного изгиба, ни одного переулка с сюрпризом. Деревья росли ровными рядами и не смели цвести не по расписанию.
Здесь не смеялись. Не пели. Не танцевали. Здесь царили правила, параграфы и безупречная, стерильная тишина, которую нарушал только шелест страниц да монотонный голос Хранителя, зачитывающего очередное наказание.
Жители ходили в одинаковых серых балахонах до пят, лица держали неподвижными, глаза — опущенными. Давно забытое слово «улыбка» числилось в официальном реестре нарушений под номером один.
Хранитель был здесь уже столько лет, что сбился со счёта. Его задача — следить за порядком. Выявлять нарушителей. Наказывать их самым страшным способом, который знал город: часами заслушивания правил русского языка. Орфография. Пунктуация. Склонение числительных по падежам. Это была пытка, от которой не спасался ни один нарушитель.
В тот день радары засекли нарушительницу возле фонтана.
Хранитель вышел на площадь. Фонтан был единственным украшением города — его терпели из-за параграфа о санитарных нормах. Металлический голос разнёсся эхом, перекрывая музыку, которая лилась из колонки:
— Нарушительница! Немедленно прекратить увлажнение эпидермиса и ликвидировать источник децибельного загрязнения. Ваши действия квалифицируются как пункт 13, параграф 7 «О нецелевом использовании городских фонтанов и распространении звуковых колебаний, провоцирующих мимическую активность».
Она стояла у фонтана.
Молодая. Светлые пряди разметались по плечам, влажные на концах. На ней было красное платье — свободное, из тонкой ткани, которая двигалась вместе с ней. Не серое. Красное. Как пожар, запрещенный посреди серого города. Босые ноги в простых босоножках. На запястье — серебряный браслет, который поймал луч солнца и бросил зайчика прямо в лицо Хранителю.
Мокрое лицо. Капли воды на шее, на ключицах, на платье. И она улыбалась. Ей было весело. В городе, где веселье было запрещено.
Она медленно повернулась. Посмотрела на него. Зелёные глаза — живые, насмешливые, совершенно не испуганные. Улыбнулась шире:
— О, симпатичный какой!
И протянула руку.
Хранитель вздрогнул, словно от удара током. Отшатнулся. Книга в его руках — огромный талмуд «Правила пунктуации и орфографии» — громко звякнула тяжёлой, похожей на засов, металлической застёжкой..
— Нарушительница! Зафиксирован факт грубейшего нарушения: улыбание и попытка тактильного контакта с представителем власти!
Она не убрала руку. Наоборот — провела пальцем по линии его подбородка, легко, как будто проверяла, настоящий ли.
— Тебе идёт твоя серьёзность. Ты такой... несокрушимый.
Голос её был нежным, тёплым, как солнце, которое в городе Скуки тоже было под запретом. Он почувствовал, как у него отказывает что-то, чему он не знал названия.
Хранитель замер. Казалось, даже пылинки в воздухе перестали двигаться.
— Запрещено! Нарушение телесной неприкосновенности Хранителя! Это статья 404 «Проявление нежности»!
Он отступил на два шага, споткнулся о бордюр, едва не упал — лицо у него при этом пошло красными пятнами, хотя он, разумеется, не знал этого. Книга выпала из рук, но он её поймал. С трудом открыл на закладке «Причастия и деепричастия». Страницы светились зловещим серым светом.
— Я буду читать тебе правила образования страдательных причастий прошедшего времени вслух. Шесть часов. Без перерыва. Слушай и трепещи от скуки! «Страдательные причастия прошедшего времени образуются от основы инфинитива при помощи суффиксов -нн-, -енн- (-ённ-) и -т-...»
Она слушала ровно три секунды.
Потом облизнула нижнюю губу, развернулась и побежала. На ходу хлопнула себя по заду, засмеялась — звонко, как запрещённый колокольчик — и запела.
Хранитель застыл с открытым ртом. Книга с грохотом упала в фонтан.
Он догнал её.
Не потому, что хотел наказать. Потому что не мог иначе. Он бежал за ней, как бегут за единственным источником света в тёмном городе.
Она стояла у стены, тяжело дыша, но всё ещё улыбаясь. Красное платье прилипло к телу. Светлые волосы разметались. В зелёных глазах — смех, вызов и что-то ещё, чему он не знал названия. Серебряный браслет поблёскивал на запястье.
Он подошёл. Остановился в шаге. Смотрел на неё и не понимал, что происходит.
— Ты... — начал он. Голос сорвался. Он кашлянул. — Ты взломала город. Весь. Мой мир из правил... выдал ошибку выполнения.
Уголки её губ дрогнули.
И что-то внутри него — что-то, что не имело параграфа и номера статьи — шагнуло вперёд раньше, чем он успел это запретить.
Он поцеловал её.
Жадно. Долго. Впервые в жизни.
И серые стены города пошли трещинами.
Она выскользнула из его рук. Побежала, пританцовывая — красное платье вилось за ней, как пламя. У края площади обернулась, блеснула улыбкой и исчезла за углом.
В кармане его балахона осталась записка. Он не понял, когда она успела.
Он развернул её дрожащими пальцами.
«Будь счастлив и... забудь меня. Лунная Рысь».
Он стоял посреди разрушающегося города. Люди в серых балахонах — сначала осторожно, потом всё смелее — смеялись, плакали, обнимались. Кто-то запускал воздушного змея из страниц справочника Розенталя. Кто-то пел — нестройно, впервые в жизни, но пел. А он смотрел на записку и не понимал, как можно забыть ту, кто научила его чувствовать.
Она шла в горы, не замечая, как он крадётся следом — неловко, спотыкаясь о камни, придерживая книгу под мышкой. Горы встречали их соснами, запахом смолы, острыми скалами. Небо здесь было другое — не городское, придавленное, а настоящее, высокое, с облаками, которые никто не успел запретить.
Ночью она сделала привал. Наскоро поужинав, легла спать, завернувшись в плащ.
А он сидел за огромным валуном, сжимая в руках блокнот и огрызок карандаша. Писал. Смотрел на неё. Боялся дышать.
«Она спит. Волосы разметались — светлые, почти белые в свете луны. Один раз всхлипнула во сне — может, замёрзла? Надо было взять плед. Но я не умею воровать пледы. Я только правила учил. Какое правило учит греть тех, кого...»
Он зачеркнул последние слова. Слишком личное. Слишком страшное.
Утром она потянулась, прислушалась к тишине и сказала в пустоту — спокойно, как будто это было самым обычным делом:
— Эй, выходи. Я знаю, ты здесь.
Он вышел с блокнотом за спиной и с букетиком цветов — фиолетовых, мелких, собранных, пока она спала.
— Я... эээ... осуществляю плановый мониторинг миграционных потоков нарушителей в горной местности...
Она смотрела на него. На цветы. На него. И что-то в её лице — что-то нежное и немного испуганное — мелькнуло и спряталось за улыбкой.
— Ты должен уйти, — сказала она тихо. — Это опасно. Я не хочу прогонять тебя. Но я... обещана Богам.
Он замер.
— Каким богам?
— Там, где я родилась, — рассказывала Лунная Рысь, — существует обычай каждый год совершать ритуальное жертвоприношение. Один бык. Одна лошадь. Одна девственница.
Она рассказала про жертвоприношение — добровольное, пока оно добровольное. О том, как сбежала. О том, что её родители теперь в опасности. Что должна вернуться и пройти свой путь.
Он слушал. Молча. Лицо у него стало очень серьёзным — не казённой серьёзностью Хранителя, а другой, настоящей. Потом сказал:
— Боги, которым нужны человеческие жертвы — это не боги. Это… это… нет слов!. Я не воин. Я даже драться не умею. Но я не отпущу тебя одну.
Она бросилась ему на шею.
— Мой Хранитель...
Они упали в траву. Он обнимал её, чувствуя, как бьётся её сердце, и думал: «Пусть это никогда не кончается».
Но это только начиналось.
— Я пойду с тобой, — сказал он, когда она подняла голову. — Я не воин, зато я знаю тысячу способов утомить кого угодно чтением правил русского языка. Может быть, этого хватит, чтобы заговорить ваших жрецов до смерти?
Она всхлипнула и засмеялась одновременно.
— Ты сумасшедший.
Они дошли до поселения к вечеру следующего дня. Спускались долго — по тропе, которая петляла между соснами, становилась всё уже, всё темнее. Он шёл следом за ней и видел, как она меняется с каждым шагом: плечи напрягаются, шаг укорачивается, улыбка гаснет.
— Лунная Рысь, — шепнул он, сжимая её руку. — Я рядом.
Она кивнула, но не улыбнулась.
Поселение встретило их отсветом факелов и стуком в барабаны. Мужчины в тёмных одеждах — носили дрова для огромного костра. Женщины в цветных сарафанах несли цветы и колосья. В центре площади стояла деревянная клетка. Грубая, тёсаная, с перекладинами толщиной в руку.
Для неё.
Он почувствовал, как в груди что-то сжалось — больно и горячо.
— Не сейчас, — шепнула она, остановив его взглядом. — Жди.
Её схватили сразу — двое дюжих стражников в кожаных доспехах. Заперли. А он остался в тени большого дерева, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и слушал.
Жрецы переговаривались на древнем языке — и он, к своему изумлению, понимал каждое слово. Странно. Необъяснимо, ведь с ней они разговаривали на общем языке.
«Беглянка вернулась. Боги будут довольны! Удача сопутствует нам, иначе она узнала бы, что её родители погибли...»
Мир рухнул.
Он видел, как дёрнулись её плечи. Как она замерла. Как медленно подняла голову и посмотрела на жреца — пустыми, страшными глазами, в которых несколько часов назад было столько жизни.
Он не думал. Он вышел из тени.
Его заметили не сразу. Он шёл медленно, в руке — толстая ветка, подобранная по дороге. Смешное оружие. Единственное, что у него было.
«Стоять!» — закричали разом несколько голосов на древнем языке.
Он не остановился.
Первый удар копья пришёлся в бок. Остриё скользнуло по ребру, оставляя кровавый след. Он упал на колени в двух метрах от клетки, но успел поднять голову и встретиться с ней взглядом.
— Прости... — шепнул он одними губами. — Не уберёг...
Он очнулся в сарае. Запах сырого дерева, дыма, трав. Руки связаны за спиной, бок туго перехвачен грубой тканью. За щелями сарая — ночь.
Дверь открылась без скрипа.
Вошла она.
С растрёпанными волосами, с дубинкой в руке и с той самой улыбкой, от которой его сердце пропускало удар. Красное платье порвано на плече. Серебряный браслет тихо звякнул, когда она присела рядом.
— Тихо, — шепнула она, чем-то перерезая верёвки. — Идём.
— Рысь… как ты...?
— Потом. Всё потом.
Она вывела его в ночь — через огород, через дыру в плетне, по мокрой от росы траве. Вела долго, пока они не добрались до скалы с удобной выемкой, откуда просматривалась единственная тропа вниз.
— Здесь переждём, — сказала она, устраивая его спиной к камню. — Там, внизу, уже ищут.
— Твои родители... — начал он осторожно.
Она замолчала. Долго смотрела вниз, на огни факелов. Потом сказала — тихо, ровно, так тихо, что он едва расслышал:
— Я знала. Поэтому и вернулась. Думала — успею.
Он не нашёл слов. Просто сжал её руку. Она не убрала.
Третий день осады близился к концу. Странные, горьковато-кислые плоды полузасохшего дерева они доели ещё вчера. Запасы дождевой воды, скопившейся в скальной выемке, подходили к концу. Они расходовали воду экономно.
Преследователи не уходили — разбили лагерь внизу и ждали. Лунная Рысь и Хранитель Скуки держали тропу: она бросала камни метко, он — хаотично, но зато громко и с комментариями о нарушении параграфа восемь о несанкционированном вторжении на скальные выступы.
На исходе третьего дня, когда силы были на исходе, он сказал:
— Рысь... у меня идея.
— Твои идеи обычно заканчиваются тем, что тебя сажают в сарай.
— Эта лучше.
Он помолчал. Потом посмотрел ей прямо в глаза — серьёзно, без обычной своей казённости:
— Я слышал жрецов. Понял их язык — не знаю как, но понял. Им нужна девственница. Иначе ритуал не имеет силы.
Она замерла. Потом до неё дошло.
— Ты что… предлагаешь...?
Она смотрела на него долго. Серьёзно. Потом губы её дрогнули.
Она поцеловала его. Сама. Медленно. Без смеха.
А потом была ночь. Звёзды над скалой — сверкающие, будто специально для них. Её руки, тёплые на его плечах. Его неумелые, но такие искренние ласки. Её шёпот: «Только ты...» Его слёзы — он не стыдился их. И боль, и нежность, и тот миг, когда мир перестал существовать, и остались только они вдвоём под этими звёздами.
Утром она встала на краю скалы.
Волосы растрепались. Серебряный браслет поймал рассветное солнце. Она подняла над головой окровавленную рубашку — ту самую, что стелила на скалы.
— Ритуал не состоится! — крикнула она вниз. — Я не девственна!
Рубашка, с алым пятном, развевалась на утреннем ветру.
Внизу застыли все. Жрецы, стражники, прислужники. Кто-то выронил факел. Кто-то медленно, как подрубленное дерево, опустился на колено.
Главный Жрец схватился за сердце и тихо осел на землю.
— Люди! — крикнула она. Голос её дрогнул. — Жрецы обманывали вас! Богам не нужна кровь слепых жертв! Если ритуал и состоится — пусть это будет кровь выбора, акт любви, который разрушает систему, а не тела, — размахивала она рубашкой. —  Богам не нужны кровавые жертвы! Богам нужны смех, счастье, любовь!
Тишина. Раскат грома прокатился над горами. В ясном, без единого облачка, небе.
Внизу раздались крики. Сначала робкие, потом громче:                — Боги дали знак!
— Слава Богам!
— Хвала Обещанной!
— Избранный Лунной Рысью — Жрец Новой Эры!.
Хранитель стоял рядом с ней, сжимая её руку, и не верил своим ушам.
— Жрец Новой Эры? — прошептал он. — Это они… про меня?
— Похоже на то.
— Но я... я только правила учил. И тебя… любил.
Она улыбнулась.
Они спустились по крутой, почти отвесной скале. Люди падали ниц, плакали, смеялись, обнимались. Тело старого жреца уносили к погребальному костру.
Бывшему Хранителю поднесли венок из колосьев и тяжёлый деревянный посох с резными змеями и птицами.
Он надел венок, который тут же съехал набок. Поправил. Венок снова съехал. Он махнул рукой.
— Я не знаю ваших обычаев, — начал он, волнуясь. — Не знаю ваших богов. Я вообще много чего не знаю — как выяснилось за последние несколько дней.
Люди слушали, затаив дыхание.
— Но я знаю одно... — Он помолчал, подбирая слова. — Теперь я знаю, что правила нужны только для того, чтобы их иногда нарушать. Что смех важнее тишины. Что любовь сильнее страха.
— Я не буду учить вас бояться богов. Я буду учить вас любить их — через любовь друг к другу. Через счастье. Через смех.
Он повернулся к погребальному костру, где лежало тело старого жреца, и голос его стал тише:
— Этот человек делал то, что считал правильным. Он вёл вас, как умел. Но новая эра требует новых знаний. Нового света. И этот свет...
Он взглянул на Лунную Рысь.
— ...уже здесь. В каждом из вас. В каждом смехе. В каждом поцелуе. В каждой ночи, проведённой с любимой под звёздами.
Толпа взорвалась аплодисментами.
— Ну как я? — шепнул он, наклоняясь к ней.
— Зачёт, — шёпотом ответила она. — Будешь совмещать обряды с уроками русского языка и... камасутры.
Он покраснел так, что венок, кажется, задымился.
— Камасутры?!
— Стой... — Он вдруг остановился. — Я сейчас понял. Ты ни разу не назвала меня по имени. У Хранителей нет имён. Я всю жизнь был просто... Хранителем.
Она посмотрела на него. Серьёзно. Потом взяла его руку — двумя руками, крепко.
— Альтэ, — сказала она тихо. — Твоё имя — Альтэ.
Он замер.
— … с латыни… высоко.
Она засмеялась. А он стоял, сжимая её руки, и чувствовал, что это — только начало.