Глава 8. Пыль дорог, или репутация

Глава 8. Пыль дорог, или репутация.

Воздух в «Хищнике» сгустился, вобрав в себя дым споров, испарения алкоголя и влажное дыхание ночного города. Казалось, можно воткнуть в него вилку, и она простоит, как памятник всему этому безумию. Красный крест за окном плыл в дождевой мгле, словто маяк в тумане человеческих несчастий.

Рио умолк, его исповедь повисла в воздухе хрупкой, почти невесомой субстанцией, и ее тут же принялись растаскивать на сувениры присутствующие.

— Победа? — хрипло произнес Ржевский, вытирая горлышко бутылки о рукав мундира. — Интересная формулировка. Победа без триумфа. Победа, которая пахнет не лавром, а потом и пылью дорог. Самая честная победа, я бы сказал. Та, что измеряется не отнятым, а сохраненным. Сохраненным лицом. Сохраненной честью. В наше время это дорогого стоит. Дороже, чем любая валюта.

Он говорил это без привычной ехидцы. В его голосе звучала усталая, каменная серьезность ветерана, видавшего виды и знающего цену этим словам.

— Именно, — тихо откликнулась Калдиночка. Ее глаза, обычно полые от внутренних дождей, сейчас были ясны и тверды. — Не заговнять репутацию. Это и есть главный трофей. В мире, где все продается и покупается, где можно заключить сделку с совестью по скидке в черную пятницу, остаться чистым — это и есть форменное безумие. Самое благородное безумие.

Лиза, барабанщица, молча постучала костяшками пальцев по липкой поверхности стола. Стук был сухой, отрывистый, как выстрелы далекого караула. Это был ее способ выразить согласие.

— Они неплохие люди, — сказала Рита, глядя в стакан, как в хрустальный шар. — Просто не наши. Война давно кончилась, но мы до сих пор делимся на своих и чужих не по национальности, а по качеству души. По резонансу. Одни поют в унисон с твоей болью, другие — фальшивят. Карина и Алиса просто пели в другой тональности. Не их вина. Не твоя. Так бывает.

Рио кивнул. Он чувствовал странное облегчение. Его исповедь не просто выслушали. Ее поняли. Переварили. И выдали вердикт, который лег на душу, как бальзам.

— Да, — сказал он просто. — Мужиком надо быть. Не в том смысле, чтобы рубить с плеча и бить кулаком в грудь. А в том, чтобы нести свой крест. Нести его молча, не ныть, не искать виноватых. Просто нести. Защищать не территорию, а то, что внутри. Свой маленький, хрупкий мир и того, кто согласился в этом мире с тобой находиться. Даже если этот мир — тесная комната в Салале, пахнущая чужим потом и отчаянием.

Он замолчал, и в этой паузе возник тот самый вид из окна машины. Горы. Марсианские пейзажи. Величие, перед которым меркнет любое слово, любая обида, любая мелкая человеческая склока.

— И тогда… тогда понимаешь, — голос Рио стал тише, но тверже, — что мир достоин того, чтобы на него смотрели. Что он огромен, прекрасен и ужасен одновременно. И что в нем есть место всему. И подлости Карины, и молчаливой стойкости Риты, и вот этому… — он махнул рукой вокруг, очерчивая их стол, «Салала», весь этот сумасшедший карнавал, — этому братству тех, кто ищет не выгоды, а резонанса.

Ржевский тяжело поднялся.
— Ну что ж, — прохрипел он. — Если о победе, значит, нужен гимн. Если о мире, значит, нужен танец. Лиза, задай ритм. Не тот, что для парада. Тот, что для марша. Для нашего марша.

Лиза взяла в руки две зажигалки. Цик-цик. Вспыхнули два маленьких огонька. И она начала выбивать ими на столешнице сложный, сбивчивый, но неумолимый ритм. Это был не бой барабанов, это был стук сердца. Уставшего, израненного, но все еще живого.

И под этот стук Ржевский затянул хриплым, пропитым голосом, голосом, который помнил все войны и все потери мира.

(На мотив, похожий на «Твердый мотив» )

Не жги мосты, жги контакты,
В кармане прах от всех расписок.
Мы не герои, мы — солдаты,
Того, что зовется «риски».

Мы не искали легкой доли,
Нас не прельщала чужая роль.
Мы проходили сквозь боль и волю,
Остались чистыми — вот и король!

Припев:
И пусть в кармане медяки,
Зато в душе — целы клыки.
Зато мы можем ночью той,
Глядеть себе в глаза прямой.
Смотреть на вид с марсианских гор,
И чувствовать свой самый разговор.
Не с людьми — с самим собой,
Не продана душа, не пой!

Второй куплет подхватила Рита, ее чистый голос странно контрастировал с хриплым басом поручика, создавая ту самую горькую гармонию жизни.

И мы танцевали под этот гимн. Неистово. Отчаянно. Словно пытаясь выбить из себя всю грязь, всю усталость, все разочарования. Ржевский кружил Лизу в импровизированном танго, в котором было больше боли, чем страсти. Рита и Калдиночка, обнявшись, раскачивались в такт, закрыв глаза. Рио стоял посреди этого безумия, смотрел на нас и улыбался своей кукольной, но теперь уже по-настоящему живой улыбкой.

И когда музыка стихла, в наступившей тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием и стуком дождя по стеклу, Ржевский поднял свой стакан. Но говорил он не на русском. Он говорил подражая мессиру Баэлю. Слова полились грубым, гортанным, но невероятно мощным немецким. Это была не песня. Это был монолог. Реквием. Благодарность. Философский трактат, высеченный в воздухе забегаловки «Хищник».

«Die Welt ist voller Ger;usche, mein Herr…» — начал он, и его голос обрел несвойственную ему глубину и величие.
«Voller Geschrei nach Geld, nach Ruhm, nach verg;nglicher Liebe. Wir aber… wir haben einen anderen Klang geh;rt. Den Klang der Stille nach dem Kampf. Den Klang der eigenen Seele, die unbefleckt geblieben ist. Wir haben die H;lle gesehen und sind durch sie hindurchgegangen. Nicht als Sieger. Als ;berlebende. Und das, mein Freund, ist der einzige Sieg, der z;hlt. Der Sieg ;ber sich selbst. ;ber die Versuchung, schlechter zu sein, als man ist. Die Landschaften wechseln. Die Menschen wechseln. Die Pfunde in der Tasche wechseln. Nur das Gewissen… das Gewissen bleibt. Es ist der schwarze Obelisk in der W;ste unserer Zeit. Und wir… wir lehnen uns an ihn und rauchen eine Zigarette, w;hrend die Karawane der Opportunisten weiterzieht. Wir bleiben. Wir sind. Das ist genug.»(1)

Он закончил. Глоток воздуха, шумный, как порыв ветра. И тут же, не дав нам опомниться, перевел, но не дословно, а пропустив через сито своей уставшей души:

— Мир полон шума, господа… Полон криков о деньгах, о славе, о любви, что уходит, как вода в песок. А мы… мы услышали другой звук. Звук тишины после боя. Звук собственной души, что осталась незапачканной. Мы видели ад и прошли сквозь него. Не победителями. Выжившими. И это, друзья мои, единственная победа, что имеет значение. Победа над собой. Над искушением стать хуже, чем ты есть. Пейзажи меняются. Люди меняются. Деньги в кармане тают. Совесть… совесть остается. Это черный обелиск в пустыне нашего времени. А мы… мы прислоняемся к нему и курим, пока караван оппортунистов движется дальше. Мы остаемся. Мы есть. И этого достаточно.

Он допил свое вино до дна. Поставил стакан на стол с таким стуком, будто закрыл тяжелую, кованную железом книгу.

Наступила тишина. Даже дождь за окном, казалось, притих. Не было need что-то добавлять. Все было сказано. Все понятно. Мы сидели в нашем «Хищнике», напротив Красного Креста, островок потерпевших кораблекрушение, но не сдавшихся. И в этом была наша странная, горькая, выстраданная победа.

Примечания:
(1) перевод с немецкого:

Мир полон шума.
Крика о деньгах, о славе, о любви, что короче сигареты.
Но мы — мы услышали другой звук.
Звук тишины после боя.
Звук собственной души, которая уцелела, не запачканной никем.
Мы видели ад и прошли сквозь него.
Не победителями.
Выжившими.
И это, друг мой, единственная победа, которую не отнимут.
Победа над собой.
Над соблазном стать хуже, чем ты есть.

Пейзажи меняются.
Люди меняются.
Монеты в кармане звякают по-новому.
Только совесть...
Совесть остается.
Она — черный обелиск в пустыне нашего времени.
А мы...
Мы прислоняемся к нему спиной и курим сигарету,
Пока караван приспособленцев бредет мимо.
Мы остаемся.
Мы есть.
Этого довольно.