Глава 7. О пользе крысиных нор в человеческой

Глава 7. О пользе крысиных нор в человеческой душе.

Комната была точной копией ада, если бы ад пах старым парфюмом, затхлостью и несбывшимися надеждами. Три железные кровати, поставленные вплотную друг к другу, словно гробы в переполненном склепе. Три шкафа, из которых два уже покрылись плесенью, похожей на географическую карту неизвестных миров. На дверце одного шкафа кто-то когда-то пытался выцарапать что-то похожее на цветок, но бросил на полпути, как бросают обычно все в этом месте.

У окна — трюмо с зеркалом, покрытым тонким слоем пыли. В его отражении мир казался мягче, размытее, как будто смотришь на него сквозь слезы. Занавеска на окне, когда-то белая, теперь отливала желтоватым оттенком, словно пожелтевшая от времени фотография.

В углу — ворох платьев. Разных цветов и фасонов, но все одинаково печальных, как переодевающиеся куклы в детском театре. Рядом на полке — духи и косметика. Флаконы с полустершимися этикетками, помады с обломанными кончиками, тени для век, осыпавшиеся, как осенние листья. Все это напоминало не столько туалетный столик, сколько алтарь, на котором приносят в жертву женственность.

Калдиночка сидела на краю своей кровати и смотрела на эту грустную коллекцию. В голове снова звучали слова Юнга об Анимусе. Эти психологи! Сидят в своих уютных кабинетах, пахнущих дорогим деревом и старыми книгами, и рассуждают о "мужском начале" в женщине. Как будто человеческая душа — это механизм, который можно починить правильными терминами.

"Интегрируй своего Анимуса", — говорят они. А как его интегрировать-то, скажите на милость? Мой Анимус, должно быть, представляет собой нечто среднее между поручиком Ржевским в запое и Корсаром, подсчитывающим барыши. Великолепная перспектива.

Господин Юнг, дорогой, вы когда-нибудь пытались "интегрировать" что-либо в комнате, где плесень на стенах растет быстрее, чем ваши психологические прозрения? Где воздух такой густой, что им можно резать ножом? Где каждое утро ты просыпаешься с мыслью: "Господи, еще один день этой бесконечной пытки"?

Она подошла к трюмо и провела пальцем по пыли. Оставила четкую полосу, как рубец на лице времени. В зеркале смотрела на нее женщина с усталыми глазами. Тридцать лет. Тридцать лет она прожила, как та крыса в лабиринте, который сама же и построила.

Где-то глубоко внутри жил ребенок. Тот самый, который когда-то верил в чудеса, который мечтал о принцах и замках. Теперь этот ребенок сидел в самом темном углу ее души и молча плакал. Иногда она слышала его всхлипы — по ночам, когда засыпала, или утром, когда видела свое отражение в зеркале.

"Я хочу играть", — шептал ребенок. "Хочу бегать по лужам, смеяться громко, не бояться испачкать платье".

"Молчи", — отвечала ему взрослая Калдиночка. "Надо быть правильной. Надо соответствовать. Надо..."

Что надо? Она уже и сама забыла. Просто надо. Как мантра, как заклинание, которое уже потеряло смысл, но продолжает звучать в голове.

Она открыла флакон духов. Пахло чем-то сладким и приторным, как воспоминания о любви, которой никогда не было. Брызнула на запястье — капли легли на кожу холодными слезами.

Опять этот чертов Юнг со своим Анимусом. Сидит где-то в швейцарском раю, среди альпийских лужаек и шоколадных фабрик, и рассуждает о "мужском начале" в женщине. А я тут, в этой конуре, пахнущей затхлостью и чужими страхами, должна как-то интегрировать это свое "мужское начало". Прекрасно. Просто замечательно.

Вот сижу я и думаю: а что, собственно, означает это ваше "быть собой"? Это когда я подавляю в себе желание вылить ведро холодной воды на голову Хайтамова, который орет по телефону? Или когда я улыбаюсь Принцессе Албанской, которая вчера назвала меня "кислой молью"? Это и есть интеграция? Тогда я, пожалуй, предпочту дезинтеграцию.

Тридцать лет. Тридцать лет я прожила, как та крыса в лабиринте, который сама же и построила. Бегаю по одним и тем же коридорам, упираюсь в одни и те же стены. И ведь самое смешное — нет, самое трагичное — что я сама стала своим надзирателем. Я сама запираю себя в этой клетке правил и запретов. Я сама отказываюсь от всего, что может принести хоть каплю удовольствия.

А эти психологи со своими умными терминами... Юнг с его архетипами, Эдингер с синтезом противоположностей, Джонсон с её женскими ипостасями. Сидят в своих кабинетах, пахнущих дорогими сигаретами и старыми книгами, и разглагольствуют о "пути индивидуации". Как будто жизнь — это нечто, что можно аккуратно разложить по полочкам, проанализировать и классифицировать. Как будто человеческая душа — это механизм, который достаточно починить правильными терминами.

Чушь собачья. Вся их психология — просто способ сделать вид, что хаос внутри нас имеет смысл и структуру. Что наши страхи и противоречия — всего лишь этапы какого-то "пути". А на самом деле мы просто бежим по кругу, как белка в колесе, и называем это "развитием".

Вот, например, простейшая вещь — тусовка. Нормальные люди ходят, веселятся, флиртуют, целуются с незнакомцами в темных углах. А я? Я сижу в стороне и анализирую: "А достаточно ли культурно ведет себя этот мужчина? А не слишком ли откровенно мое платье? Что подумают?" Господи, да я сама себе инквизитор на дому!

А уж про ночь с мужчиной вне долгих отношений я и вовсе молчу. Это же целая операция по разработке стратегии и тактики! Нужно учесть все: и возможные последствия, и мнение окружающих, и что скажут за спиной. После такой подготовки уже и не хочется ничего, кроме как лечь спать одной с чашкой ромашкового чая.

И ведь я знаю, что все это — чушь собачья. Что в мои тридцать лет давно пора бы уже перестать бояться тени семейного благополучия. Что никто на самом деле не умрет, если я надену короткую юбку или позволю себе поцелуй с симпатичным незнакомцем. Но нет — где-то в глубине мозга сидит этот червяк и шепчет: "А вдруг? А что если? А как же?"

Иногда мне кажется, что я не человек, а ходячий конфликт интересов. С одной стороны — желание жить, чувствовать, ошибаться. С другой — вечный страх не соответствовать, подвести, опозорить. И посередине — я, разрывающаяся между этими полюсами, как кусок старой резины

Господи, да я, наверное, могла бы питать энергией целый город, если бы направила все силы, которые трачу на самоконтроль, в мирное русло! Вместо этого я просто сжигаю себя изнутри.

Но иногда, в самые темные ночи, я позволяю себе мечтать. И рождаются строки, простые и легкие, как ветер с моря:

Мне бы игристую реку,
И чтобы смех летел до туч.
Мне бы танцевать всю ночь,
Забыв про "надо" и про "нужно".

Мне бы ветра в каштаны-волосы,
И чтобы джаз звучал негромко.
Мне бы просто быть свободной птицей,
Хотя бы на одну ночь только.

А потом наступает утро, и я снова застегиваю себя на все пуговицы. Снова становлюсь образцовой женщиной, правильной Калдиночкой.

Вдруг в открытое окно доносится пьяная песня — хриплый голос Ржевского, который явно уже успел хорошо отметить что-то:

...Запах горячего секса проплывал с утра мимо,
А я лежал и думал, как она красива...

Калдиночка вздрагивает и захлопывает окно с такой силой, что стекла звенят. Сердце бешено колотится. Как будто эти грубые слова могут запачкать ее, проникнуть в ее чистую, правильную комнату.

Вдруг в комнате стало холоднее. Она обернулась. В дверях стоял Мессир Баэль. Его темный костюм сливался с сумерками, заползавшими в комнату, и только лицо выделялось бледным пятном.

"Опять мучаешь себя, дитя?" — его голос был мягким, как шелест шелка.

Калдиночка вздрогнула, но не удивилась. В последнее время он появлялся часто, всегда в моменты ее самых тяжелых раздумий.

"Я не могу", — прошептала она. "Я хочу быть другой, но не получается".

Баэль подошел ближе. Его движения были бесшумными, как скольжение тени по воде.

"А кто сказал, что нужно быть другой? Может, нужно просто перестать быть чьей-то версией себя?"

Он сел на край кровати рядом с ней. Пружины скрипнули под его весом, хотя казалось, что он не должен иметь веса вовсе.

"Посмотри на себя", — сказал он, указывая на зеркало. "Ты как та бабочка, что бьется о стекло, не понимая, что на свободе уже давно. Ты сама построила эту клетку и сама же в ней запираешься".

Калдиночка молчала. Его слова попадали прямо в душу, как иглы в незащищенное тело.

"Ты боишься жить. Боишься чувствовать. Боишься ошибаться. А ведь именно ошибки и делают нас живыми".

Он взял ее руку. Его прикосновение было прохладным, но не холодным.

"Ты думаешь, эти психологи знают ответы? Они такие же заблудшие души, как и ты. Просто они придумали себе умные слова, чтобы скрыть собственную пустоту".

Калдиночка смотрела на их руки — ее живую, теплую, и его — бледную, почти прозрачную.

"Но как перестать бояться? Как отпустить все эти голоса в голове?"

Баэль улыбнулся, и в его улыбке была вся грусть мира.

"А ты попробуй послушать не то, что они говорят, а почему они это говорят. Страх осуждения — это часто просто страх потерять любовь. Но разве любовь, которая зависит от твоего идеального поведения, вообще стоит того?"

Он встал и подошел к окну. Сумерки сгущались, и первые звезды зажигались на небе.

"Знаешь, самая большая тюрьма — это та, которую мы строим сами в своей голове. И ключ от нее всегда у нас в кармане. Нужно только найти в себе смелость воспользоваться им".

Он обернулся к ей, и его глаза светились в полумраке странным светом.

"Любовь... мы так боимся ее. Особенно той, что приходит без разрешения, без гарантий, без обещаний вечности. А ведь именно такая любовь и бывает самой настоящей".

Баэль начал напевать. Его голос был тихим, мелодичным, и слова лились на незнакомом языке, но она понимала их смысл без перевода:

"P;ch; doux, p;ch; charmant,
Viens ; moi, mon tendre amant.
Oublie les r;gles, oublie les peurs,
Laisse-toi aller ; mes ardeurs.

Ce soir, je serai ta tentation,
Ta douce corruption.
Nous boirons le vin de l'interdit,
Et dans nos veines, il courra.

Laisse-moi t'apprendre la folie,
Cette danse que l'on oublie.
L'amour est un fruit d;fendu,
Mais si doux quand il est perdu.

Dans mes bras, oublie ton nom,
Sois seulement ce que tu es au fond.
Un ;tre de d;sir et de passion,
Lib;r; de toute prison."(1)

Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Калдиночка сидела, не двигаясь, чувствуя, как слова проникают в самую душу, смывая слои страхов и запретов.

Баэль улыбнулся ей и медленно растворился в сгущающихся сумерках, как будто его и не было.

Калдиночка осталась одна. Но теперь одиночество не казалось таким тяжелым. Она подошла к окну и посмотрела на звезды. Где-то там была ее семья, ее прошлое, ее правила. А здесь — она сама. Со своими страхами, но и со своими желаниями.

Она повернулась к трюмо и внимательно посмотрела на свое отражение. Да, она красива. Каштановые волосы обрамляют лицо с правильными чертами, возможно даже греческими. Выразительные глаза цвета цикория и шоколада одновременно — глубокие, теплые, с золотистыми искорками. Ее улыбка приятная, естественная, с легкой асимметрией, которая придает лицу особое очарование.

Но дело не только в чертах лица. Есть что-то еще — невидимые флюиды, исходящие от нее. Они притягивают мужчин, как магнитом, заставляя оборачиваться на улице, задерживать взгляд дольше положенного. Это не расчетливая сексуальность, а естественное излучение жизненной силы, смешанной с затаенной грустью.

Она провела рукой по коже — гладкой, бархатистой. Флюиды.. Кожа пахла чаем и персиком, свежестью и чем-то неуловимо сладким. Таким ароматом могла бы пахнуть юность, если бы у нее был запах.

Вот она какая — желанная, привлекательная, полная жизни. И вся заключенная в клетку собственных страхов и ограничений. Как дикая птица в золоченой клетке — красивая, но не свободная.

Может, этот проклятый Юнг все-таки прав, и мне нужно "интегрировать" своего внутреннего бунтаря? Только я боюсь, что мой внутренний бунтарь — это не романтический герой, а просто уставшая женщина, которая хочет иногда быть не правильной, а счастливой.

Нет, определенно, со мной что-то не так. Но, как говорил тот же Юнг, "никто не становится просветленным, представляя светлые фигуры". Так что, возможно, мои темные углы и крысиные норы — это не отклонение, а необходимость.

А теперь пойду выпью еще спрайта с ромом. Это хоть какая-то интеграция, которая действительно работает.

За окном снова доносится пение Ржевского, теперь уже более разборчивое:

...А жизнь, она как ром со льдом —
Сначала жжет, потом проходит...

Калдиночка вздыхает и наливает себе напиток. Лед звенит о стенки стакана, и этот звук кажется ей удивительно уместным в этой тишине. Она делает глоток и смотрит на свое отражение в темном окне.

Возможно, завтра она попробует выйти из своей клетки. Хотя бы на минутку. Хотя бы для того, чтобы понять, что там, снаружи, не так страшно, как кажется.

Но это будет завтра. А сегодня... сегодня она просто будет пить свой спрайт с ромом и слушать, как поет пьяный Ржевский под ее окном. И в этом тоже есть своеобразная поэзия. Грубая, неотесанная, но — настоящая.

Она глубоко вздохнула и подошла к шкафу. Открыла его. Повесь платьев смотрели на нее пустыми глазами. Она провела рукой по ткани — разной текстуры, разного цвета, но одинаково безжизненной.

И вдруг она поняла. Поняла, что все эти платья, вся эта косметика, все эти духи — всего лишь костюмы для той роли, которую она играет. Роли правильной девочки, хорошей дочери, примерной женщины.

А где же она сама? Та, которая хочет иногда быть не правильной, а счастливой? Та, которая хочет носить не то, что положено, а то, что нравится? Та, которая хочет любить не того, кого одобряют, а того, кого хочет?

Она захлопнула шкаф с такой силой, что дверца затрещала. Повернулась к зеркалу и улыбнулась своему отражению. На этот раз улыбка была другой — не приличной и сдержанной, а дерзкой, вызывающей.

"Ну что ж, господин Юнг", — прошептала она. — "Посмотрим, что выйдет из этой интеграции".

Она подошла к двери и открыла ее. Из-за двери доносились звуки музыки и смеха — сегодня в усадьбе снова были посиделки.

Калдиночка вышла в коридор и направилась на звук. Шаг за шагом. Сначала разрешить себе надеть яркое платье. Потом — улыбнуться незнакомцу. А там... посмотрим.

В конце концов, жизнь слишком коротка, чтобы постоянно бояться быть счастливой. Даже если это счастье кому-то покажется неправильным.

Главное — чтобы оно было настоящим.

А черный камень? Он останется с ней. Как и с каждым из нас. Но возможно, она научится нести его немного легче. Или хотя бы перестанет пытаться от него избавиться.

В конце концов, именно наши камни делают нас теми, кто мы есть. Со всеми нашими ранами, шрамами и — да — нашей силой тоже.

И где-то глубоко внутри, в самой темной крысиной норе ее души, тот самый внутренний ребенок наконец-то перестал плакать и улыбнулся.

Примечания:
(1) перевод с французского:
Нежный грех

Сладкий грех, желанный грех,
Приди ко мне, любовь, без помех.
Забудь запреты, страхи прочь,
Дай мне коснуться тебя в ночь.

Сегодня я — твой искушенье,
Твое грехопаденье.
Мы пьём вино запретных слов,
Что по губам течёт, как кровь.

Позволь безумию случиться,
Тому, что в танце не забыть.
Запретный плод — любовь, как птица,
Но сладко всё же согрешить.

Забудь, кто ты, в моих объятьях,
Будь просто тем, кто рвётся жить.
Желаньем полным, без изъятий,
Сумевшим цепи разорвать.