Глава 6. Философия Баэля и фрейдистские штампы

Глава 6 философия Баэля и фрейдистские штампы.

Воздух на балконе был прохладным и влажным, пах дождем, мокрым камнем и далеким дымом. Калдиночка прислонилась к перилам, чувствуя, как холод проникает через тонкую ткань платья. Из-за двери доносились приглушенные звуки патефона — что-то бравурное и бессмысленное.

Рядом, облокотившись на перила, стоял он. Поручик Ржевский. Непричесанный, с расстегнутым воротником, с запахом дешевого коньяка и дорогого табака, который странным образом смешивался в один аромат — аромат безразличия.

— Салала, — вдруг сказала Калдиночка, не глядя на него, словно обращаясь к ночи. — Эта проклятая, прекрасная Салала. Она вправду много чего для меня открыла. Насчет людей. Этих вечных человеческих взаимоотношений, этой бутафории из чувств. Эмоций. У меня там каждый день мир переворачивался с ног на голову. Я смотрела на них и думала — вот оно, настоящее. Голое, без прикрас. Я надеялась, что привезу часть этих… инсайтов с собой. В свою обычную жизнь.

Она горько усмехнулась, и усмешка зазвенела, как стекло.

— А вернулась — и все встало на свои проклятые круги своя. Точь-в-точь как прежде. Как будто и не было никакой Салалы. Как будто это был сон.

Ржевский затянулся, и кончик папиросы на мгновение осветил его насмешливое лицо.

— Закрытая страна, говоришь? Без секса? — он хрипло рассмеялся. — Милая моя, наивная девочка. Это они все без секса. Все. От самого последнего босяка до его сиятельства. Просто у одних это голод волка, а у других — изысканная болезнь. А твои салальцы… — он выдохнул дым колечками. — У них от любого прикосновения уже все горит. Они не испорчены. Они — голодны. Это и привлекает. Верно подметила. С таким мужчиной можно делать все, что взбредет в твою светлую головку. Любого получить, при желании. Они как чистые холсты. И на них так охотно ложатся все краски, которые ты захочешь "splatter", как говорят англичане. Милые. Неиспорченные. И потому — самые опасные.

— Опасные? — она наконец повернулась к нему.

— Ну конечно. Потому что их невинность — это магнит для нашей испорченности. Мы хотим их развратить, чтобы оправдать собственную грязь. Старый добряк Фрейд, — он цинично усмехнулся, — кстати, тут как тут со своим либидо и танатосом. Влечение к смерти, моя радость. Мы тянемся к этому чистому огню, как мотыльки, чтобы обжечь крылья и доказать себе, что мы еще живы. А они… они тянутся к нашей гнили, чтобы наконец узнать, каков на вкус грех. Взаимовыгодный обмен. Только счет всегда предъявляют нам.

В углу балкона, где тень была гуще, шевельнулось что-то. И из этой тени возник он. Мессир Баэль. Его бледное лицо было невозмутимым, лишь в уголках губ играла привычная усталая усмешка.

— Браво, поручик, — тихо проговорил Баэль. — Вы сегодня в ударе. Почти что доктор философии от демонии. Вы забыли лишь одну маленькую деталь.

— Какую же, о, князь тьмы? — Ржевский поклонился с преувеличенной учтивостью.

— То, что вы называете грязью и грехом, — просто жизнь. А то, что вы зовете невинностью, — всего лишь незнание. И нет в этом ни особой святости, ни особой опасности. Есть лишь выбор. Один раз познать вкус яблока — или всю жизнь смотреть на него издалека, убеждая себя, что оно кислое. Ваш Фрейд был сентиментальным романтиком. Он верил, что у человечества есть хоть какая-то цель, кроме как есть, пить и плодиться. А ее нет. Есть только желание. Желание — это единственная настоящая реальность. Все остальное — декорации.

Калдиночка смотрела то на одного, то на другого. И странное дело — ее страх куда-то ушел. Осталась только усталость и какое-то новое, непонятное чувство. Не то решимость, не то безразличие.

— И что же мне делать со всем этим? С этими… желаниями? — спросила она, и голос ее прозвучал глухо.

— Желать, черт возьми! — рявкнул Ржевский.
— Принять это, — мягко парировал Баэль.

Их голоса слились в один странный дуэт.

Ржевский неожиданно ухмыльнулся, посмотрел на Баэля, потом на Калдиночку.
— О, черт с вами! — вдруг крикнул он. — Хватит этой философии! Ночь, черт побери, одна!

Он рванулся в комнату, к патефону. Скрипичная завывающая музыка сменилась чем-то диким, джазовым, с хриплым саксофоном и бешеным ритмом. Это был драйв. Чистой воды.

Баэль подошел к Калдиночке, его рука скользнула к ее спине. Он был холоден, но его движения были такими уверенными.
— Позволь себе, — прошептал он прямо в ухо, и от его голоса по коже побежали мурашки. — Хотя бы на одну ночь.

Ржевский вернулся с бутылкой шампанского в одной руке и тремя бокалами в другой.
— Нашли, чем страдать! Танцевать!

И он, небрежно расставив бокалы на перилах, налил пенистой жидкости, разлил ее, схватил Калдиночку за руку и потащил в центр балкона.

И началось что-то невообразимое. Бешеный, сбивчивый танец. Ржевский отплясывал как-то нелепо, по-медвежьи, но с таким азартом, что это было заразительно. Баэль двигался с потрясающей, почти змеиной грацией, его темный силуэт сливался с ночью.

Калдиночка закрыла глаза. И позволила телу двигаться так, как оно хотело. Неправильно. Не по правилам. Грубо. Энергично. Она чувствовала, как ветер врывается в распахнутое окно и треплет ее волосы. Слышала, как Ржевский хрипло напевает что-то, а Баэль вторит ему своим низким, бархатным голосом на том самом, незнакомом языке.

И слова сами собой складывались в эти странные, дикие куплеты:

Rzevsky (grunting along to the rhythm):
The whiskey's weak, the night is deep,
No promises to hold or keep.
We're dancing on a crumbling ledge,
A stolen moment, sharp and raw.

Bael (whispering, his voice a countermelody):
Forget the saints, forget the laws,
Embrace the night without a cause.
Let's write our sins in shifting light,
And burn them all before the dawn.

Together (a chaotic, joyful cacophony):
No past to mourn, no future dread,
Just beat of now, by passion fed!
So raise your glass to mistakes made,
The finest mess, our own parade! (1)


Их голоса — хриплый, пьяный баритон Ржевского и холодный, проникающий в самую душу бас Баэля — сплелись в один безумный, но на удивление гармоничный хор. Они пели про слабость виски и глубину ночи, про края обрывов и украденные мгновения. Они призывали забыть святых и законы, принять ночь без причины, писать грехи на танцующем свете и сжигать их до рассвета. Они славили отсутствие прошлого для скорби и будущего для страха, только ритм сейчас, питаемый страстью. Они поднимали бокал за ошибки — за этот великолепный беспорядок, их собственный парад.

И тогда, запрокинув голову, встряхнув каштановыми волосами, впервые зазвучал и её голос. Сначала тихо, срываясь, а потом громче — хриплый, сиплый от долгого молчания, но абсолютно её.

Kaldinochka (with defiance, breaking free):
Be silent, cursed, judgmental voice,
This knot inside has turned to dust.
My own desire is my final choice,
My jazz, my laugh, my one and only thrust! (2)


И трое они, сплетясь в единый, безумный танец, под аккомпанемент хриплого саксофона и далекого грома, выкрикивали этот новый, рождённый куплет, ставший её личным манифестом.

Калдиночка смеялась. Смеялась громко, срывая голос, не боясь, что это некрасиво. Она не была больше правильной. Она была живой. Всего на одну ночь.

А потом они схватили ее за руки, и трое они, сбившись в кучку, продолжали это безумное танцевальное шествие по балкону, под аккомпанемент хриплого саксофана из патефона и далекого грома.

И черный обелиск внутри нее молчал. Впервые за тридцать лет...

Примечания:
(1)  перевод с английского:

Ржевский (в такт, слегка заплетающимся языком):
Виски слабее с каждым днём,
Мы никому не клялись ни в чём.
Танцуем там, где треснул карниз,
Миг ворованный — жажда, риск, высь.

Баэль (шёпотом, как тёплый ветер в ответ):
Забудь про святость, прочь запреты,
Люби бездумно эту ночь, без цели, без монеты.
Давай писать грехи лучом по бархатной стене,
А на заре сожжём их, чтоб не помнить о вине.

Вместе (шумно, радостно, вразнобой):
Нет прошлого, нет завтра — есть
Одной лишь страсти жгучая смесь!
Так подними бокал за всё, что мы не те,
За лучший в мире беспорядок в этой пустоте!

(2) перевод с английского:

Калдиночка (с вызовом, вырываясь):
Молчи, проклятый, злобный судья,
В груди рассыпался узел в прах.
Мое желанье — песня моя,
Мой джаз, мой смех, последний мой взмах!