Из дневниковых набросков

Так закончилась жизнь бабки Графены, но её история осталась жить в памяти деревни. Для одних она была знахаркой, для других — ведьмой, для третьих — святой. Но одно знали все: она помогала каждому, кто приходил к ней с бедой.

Дед Матвей замолчал, задумчиво глядя в огонь. Пётр приподнялся на лавке, чувствуя, как в груди просыпается любопытство.

— А расскажи про неё, — попросил он тихо. — Про бабку Графену.

Дед кивнул, поправил поленья в печи. Искры взметнулись вверх, закружились в танце, будто ожившие воспоминания.

— Графена… — протянул он. — Да, была такая. Жила вон там, за оврагом, в избушке у старого дуба. Дом её стоял на границе — и в прямом, и в переносном смысле. Кто;то говорил, что она с нечистью знается, кто;то — что травами да молитвами лечит. А правда, как водится, где;то посередине.

Он помолчал, вспоминая.

— Помню, мальчишкой был, ногу подвернул в лесу. Хромаю, реву, а идти далеко. Кто;то надоумил: иди к Графене. Пришёл я, робкий, грязный весь. А она — без слов. Посмотрела так, будто насквозь видит, усадила на лавку, водой тёплой сполоснула, мазью какой;то смазала. «Завтра, — говорит, — как новенький будешь». И ведь правда — на следующий день уже бегал.

Пётр слушал, затаив дыхание.

— А ещё, — продолжил дед, — говорили, что она с духами разговаривает. Не с тёмными, а с теми, что землю хранят: с домовым, с полевиком, с лесным хозяином. Знала, когда сеять, когда жать, где родник копать. Если скотина пропадала — Графена скажет: «Идите к берёзе у болота — там она, заблудилась». И верно — найдёшь корову, стоящую смирно, будто кто;то её там оставил.

— А почему же её ведьмой называли? — спросил Пётр.

Дед вздохнул:

— Потому что не все понимают. Кто не знает — тот боится. Она ведь и от порчи лечила, и от сглаза обереги давала. Кому;то шептала на воду, кому;то трав сушёных сыпала в ладанку. А люди видят: пришёл человек больной — ушёл здоровый. И думают: «Колдовство!» А она просто знала то, что раньше каждый знал, да позабылось.

Матвей встал, подошёл к полке, достал старый мешочек, зашитый грубыми нитками.

— Вот, смотри. Это она мне дала, когда я первый раз в лес один пошёл. Говорила: «Если заблудишься — достань, понюхай и на восток иди». Там зверобой, мята да ещё чего;то. Запах такой… родной, что ли. Как дом. Я потом много раз проверял — правда, дорогу указывал.

Он положил мешочек обратно, задумчиво погладил его.

— Когда она умирала, никто не знал. Просто однажды утром пришли — а дверь открыта, в печи зола холодная, а на столе записка: «Кто придёт — пусть возьмёт, что нужно. Дом — деревне, травы — тем, кто в них верит». И всё. Даже могилы её никто не видел. Говорят, сама себя где;то в лесу похоронила, под тем самым дубом.

Пётр помолчал, осмысливая услышанное.

— А ты… ты её уважал?

Дед Матвей улыбнулся — впервые за вечер по;настоящему тепло.

— Больше чем уважал. Она мне как бабушка была. Учила слушать землю, читать знаки, понимать, когда природа говорит. И вот этот гвоздь, что на косяк прибит, — не просто из гроба. Он её, Графены, — она сама его освятила, перед тем как уйти. Сказала: «Будет дом беречь от лиха, пока род помнит».

Он перекрестился, посмотрел на Петра серьёзно:

— Теперь и ты знаешь. Значит, память жива. И пока мы помним — Графена не ушла. Она в травах, в ветре, в следах на снегу. В том, что мы помогаем друг другу. В том, что в беде не оставляем. Своя кровинушка, родная.

За окном окончательно стемнело. Ветер утих, и только изредка доносился далёкий крик ночной птицы — не тревожный, а спокойный, будто знак, что мир на своём месте. Пётр закрыл глаза, чувствуя, как тепло печи и тепло рассказа окутывают его, словно старое, надёжное одеяло.