Как в русской печи раньше мылись

Вечер в избу пришел тихий, снежный. В горнице уже стемнело, только из печного устья лился ровный, багряный отблеск — не пламя, а самое сердце тепла, накопленного за день березовыми поленьями. Пахло томленой репой, черным хлебом и сушеным чабрецом — пахло миром и покоем.

Бабка Анисья, шумя сухой соломой, готовила печь к мытью. Выгребли золу, обмели сажу влажным веником из крапивы. Дно устья, еще горячее, застлали душистым сеном, сверху — половичок старенький, но чистый, с петухами по краям. Рядом, на лавке, стояли два чугуна: один с водой, что грелась с утра, другой — с щелоком, пахнущий дымом и золой.

— Ну-ка, Ванюша, раздевайся, — сказала бабка внуку, который притих у стола, глядя на таинственную красную пасть. — Пар костей не ломит, а хворь изгонит.

Мальчик, худенький, после зимней лихоманки все никак в силу не войдет, скинул рубаху. Бабка окунула в щелок мочалку из липы, дала ему. Потом, взяв за подмышки, ловко и бережно всунула его в жерло печи, словно в огромную теплую пасть. Не страшно было. Страшно было бы в темной бане за околицей, где, говорят, банник стучит. А здесь — родные стены, и тепло это было живое, печеное, от самой сердцевины дома.

Ваня присел на солому, осторожно, чтобы не коснуться черной сажи по бокам. Жар обнял его сразу, не обжигая, а проникая глубоко, в самую дрожь, что сидела в костях. Он вздохнул — воздух был густой, сладковатый от трав. Полил на себя щелоком, стал тереть мочалкой кожу, которая на свету из устья казалась почти прозрачной. Грязи-то и не было, а вот слабость, думалось, выходила с потом, утекала в раскаленную кладку.

Потом бабка подала ушат с прохладной водой, настоенной на полыни. Он окатился разом — и тело вздрогнуло от счастья, загудело, будто струна. Чистый, легкий, он выполз назад на приступку, и бабка тут же укутала его в грубое, но мягкое от стирки полотенце. Повела на полати.

Лежал он, завернутый, под самым потолком, где воздух был самый сладкий. Смотрел в темноту на матовый отблеск заслонки. В ушах еще гудело от жара, а тело, легкое-легкое, словно готово было взлететь. Снизу доносился стук — бабка выгребала мокрую солому. Потом она открыла заслонку на трубе. И услышал Ваня, как в черную высоту, в морозную звездную ночь, с гулом уходит из избы его недавняя хворь, уносится темным дымом.

А он оставался. Чистый. Согретый изнутри печным духом. И дом, старый и мудрый, будто обнял его потрескивающими бревнами, хранил это тепло, как самое большое богатство.