Борюся

     Хочу извиниться, что всё описанное не соответствует случившемуся. В жизни голые впечатления, а здесь присутствуют мысли, с линии сюжета сбивают. Трудно и там, и здесь, особый талант нужен, а где взять. Вещь редкая, потому одно беспокойство, а пользы - почти никогда.
     Ехал из города в пригород, неважно из какого, неинтересно в какой - из обыкновенного, в ещё более обыкновенный. Людей много, притиснуло к окошку, хочешь, не хочешь - смотри. Закрываю глаза, чтобы не замечать одинаковое, и думаю свои мысли, которых немало.
     «Борюся» - так меня единственная жена называла, а я дурак стеснялся. Сейчас бы не застеснялся, лишь бы любила. А тогда конечно сглупил, думал - всё ещё будет. Как скажет милая «Борюся», так меня и передёрнет.  По-настоящему-то я Тихон. И улыбалась при этом как-то по-особенному. Надо было пренебречь, со временем привык бы, тем более что происходило это не слишком часто. А я отворачивался!
     Знакомые хихикали, мне и это не по нраву. Стал над собой работать, чтобы к жизни спокойнее относиться. А тут новые новости. Пришло анонимное письмо от рыжего одноклассника, где он сообщал факты, что милая моя с нашим физруком Борисом Ивановичем встречается и время проводит. Мне бы не обращать внимания на идиотов, тем более рыжих, а я после каждого «Борюсика» цепенел, во мне жизнь прекращалась. Как представлю, что в соревновании надо участвовать - ничего делать не могу, ни на что не способен становлюсь. Какая женщина стерпит? Я же, испытывая постоянную боль души и пустое нетерпение тела, превратился из человека глупого, в человека несчастного. Дошёл до того, что стихи стал почитывать, а над некоторыми мог и всплакнуть:
Камин затоплю, буду пить...
Хорошо бы собаку купить.
     Мне бы собаку, которая побольше, чтобы она Борису Ивановичу ногу отъела. У самого и жена, и дети в школу ходят, а он из меня «Борюсика» делает. А ещё педагог. В тюрьмы сажать таких педагогов, чтобы жён чужих не смущали и детей не лишали детства беззаботного. Пусть у меня нет детей этих, зато у других не по одному даже.
     Но мы всегда сами виноваты, даже когда не виноваты, как у Фёдора Михайловича, Достоевский который. Хотя, на самом деле, из-за женщины на каторгу загремел - из-за них всё беды. Толстой, который Лев, из дома был выгнан практически без вещей. А ведь хороший мужик - работящий, и притом гений. Но, как говорил Александр Сергеевич: «У нас теперь не то в предмете...»
     В тот злосчастный день освободили с работы досрочно. Рядом что-то рыли, сломали электричество, а у нас без света ничего не происходит, даже днём. Тут я, конечно, вру - просто взял и ушёл. Потому что надоело!
     У милой моей отпуск за прошлый год пропадал, так она в этом году сразу два взяла, и сидела как безработная дома. И я решил ей компанию составить, хотя бы на день. Иду, радостный такой, сейчас, думаю, тихонько подкрадусь и скажу что-нибудь ласковое. Опять враньё, мечтал ущипнуть.
     Дверь хорошо открыл - неслышно. На кухне никого, на столе коньяк и зефир в шоколаде. Вернее, самого зефира уже нет, но коньяка оставалось. Выпил весь, не из желания выпил - для смеха.
     Как человек неприспособленный к алкоголю, здорово захмелел, не могу понять куда. На четвереньки опустился, и всё равно непонятно. Шарюсь по квартире, о тапочки запинаюсь. В двух комнатах – никого, ещё в двух – никого, и в остальных прежнее отсутствие живых людей. Но тут до меня доходит, что в квартире всего две комнаты. Оторопел, в небо гляжу, чтобы по звёздам. Узнал потолок, догадался, что в коридоре плутаю. Вспомнил вдруг, как в коридоре этом перед зеркалом она меня танцевать учила. А я обнять стремился, и нарочно всё неправильно делал. Хохотали оба…
     Намочил голову, ползу дальше. Заметил себя в зеркале - смешно очень и немного страшно. В гостиной пусто, в спальне телевизор музыку показывает. Крадусь. Дверь головой открыл, как умные собаки делают. А диван высокий, с пола не видно, что там - где ноги лежат, где голова находится. Нога необходимее, чтобы за пяточку, тихонько куснуть, соответственно настроению шутливой грубости.
     Увидел, стал примеряться, а нога чужая. Во-первых, размер не тот; во-вторых, размер не тот, очень большая; в-третьих, ну совсем не такая - размер не тот! Я почти всё понимал, а что делать, чтобы соответствовать заявленному образу - не соображу. Коньяк мозг тормозит, движению мысли не способствует.
     Они меня сначала не видели, а я их видел отчётливо. Но потом меня заметили, а я сделал вид, что не видел их отчётливо, пока меня не замечали. Это нарочно, иначе мне, как джентльмену, после того что видел, пришлось бы обоих без промедления задушить.
     Молчим. Пауза как в театре, только не поймёшь, кто зритель, а которые артисты. «Who is who?», - как сказал бы любой англичанин. Нужно слово молвить, а я на четвереньках. Нашёл точку опоры, смотрю сверху, гордо и неприветливо, как буревестник, реплику придумываю. Знаю, что от моих слов многое зависит: моя жизнь, их жизни, весь мир вокруг. Бессовестное враньё! Ничего не зависит, но и молчать нельзя, неловко.
     - И ты Брут? - цитату вспомнил. Смутились. Как назло, в голову больше ничего не приходит.
     - Молилась ли ты на ночь, Дездемона? - спросил вкрадчиво. Он в смятении, она в ужасе. «Этого не забудут», - подумал и ударился обо что-то лицом.
     Получился маленький антракт. Когда мои глаза открылись, нить сюжета слегка потерялась, про что первое действие не помню, в тумане всё. «Белые ночи» и Фёдор Михайлович посмеивается, откуда-то сверху. Они делают вид, что только пришли. Знаю, что обман, но подробностей не вспомню. То ли топор искать, то ли анекдот рассказывать. Решил говорить околесицу, как сумасшедший Гамлет, а там видно будет.
     - А что у вас душно, как в спортзале?
     Он молчит, она смотрит, я на полу запонку ищу, хотя у меня все рубашки на пуговицах. Аллегория. Выдержал паузу, аплодисментам дал утихнуть. И снова.
     - Как приятно прийти с работы усталым...
     Тут ведь не сами слова важны, а как их произнести. Артист скажет «кушать подано», а у зрителей слёзы на глазах. Я от коньяка в ударе был, собственный голос слышал, поражался загадочной красотой гласных и зловещей глубиной шипящих. Вот здесь, если и соврал, то самую малость.
     Она молчит, он смотрит, я на потолке трещину ищу и не нахожу, а она есть. Никакой аллегории. А сам, как мне кажется, весь красивый и очень убедительный, как Каратыгин или Озеров. Как они оба, вместе взятые. Оставалась последняя фраза и занавес, а у меня творческий кризис. Паузу держать не могу, лицо сводит - артисты про такое говорят «зажим». И мысли отдельные от ума, я их будто по радио слышу. Представил вдруг, как он её из рук зефиром кормит, и сам лопает, сволочь. Гоголя вспомнил, Николай Василича, и закричал почти:
     - Пошли вон, дураки!
     Тут Борис Иванович начинает хохотать, а у милой моей - так просто истерика. И вот сижу я на полу, в этом дурдоме, единственный вменяемый, а в телевизоре начинается передача познавательная про чудеса магии: третий глаз, четвёртое измерение и прочее. Я в теме, с детства обожаю, книг две полки насобирал. Пробираюсь поближе, прислоняюсь к высокой диванной спинке, и под убедительный рассказ матёрого экстрасенса благополучно засыпаю...
     Проснулся в электричке, еду из пригорода в город. На работу, наверное. Людей много – шум, гам, а так хочется тишины. И прежнее не даёт покоя: если бы в тот злосчастный день не выгнал всех вон, если бы нашёл слова человеческие, не подтолкнул к дальнейшему непоправимому. Чего я добился этой выходкой, нетактичным своим поведением?
     Борюся и жена моя бывшая ни от кого не прячутся, живут в нашей квартире - свою он детям оставил. Благородный, но всё равно сволочь. Временно перебиваюсь в пригороде, товарищ пустил на летнюю дачу, но к зиме обещали комнату в общежитии.
     Зато теперь, претерпев от судьбы, находясь в перманентной печали, имею стартовый капитал и надёжную предпосылку для написания шедевральной книги. Уже готова половина первой главы, вернее половина половины, но все, кто читал, говорят, что текст очень силён. Слова стараюсь подбирать простые, чтобы не было трудностей с переводом на другие языки.
     И вот сижу я на чужой веранде, глядя через расколотое окно в осенний сад, и думаю простую такую мысль: «Как же мне повезло и достоин ли я такого счастья?»
     Всё вранье! Книга застряла на первой странице, и с общежитием обманули. Закрываю глаза, чтобы не замечать одинаковое, и кажется, что всё было сном, всё, кроме тишины. Ту тишину, что осталась после неё, я ношу с собой – как последний подарок…