Из дневниковых набросков

Пётр поднялся на крыльцо, стряхнул снег с валенок и обернулся к лесу. Солнце село, окрасив заснеженные верхушки елей в алый цвет, а небо над головой уже синело — первые звёзды проступали сквозь сумрак. Мороз крепчал: слышно было, как под ногами хрустит не просто снег, а тонкая корочка льда, схватившая поверхность сугробов.

Он уже взялся за ручку двери, как вдруг из;за сарая донёсся протяжный скрип — будто кто;то медленно шагал по снегу, нарочно затягивая каждый шаг. Пётр замер. Ни ветерка, ни птичьего крика — только этот звук да собственное дыхание, участившееся от внезапной тревоги.

— Опять ты, старый дурень, пугаешь? — раздался из дома голос деда Матвея. Тот стоял в дверях, закутавшись в тулуп, и хмуро глядел на Петра. — Вижу, опять допоздна шатался. Ну;ка, заходи скорей. Солнце село — нечисть до них всякая охоча, знай отгоняй. Да и в беде не оставишь, своя кровинушка уже, родная.

Пётр вошёл в тепло избы, чувствуя, как оттаивают пальцы. Дед Матвей, седобородый, с глазами, похожими на две льдинки, поставил на стол чугунок с картошкой и миску солёных груздей.

— Садись, — буркнул он. — А то опять, гляжу, какой;то железякой карманы оттопырил. Что на этот раз?

Пётр достал из кармана жестяную банку, положил на стол. Дед прищурился, повертел находку в руках.

— Давняя, — пробормотал он. — Ещё с тех времён, когда тут охотники ходили. Да только знаешь, что я тебе скажу: не просто так она там лежала. Место это… неспокойное. Овраг тот — он ведь раньше «Волчьим углом» звали. Говорили, будто в старые годы там кто;то жертвоприношения делал. Нечисть до них всякая охоча…

Он замолчал, подбросил дров в печь. Пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. Где;то за окном снова скрипнул снег — будто кто;то обошёл дом кругом и замер у самого окна.

Пётр невольно вздрогнул. Дед заметил это, усмехнулся без злости:

— Не бойся. Пока огонь горит да порог оберегом отмечен — не сунутся. Я ещё утром можжевельник у дверей разложил, да на косяк гвоздь старый прибил — тот, что в гробу у прадеда лежал. Он нечисть отпугивает. Да и ты теперь тут — своя кровинушка, родная. В беде не оставишь, а я тебя сберегу.

Он налил в кружки горячего травяного отвара, пахнущего зверобоем и мятой. Пётр сел ближе к печи, чувствуя, как тепло проникает в кости, а тревога тает, словно снежинка на ладони.

За окном окончательно стемнело. Ветер, налетевший было, утих, и только изредка доносился далёкий вой — то ли волка, то ли просто ветра в трубах. Но в избе было светло, уютно, и даже странный скрип за стеной больше не пугал.

Дед Матвей перекрестил углы, прошептал какой;то короткий заговор — то ли старинный, то ли свой собственный — и кивнул на лавку:

— Ложись. Утро вечера мудренее. А завтра сходим к оврагу, посмотрим, что ещё земля прячет. Только на рассвете — когда солнце встанет, нечисть слабеет.

Пётр кивнул, устраиваясь на лавке. В полудрёме ему чудилось, будто за окном кто;то всё ещё ходит кругами, но голос деда, напевавшего старинную колыбельную, отгонял все страхи.


Пётр устроился на лавке, но сон не шёл. Дед Матвей, заметив это, подкинул в печь пару поленьев. Пламя вспыхнуло ярче, высветив глубокие морщины на лице старика и седые пряди, выбившиеся из;под шапки.

— Ты не думай, — заговорил дед негромко, усаживаясь у стола, — что я тут сказки сказываю. В наших местах издавна знали: земля — она живая, память хранит. Вот ты банку ту нашёл — а ведь не просто так. Место это отметино.

Он помолчал, глядя на огонь, и продолжил, понизив голос:

— Волчий угол, что за оврагом, — место старое. Ещё деды мои говорили: там, мол, граница. Где наш мир с тем, иным, соприкасается. Зимой особенно — когда солнце рано садится, а ночь длинная. Нечисть до них всякая охоча: и леший, что в лесу тропы путает, и банник, что в бане парит не к добру, и даже кикимора болотная, если близко болото есть.

Дед Матвей перекрестился, достал из кармана кисет, набил трубку.

— Отгонять их надо. Знаками да словами особыми. Вот гвоздь старый, что на косяк прибил, — он не простой. В гробу прадеда лежал, значит, связь с предками держит. А можжевельник у дверей — он дым даёт чистый, отпугивающий. Да и сам дом — он тоже оберег. Порог переступить нельзя просто так тому, кто незван. Потому и говорят: в беде не оставишь, своя кровинушка уже, родная. Род — он силу даёт, защиту.

Пётр слушал, затаив дыхание. Дед Матвей редко так много говорил. Обычно он был молчалив, суров, всё больше ворчал да покрикивал. Но сейчас в его голосе звучала не угроза, а какая;то древняя мудрость, вековая память рода.

— А ещё, — дед поднял палец, — знаки надо читать. Следы на снегу — они не просто так. Лиса — она хитрость означает, предупреждение. Если кружит возле дома — значит, что;то неладно. Вороны — вестники. Три вороны вместе — к новости, а если каркают над крышей — жди перемены. А если утром на окне иней узором ложится — гляди, какой рисунок: круги — к теплу, стрелы — к ветру, а крест — берегись.

Он затянулся трубкой, выпустил дым колечками.

— Я ведь мальчишкой был, когда первый раз почувствовал. В лес за ягодами пошёл, да заблудился. Иду, а тропа всё назад ведёт, хоть прямо иди. Леший, значит, водит. Я тогда вспомнил, что бабка учила: надо одежду наизнанку надеть да через левое плечо плюнуть. Так и сделал. И — глядь — тропа прямая, домой ведёт.

Дед усмехнулся, но глаза его оставались серьёзными.

— С тех пор и понял: мир — он не только то, что глазами видишь. Он глубже. И если уважать его, слушать, знаки читать — он и ответит добром. А если пренебрегать — накажет.

Пётр наконец решился спросить:

— Дед, а почему ты мне всё это рассказываешь? Раньше ведь молчал…

Матвей посмотрел на него пристально, и в его ледяных глазах мелькнуло что;то тёплое.

— Потому что ты теперь не просто соседский мальчишка. Ты — родня. Своя кровинушка, родная. В беде не оставишь, а я тебя сберегу. Пора тебе знать, что к чему. Земля наша — она своих помнит. И тех, кто её уважает, она бережёт.

Он встал, подошёл к окну, перекрестил стекло.

— Спи, внучек. Завтра день будет непростой. А пока — пусть огонь да предки нас охраняют.

Пётр закрыл глаза. Теперь скрип за стеной уже не пугал — он стал частью ночи, частью древнего ритма, который дед Матвей так терпеливо объяснял. В полудрёме Пётр почувствовал, как на плечи будто лёг тёплый плед — не от печки, а от чего;то большего: от ощущения, что он не один, что рядом есть тот, кто знает правила этого мира и готов передать их дальше.

За окном, в темноте, что;то шевельнулось — может, ветер качнул ветку, а может, кто;то прошёл мимо, но уже не угрожающе, а словно в знак уважения. Дом стоял крепко, печь горела ровно, а дед Матвей сидел у стола, тихо напевая старинную песню — не колыбельную, а заговор, оберег, передачу памяти от одного поколения к другому.