Глава семнадцатая
В этот день, в среду, Сергей Михалыч поехал пахать по меркам сезона поздновато – в семь утра. Солнце уже давно встало, табуны скота по улицам уже с полчаса, как прошли, на улицах села было пустынно – лишь проедет иной раз машина, да пробежит по обочине дороги какой-нибудь физкультурник, ведущий здоровый образ жизни и не пропускающий ни одного утра для своей бодрящей и заряжающей энергией на весь предстоящий день пробежки.
Сергей Михалыч чувствовал себя ни хорошо, ни плохо – как обычно. Работы у него на этот день было достаточно много – десять огородов записано, больше он сделать за день не брался, и эти-то тяжело было вспахать. Но куда деваться – назвался груздём, полезай, как говорится, в кузов. На половину взноса в институт внуку он уже заработал, да даже и больше, чем на половину. Можно было и поменьше работать, успеет до конца сезона, чего не успеть-то. Трактор лишь бы не подвёл, но в своём красном Беларусе Сергей Михалыч был уверен – не должен тот подвезти. А вот сам – не подведёт ли? Но эти мысли он от себя гнал, не давал им ходу, старался перевести думки свои на другое. А о чём ему ещё думать – о хозяйстве только. «Дубы под печкой в доме совсем плохие, нынче обязательно надо заменить. А как их заменишь – только печь разбирать придётся? Она ещё крепкая, постояла бы…» С печи мысли перешли на забор в огороде – покосился тот сильно, в сарае загородки тоже менять надо, полы в доме красить – полно работы на лето. Вспомнил, как отец его говорил, умри, мол, человек, а работы у него ещё на три года останется. Да, вот теперь как, хочешь-не хочешь, а о смерти подумаешь, да не раз за день-то, да и не два. Проходит жизнь, проходит. Сколько ещё осталось ему, кто знает это, кто скажет? Никто не скажет. Это и хорошо, значит, надежда есть, ею и живи… охо-хо… живи…
Невесёлые эти мысли прервало то, что приехал Сергей Михалыч, наконец, по адресу. Вот с этого дома и начнём, остальные огороды тоже рядом, три на этой же улице, остальные на следующей…
А Николай с утра снова отправился к Маше, с радостью думая о предстоящей с ней встрече, о том, как сначала напьются они вместе чаю с блинами, а потом на целый день – на обед только и прервётся – начнёт он большую работу, ну, а Маша тоже будет с ним рядом, где инструмент подаст, где что подержит, а где и посоветует. И будут они целый день разговаривать, рассказывать каждый о себе, смеяться шуткам – и всё больше и больше узнавать друг друга, проникаться всё больше и больше чувством взаимной симпатии, а кто его знает – может это уже и любовь? Хотелось в это Николаю верить, ох, как хотелось. Ну, а чего? Оба ещё достаточно молоды, одиноки, почему бы им и не полюбить друг друга? Полюбят, обязательно полюбят – время только нужно. Ну, пока всю баню переберёшь, да отремонтируешь – время есть. Ох, как рад он, как рад, что решился тогда, свернул баню плугом-то, молодец, ну, молодец просто…
Пока трактористы пахали огороды, пока Николай трудился на ремонте печи в бане, пока «Дуб», чертыхаясь и матерясь, разбортовывал колёса на своём тракторе, в сотый уже раз обещая «убить ту суку», что с его трактором наделала, случилось в селе одно происшествие, что на этот день стало самым главным событием для райотдела милиции. И виной тут – или причиной, как уж лучше назвать, не знаю – стал известный читателю Пахомыч. Время у нас есть, можно рассказать об этом деле подробно. В общем, было так…
Пахомыч после очередного вечернего возлияния проснулся опять поздновато, часов в одиннадцать. Не спеша встал – похмельем он никогда не болел, чего не было, того не было – попил чаю, накормил хряка и своих хрюшек, уже Минотавром благополучно «покрытых», и решил от нечего делать сходить в близлежащий лесок за грибами. Накануне встретил он приятеля, такого же беззаботного пенсионера, как и он сам, тот ему и поведал, что на Марьином болоте всё ещё сморчки есть, сам вчера корзину набрал. Место низкое, холодное от болота близкого, снег там тает поздно, вот грибы-то эти всё ещё там и растут. Ну, Пахомыч и соблазнился. Грибы он любил и хоть сморчки на «деликатесы» никак не тянули, да других-то больше нет пока, да долго ещё и не предвидятся. А что ему, дел никаких, крыть свинью приведут по договорённости только после трёх, вот пока можно и прогуляться. Взял корзинку, ножик, водички налил в бутылочку – да и побрёл в сторону моста через Ольховку. Места возле Марьиного болота он хорошо знал, и где грибы нужно будет искать, представлял. Идти недалеко, не больше часа – успеет до трёх, как не успеть…
Через некоторое время – действительно, даже часа не прошло – был он уже почти на месте. Вот только через один бугорок, густо заросший липой да осиной перейти – и вот они тут и будут, грибные-то места. Но дальше всё пошло совсем не по плану…
Углубясь в чащу, услышал Пахомыч вдруг разговор – не то двое говорили, не то один человек чего-то бубнил, не разобрать. Но довольно громко. Любопытство его тут взяло – чего тут люди делают, грибов тут сроду никогда не водилось, а чего ещё-то среди бела дня тут делать можно? Тихим шажком да чуть ли не приседая, подкрался он поближе, выглянул из-за кустов и вот что видит – полянка небольшая прямо посреди бугра этого, и сидит у края человек – один, кстати он, а говорит сам с собой, поэтому Пахомычу сразу-то и показалось, что больше их. Так вот, сидит он значит на краю полянки, перед ним газета растеленная, на ней бутылка, наполовину уж пустая, закуска опять же – хлеб, колбаса, яйца, консервов банка открытая. Только хотел Пахомыч из своего укрытия объявиться – ну, чтоб компанию человеку составить, чего ж бедолаге-то одному пить – как тот рюмку поднял, да и говорит:
- Ну, что? Лежишь, сволочь? Вот и лежи! Год сегодня ровно, как я тебя убил! Ровно год! Убил – и закопал! Лежи, гад, тут тебе самое место…
И выпил! И только тут Пахомыч заметил, что чуть далее, ближе к центру полянки, бугорок ровненький, а на нём камень белый, видно, что недавно положенный, не успевший ещё травой толком обрасти. А мужик продолжал:
- А помнишь, как ты меня мучил, а? Как ни есть, ни говорить не давал? Помнишь, гад? Смотри, пью и ем, всё, ты мне больше ничего не сделаешь. У-у, сволочь…
Ужас охватил Пахомыча, ноги у него отнялись, руки одеревенели, дыханье спёрло, в глазах потемнело – убийца ведь это, убийца настоящий! А он ведь только что выйти к нему хотел! Ведь минута всё решила, одна минута! Лежать бы ему сейчас здесь на полянке с ножом в боку, не оставил бы ведь убийца свидетеля живым, ни за что бы не оставил! Чего делать-то, как спасаться? Тишком, тишком отползать надо, да в милицию, в милицию скорее!
Как до райотдела добежал, он уже и не помнил. Дежурному и объяснить-то толком не может, что случилось – так переволновался. Пока два стакана воды не выпил, слова вымолвить не мог. Потом, хоть с пятого на десятое, но обрисовал ситуацию.
- Ты, дед, ничего не путаешь? – дежурный капитан всё же быстро вник в дело, - так и говорил тот, что убил, мол, да закопал и труп там? Так?
- Истинный! Истинный Бог так! Вот перекрещусь! Вот так прямо и говорил – убил, мол, тебя, гада, и закопал! И могилка там, и камень на ней! Сам, своими глазами видел! Вот с места мне не сойти, ежели вру! Дай-ка, сынок, водички-то ещё, ох, как испугался-то я, ох и испугался! За всю жизнь такого страха не знал! Идите, езжайте, ловите вы его, да быстрей, быстрей, покуда там он, а то уйдёт ещё…
Дежурный наряд быстро покатил на «Уазике» к лесу. Пахомыч, сидя между двумя милиционерами, вооружённых автоматами, быстро успокоился, начав соображать, что за поимку опасного преступника ведь и награда ему теперь, наверное, положена? Чего дадут, интересно? Медаль? Грамоту почетную? Лучше бы, конечно, премию денежную, это лучше всякой медали. А грамоту? Куда её вешать, кто увидит? Нет, деньги лучше. Спросить, что ли, у капитана, что на переднем сиденье устроился, тоже вон с автоматом? Или неудобно как-то? Ладно, что бы не дали, всё хорошо. Главное, живой остался, не убил его варнак этот. Ну, там он ещё, не удрал ли уже?
- Давай, дед, веди. Машину здесь оставим, тихо надо, - группа вооруженных людей, маскируясь среди деревьев, осторожно стала пробираться вперёд. Пахомыч, гордясь собой, уверенно вёл их знакомым путём.
- Вон там, за деревьями, - тихо прошептал он, - на взгорке сразу.
- Ты здесь постой, дальше мы сами…
Картина, представшая перед сотрудниками милиции, полностью соответствовала описанной стариком. Точно, вот и мужик, пьяный видать уже, лежит на траве, спит, вот остатки его «пиршества», а вон и холмик с камнем в изголовье. Ну, молодцы мы, по горячему дело раскрыли! Сейчас вот ещё признание с него вытребуем – и порядок!
Мужика быстро заковали в наручники, обыскали – оружия не было. Тот осоловело вертел головой, пытался спьяну понять, что это с ним делают, зачем тут милиция, почему руки у него связаны, да и вообще:
- Э-э, чего это, чего вы, чего надо?
- Сейчас всё узнаешь. Фамилия! Живешь где? Что тут делаешь? Отвечай, ну!
- Чего надо, отпустите… Чего привязались? Я не в общественном … э-э… месте нахожусь… Чего, в лесу и выпить нельзя уже? Это… э-э… произвол… жаловаться буду…
- Говори, кого убил, когда, за что? Признавайся, зачтётся это тебе. Чего запираться, все улики против тебя и свидетель есть…
- Чего? Кого убил? Кто?
- Ты! Говори, пока добром спрашиваем! Ну! Это чья могила? Ты закопал? Кого?
Мужик начал, наконец, соображать. А сообразив до конца, захохотал:
- Вот вы и дали, вот герои-то, вот поймали убийцу! Ха-ха-ха, ну молодцы, ну всем медали дадут, ну ловко…
Один из сержантов не сдержался:
- Товарищ капитан, можно я ему разок дам по почкам? А? – и он угрожающе завертел резиновой дубинкой перед задержанным.
- Э, чего это сразу по почкам? За что? – задержанный сразу перестал смеяться, - да вы посмотрите, что там закопано, в могиле-то этой, потом и сами всё поймёте…
- Пархоменко! Сбегай к машине за лопатой, живо!
Через пятнадцать минут холмик с камнем был раскопан, на свет вынут деревянный ящичек с крышкой. Её открыли. Внутри лежал лист бумаги с надписью «Тройничный нерв» и дата «Октябрь 1997 – 17 мая 2005 года».
- Вот кого я убил-то! Операцию мне год назад в этот день сделали, вырезали его, избавили от мучителя. Вот я его здесь символически и похоронил, а сегодня решил поминки справить. Восемь лет он меня мучил, я теперь не знай как рад, что избавился от гада этого…
Милиционеры молчали. Пахомыч тоже молчал, соображая, что награды, ему, видимо, теперь не видать.
- Ну, ладно, - наконец сказал капитан, - обошлось всё, и ладно. Давайте к машине, уезжаем.
- Может хоть в вытрезвитель его сдадим, - сказал один из сержантов, по-прежнему вертя свою дубинку, которой так и нашлось сегодня настоящего дела, - он же смеялся над нами, законным требованиям сотрудников не подчинился…
- Э-э, капитан, уйми своего бойца, чего это я не подчинялся, когда?
- А товарищ капитан у тебя фамилию спрашивал, а ты не сказал! Забыл?
- Да я ещё не пришел в себя тогда просто, не соображал ничего… Аксентьев моя фамилия, успокоился теперь?
- Ладно, поехали! – сказал капитан, не обращая внимания на слова задиры-сержанта: - А тебя, дед, благодарю за бдительность, молодец! С нами поедешь или останешься?
- Да, пожалуй, останусь… - Пахомыч уже высмотрел, что у бывшего подозреваемого, оказавшегося на поверку вполне честным человеком, в пакете была ещё одна бутылка. Вот и ладно, надо же теперь и стресс снять, сколько волнений-то было.
- Ну, что, старик, - сказал уже вполне протрезвевший будущий его собутыльник, когда милиционеры скрылись за деревьями, - продолжим? Помянем гада? Водку-то пьёшь?
- Наливай! – Пахомыч стал поудобнее пристраиваться к разостланной газетке, - а звать-то тебя как, мил человек?
…вот такая история произошла в этот день, в среду, ещё до обеда. Постепенно всё это вышло наружу, стало общим достоянием, а участники этой «операции» долго ещё были предметом шуток и подколок товарищей – ну, как, задержали опасного преступника, медали вам ещё не прислали? Те больше отмалчивались, а сержант Пархоменко долго ещё жалел, что не удалось ему проверить крепость своей дубинки на боках того… как и назвать-то его, не знаешь даже. Впрочем, ладно, чего там, было да прошло, бывает…
Этот день – среда, 17 мая 2006 года – запомнился Пахомычу ещё одним событием. Не приехал вечером к нему постоялец на ночлег. Не приехал и всё тут! Ждал его Пахомыч, ждал, да так и не дождался – пошел спать, обиженный на «чёрта Кольку, у бабы, видать, у которой баню своротил, у ней, видать, остался»! Вот ведь прохвост, а тут жди его, а пить теперь с кем? Ладно, его дело молодое, пущай, может чего у них там и серьёзно… С этими мыслями и заснул старик…
Глава восемнадцатая
Азат с утра в четверг встал опять до солнышка, вот ведь, как из железа был человек. Пахал не то, что до ночи, а ещё и при фарах, вставал до рассвета – когда спал только? Один сам об этом он только и знал, да жена его, всегда тихая, но тоже рук не покладающая в работе Айша. Скотины они много держали, полный двор, теперь, в сезон, всё было на ней, весь уход за немалым поголовьем. А ведь ещё и на работу ходила. А как иначе? Ничего особенного в том, что приходиться работать с утра до ночи, ни она, ни муж, не видели. Зато дом – полная чаша, дети сыты, одеты-обуты, сами тоже ни в чём не нуждаются, деньги есть и на каждый день, и на будущее копятся. Это правильная жизнь, другой не бывает, в этом твёрдо обои они были убеждены…
Но как бы рано в это утро Азат не встал, Лёня Вайсман встал ещё раньше его. Не успел Азат ещё трактор свой завести, как тот к воротам его уже подъехал.
- Здорово, Лёня! Ты чего спозаранку катаешься? Или не ложился ещё? – усмехнулся Азат, подавая руку товарищу, уже вылезшему из заглушенного им трактора, да вошедшего во двор.
- А ты новость слыхал?
- Какую новость? Нет, ничего вроде такого не слыхал. Случилось чего, что ли? Из наших с кем-нибудь?
- Из наших… Сергей Михалыч вчера помер… Вот так-то…
Азат ошарашенно помолчал, осознавая произошедшее. Потом вытащил из кармана сигареты, закурил, наконец, спросил:
- Как случилось-то? Дома он был или работал?
А случилось со слов Лёни, которому рассказал всё сосед очевидца этого печального события, вот что. Пахал Сергей Михалыч огород, это уж в обед было, тут и люди его ещё ждали, человека три в огороде было, клиенты тоже. Такое уж правило сложилось – если в огороде трактор пашет, заходи в него с улицы, кто хочешь, хозяева слова не скажут – надо же и тем с трактористом договариваться. Вот и заходят, стоят, разговаривают, ждут, когда пахарь работать кончит, да поговорить с ним можно будет, о деле договориться. Вот и в этот раз стоят они в тени от цветущей у забора сирени – а жара на улице! – беседуют, на трактор работающий смотрят. Тот уже проход заканчивает… и вдруг не снижая скорости, не сбавляя газа идёт красный трактор прямо на таран забора, рвёт ограждения сетчатые, и вот он уже в следующем огороде – так и едет, так и едет, и борозда за ним вспаханная тянется. Ну, тут поняли все, что чего-то видать с трактористом неладно, бросились вдогонку, но трактор пока в дерево на границе того участка не уткнулся, так и не остановился! Подбежали, дверцу открыли, а пахарь-то уж на руль грудью навалился, и голову свесил. Заглушили трактор – был один знающий, как это сделать – вытащили старика, на землю положили, в скорую побежали звонить. Ну, пока та приехала, он и помер – жара, работа тяжёлая, инфаркт, наверное, чего удивляться…
- Вот так вот, вот и приказал Михалыч долго жить.. – с грустью закончил Лёня свой печальный рассказ, - всё работа наша окаянная…
- Да… последний советский тракторист… - Азат снова потащил из пачки сигарету, вспомнил он своего отца, тот тоже на работе умер, тоже сердце не выдержало. Эх, чего там уж говорить, работа, конечно, тяжёлая, а что сделаешь?
- Надо будет с похоронами помочь, как думаешь?
- Это обязательно. Поехали к Толику, там всё обговорим толком…
Пока стояли, да разговаривали, пока до Толика доехали, пока с ним ещё посидели да пообсуждали, как всё путём сделать да вдове Михалыча помочь – солнце давно уже встало, да и табуны уже прогнали по селу. По пути к дому Михалыча ещё Пашку встретили, с ним потолковали – поехал и он с ними. Так на четырёх тракторах к дому старого своего товарища, трагично вчера окончившего свою жизнь прямо за рулём на очередном огороде – и подъехали. Вылезли, подошли к воротам, зашли во двор, помялись ещё немного пред дверью на веранду, подёргали – заперто.
- Давай, стучи…
- А может не вовремя мы?
- Чего там уж «не вовремя», стучи давай.
- Да уж, пришла беда, отворяй ворота. Стучи, Лёня…
Постучали, сначала негромко, потом посильней. По короткому времени слышат – шаркает кто-то за дверью, идёт открывать. Вот дверь распахнулась…
- Это как? Это чё? – ошарашенно спросил Пашка.
За дверью стоял… Сергей Михалыч! В майке, в штанах спортивных с пузырями на коленках – живой!
- Чего это вы с утра припёрлись? Случилось чего, что ли? Из наших с кем?
Приятели захохотали!
- Ну, ты, Михалыч и дал! Ты ведь вроде как помер вчера! Мы вот тебя хоронить и пришли, Матвеевне помочь! Да как так? Лёнька? Ты чего наврал-то? Кто тебе ересь такую рассказал?
- Ничего я не врал! Мне самому…
- Да погоди! Михалыч! Было с тобой вчера чего, нет? Сказали, что на огороде ты одном пахал, забор снёс, да и за рулём прямо помер, на скорой увезли…
Сергей Михалыч грустно улыбнулся:
- Правда, ребята… В больнице уж очнулся. Врач сказал, что от жары это, ну, сознание что потерял. И пахать запретил… Умрёшь, говорит, отработал на тракторе своё, пусть другие пашут… А как мне не работать, денег-то ещё не хватает на внос-то. Вот маленько ещё полежу, да и поеду, авось пронесёт…
- Ты чего! Один раз Бог спас, а ты снова с ним шутки шутить? И думать не смей! Всё, забудь, сиди дома, отдыхай, иди вон вечерком на речку, пескарей полови…
- Да с деньгами-то как? Внуку-то кто поможет?
Толик помолчал, что-то обдумывая, наконец сказал:
- Ты иди в дом, старухе своей скажи, чтоб чай поставила, сейчас зайдём. А мы тут с товарищами посоветуемся пока…
Михалыч ушел.
- Ну, кто что думает?
- А что думать? Скинемся, не обеднеем…
- Правильно, согласен!
- А я вот что предлагаю, чтоб Михалыч себя обязанным не чувствовал, чтоб не в долгах у нас был…
- Ну-ка, ну-ка…
И обсудили идею, которую предложил Лёня Вайсман – он уж мастер был на креатив всякий. Согласились – хорошая идея!
- Ну, пошли, зайдём, а то я даже с утра ещё и чаю не попил, не до него было…
- Так и я без завтрака, как вы разбудили, так сразу и поехал…
- Айда, заходим…
Стол был готов, Матвеевна суетливо хлопотала – несла с кухни вазочки с сахаром, с вареньем, принесла сушки, печенье, хлеб, масло, разливала чай по чашкам. Сели, выпили по чашке, кое-кто и по две.
- Слушай, Михалыч, что мы решили. И заранее говорю, возражений не примем, поскольку мы тут – профком наш – в полном составе. А ты рядовой член, должен подчиняться, - вроде, как в шутку, но вроде, как и всерьёз, сказал Толик. – Работать ты больше не будешь, всё, хватит, отработал своё, отдыхай. А насчёт денег… - он замолк на минуту, потом продолжил, - а насчёт денег так сделаем. Твой участок, ну огороды оставшиеся, мы все сообща допашем, а деньги с этих огородов тебе отдадим. Понял?
- Не знаю, ребята, спасибо вам, конечно, но как это так будет, как я возьму?
- Вот так и возьмёшь! Это решение общее, верно?
- Да, да, Михалыч, не сомневайся…
- Чего нам, трудно что ли? Много ли там? Вот свои участки допашем, субботник устроим и твой сразу же оприходуем…
- Да там может всего-то на полдня работы нам-то всем. Сделаем, дед, спокоен будь, раздолби-едри такую жизнь…
- Тише ты, разматерился тут ещё…
- Молчу-молчу…
Михалыч заплакал. Он утирал катившиеся из глаз слёзы, всхлипывал, кивал головой, пытался что-то сказать, но не мог никак ничего выговорить.
Товарищи по цеху растерялись, засмущались, Пашка отвернулся, тоже вроде зашмыгал носом – чувствительный он был, знал за собой такой грех.
- Ну, ладно, ладно, пошли, спасибо за чай, хозяйка… - прервал неловкое молчание Азат. Отодвигая стулья, встали, стали выходить из дома.
- В общем, Михалыч, жди, дня через три-четыре навестим мы тебя, как сезон закончится, так сразу и подъедем… - Толик последним вышел из-за стола…
А Николай в это утро, не зная ещё ничего про случай с Михалычем, ехал не спеша на старое своё место – к Пахомычу. Не было сейчас человека счастливее его. Вчера, уже под самый вечер, когда поработали они с Машей на разборке печи, потом отбивали кирпичи от старого раствора да складывали их ровненько в ряды под навес, а до этого и каменку тоже разобрали – в общем, целый день и ушёл. Вымылись потом по очереди в летнем душе под яблоней – работа пыльная, грязная, без помывки никак нельзя, хорошо, что душ есть. Сели за ужин, когда уж завечерело. Поели, чаю попили. Николай стал собираться – пора к Пахомычу возвращаться было. А так не хотелось уходить от Маши. Вот бы… Нет, не смеет он, нельзя так женщину обидеть, оскорбить только этим можно, рано ещё, рано даже и мечтать-то об этом. А как хочется, как хочется обнять её мягкий стан, прижаться губами к дорогому лицу, забыть обо всём, лечь рядом… Ну, хватит! Размечтался, как юноша какой! Всё будет, всё – но по времени… И тут вдруг…
- Ты ведь хочешь остаться, да? – тихо и ласково спросила Маша, беря его за руку, - боишься только сказать, да?
- Да… хочу, да… - внезапно охрипшим голосом прошептал Николай, веря и не веря сказанным женщиной словам.
- Ну, так оставайся, - ещё тише сказала Маша, - не по шестнадцать нам ведь лет, взрослые уже давно, чего боимся-то?
Раздевались в темноте, выключив свет, стыдно было ещё обоим, стеснялись ещё друг друга. Но в кровати, уже обнявшись, быстро забыли обо всём, очнулись уже только, как рассвет забрезжил за окном. Эх! Не ночь была, а сказка какая-то! Счастье! Настоящее счастье…
Обо всём этом вспоминал Николай, подъезжая к дому Пахомыча. Старик был во дворе, мыл для свиней прошлогоднюю картошку, собираясь варить её затем в большом трёхведёрном чугуне. Для этого у него в конце двора была сложена небольшая печурка.
- А, вернулся! – встретил он квартиранта, - а я было уж искать тебя хотел, в милицию подавать, исчез, мол, человек, пропал – ищите!
- Да я, Пахомыч, в общем… ну, получилось так…
- Да я догадываюсь, где ты был-то. У бабы поди той, чью баню своротил, да теперь налаживашь?
- У неё…
- Ну, это дело хорошее, доколь тебе в холостых-то ходить. Лишь бы достойная была, не стерва какая. Щас знаешь, какие бабы бывают – вон, посмотри-ка в телевизоре! Да и худющие ишо все, как какая смерть коровья! Не как раньше при нашем времени – тихие, сами в теле хорошем, покладистые. Да, впрочем, и раньше всяких хватало… - Пахомыч махнул рукой, вздохнул, снова принялся за картошку. – Мне-то чего теперь с хряком твоим делать? Или заберёшь?
- Да нет, пусть уж у тебя побудет, пока спрос есть на него. А по деньгам договоримся… Ещё вот чего – есть стеклорез у тебя хороший?
Стеклорез нашёлся. И с хряком, вернее, с деньгами, им зарабатываемыми – тоже ко взаимному согласию решили. С тем и поехал Николай на своём тракторе обратно – сегодня нужно было привезти кирпича, глины, песку, да начинать класть печь. Возить было на чём – Пашка прицеп одолжил. Впереди был рабочий день, а за ним – ночь. Невообразимо прекрасная ночь с женщиной, которую он наконец-то нашёл – и что может быть лучше такой ночи? «Проклято будь наступление дня, снова уводит тебя от меня серый рассвет…» - вертелись и вертелись в его голове строчки прочитанного когда-то стихотворения неизвестного автора. А ведь как точно! Что важнее, что главнее этого – стремления друг к другу двух противоположных начал, двух разных миров, двух совершенно различных сущностей в этом полном противоречий мире? Найти свою половину, слиться с ней, стать с ней единым целым, ощутить эту целостность, принять её – и возблагодарить судьбу за этот подарок! Не каждому дано испытать такое счастье в этой жизни, да не каждый и ценит. Или не видит, а когда поймёт, увидит, что потерял – то уж и поздно. Поздно, поздно… поздно…
С такими - или примерно такими - мыслями ехал Николай по улицам села. Вдруг его внимание привлёк трактор, стоящий у ворот большого кирпичного дома. Но не трактор был тут главное, а человек, что возле него возился – это был настоящий богатырь с фигурой Ильи Муромца. Да это же Егор! Егор с Белого Озера, из соседней с ним деревни Верхнемосинской! Вот дела! И с плугом! Видать, пахать приехал. Ну, поздороваемся…
Обрадовался Егор знакомому – слов нет. Рассказал про свою беду, про «суку эту поганую», что изувечила ему трактор, про обиду свою незаслуженную.
- Колёса-то я сделал, хорошо, что вулканизатор с собой был и резина сырая, заклеил камеры, накачал, нормально всё, сам видишь. Радиатор холодной сваркой залепил – не течёт, вроде. Вот провод только топливный – не знаю, что делать. У тебя нет ли?
Провода у Николая не было. Но список запчастей, в общий фонд собранных, у него с собой был. Достал, почитал – есть провод! У Азата есть. Ладно, съезжу, привезу, пообещал. Да заодно рассказал он Егору и про порядки новые на огородах, про профсоюз трактористов, что здесь теперь в селе образовался.
- Ты на чьём-то участке пахал, вот, видать, тот и решил так от конкурента избавиться…
- Ну? Вот это… Вот это дела… А ты можешь узнать, чей участок был? Можешь?
- Могу. Только я тебе не скажу, даже не мечтай…
- Как? – Егор даже отшатнулся от Николая, пронзительно посмотрев на него. – Ты чего это? Зачем так сказал?
- Для твоего же блага, вот зачем…
- Какое мне тут благо, в чём?
- А что ты сделаешь, ежели человека этого знать будешь?
- В гроб вколочу! По конец жизни меня запомнит!
- Вот-вот! До гроба-то, допустим, не дойдёт. А синяки, да увечья, я полагаю, будут. Так-нет?
Егор зло засмеялся:
- Мне б его только поймать, тварь эту бесстыжую, там бы я…
- Ну, а потом что? Он в милицию заявит, побои снимет в больнице, тебе статья, срок – надо это тебе? Дома семья, дети – их кто кормить будет, пока сидеть будешь?
- Да за что сидеть-то? Он первый же начал… Трактор мне искурочил…
- Во-первых, это недоказуемо, свидетелей нет, а он не дурак сознаваться. Во-вторых, даже если и так, самосуд с твоей стороны налицо, за нанесение побоев получишь по полной. А учитывая твои кулачищи, - Николай кивнул на руки собеседника. – может и до тяжких телесных дойти. Тут уж статья другая, надолго сядешь.
- Да что делать-то?
- А ничего. Доделывай трактор, шланг топливный я тебе сейчас привезу, да продолжай пахать, деньги зарабатывать, пока сезон ещё не кончился. А его Бог накажет, не твоё дело с ним счёты сводить, не переживай. Своё дело делай, о семье думай, а не о мести…
- Бог! Скажешь тоже, счас в богов ещё верить начну, смеёшься ты, что ли?
- Ну, это так говорится. Просто такие люди, которые на зло способны, часто от судьбы ответку получают, много раз я это замечал… Плюнь и забудь. Начнёшь мстить – больше потеряешь, чем сейчас. Ну, потерял ты два дня, и что? Прими, как опыт, да живи дальше. Послушай доброго совета, Егор, искренне тебе добра желаю, я ведь тебя давно знаю, не хочу, чтобы ты ещё больше пострадал…
- Ну… ладно. Прав ты, допустим… Душа горит, конечно…
- Это чувства, Егор. А решения важные лучше умом принимать, он не обманет…
- Да… так оно, наверное. Спасибо! Успокоил ты меня малость…
- А пахать я тебе участок отдам свой, я всё равно работать бросил, сейчас вот плуг уже сниму, телегу подцеплю. У меня тут дела другие, поважнее наметились. А там, на участке, ещё огородов пятьдесят осталось, так что хорошо заработаешь, забудешь и обиду свою быстрей. И вот ещё что – ты почем пахал?
- У себя в деревне, да по округе нашей – по триста рублей. А здесь в райцентре хорошо брал, по пятьсот, даже по шестьсот за большие огороды давали.
- Нет, это мало, это цены, считай, прошлогодние. Сейчас уже от восьмисот до тысячи наши трактористы берут, и ты не стесняйся тоже…
- По тысяче? Ну вы нынче дали! Это что же, если я на твоём участке пятьдесят огородов вспашу, значит, могу ещё пятьдесят тысяч заработать?
- Ну, там не все по тысяче, которые поменьше, те по семьсот-восемьсот будут – сам на месте смотри. А так, да – тысяч сорок-сорок пять должен взять.
- А я неделю у себя пахал - всего двенадцать тысяч заработал, да здесь ещё, в райцентре, столько же. И радовался ещё, вот дурак-то!
- Я тебе сейчас план нарисую, с какой по какую улицу тебе пахать, да не ошибись, смотри. Там в соседях у меня Пашка, на его участок если ненароком заедешь, он на твой рост не посмотрит, в драку полезет…
- Ладно, рисуй давай. Спасибо тебе, Коля, поддержал ты меня, выручил, успокоил. А то весь внутри горел прямо, так мне обидно было, так обидно…
- Сейчас за шлангом съезжу, тут недалеко…
Николай поехал к Азату. «Это Иван Егору-то навредил, больше некому… - думал он по дороге, - вот ведь вредный человек какой. Он, точно он. Ладно, кончено с этим… Правильно Егор вроде всё понял, чего теперь разбираться, не будет толку всё равно, только вред один. А Иван подлец всё-таки тот ещё…»
День был в самом разгаре – очередной день пахотного сезона, вступившего в свою вторую половину. Вовсю ещё гудели во всех сторонах села тракторы, но большинство огородов было уже вспахано, картошка на них посажена, хозяева их уже равнодушно смотрели на проезжавшие мимо тракторы с плугами – они уже «отвязались», важная сезонная работа ими была уже сделана, что теперь им до тракторов да трактористов – едут и пускай едут, нет нам теперь до вас никакого дела…
Глава девятнадцатая
Сергей пахал с утра уже пятый огород. Всё было вроде хорошо, но угнетало одно – мысли о «людях в черном». Опять ведь они нарисовались в селе, опять им интересовались. На этот раз у соседки Лиды. Та, как они только отъехали, сразу к жене Сергея прибежала, да всё ей и рассказала. Таня, сильно встревоженная таким оборотом, Сергея встретила вечером, как вернулся он домой после окончания работы, сразу вопросом в лоб – что он натворил, да почему от неё это скрывает?
Долго пришлось убеждать Сергею взволнованную жену, что и сам ничего понять не может, что не знает никакой причины такого интереса к своей персоне. Нет ничего! Со всех сторон чист он, как стёклышко. Жена вроде успокоилась малость, но сам Сергей теперь только этим и был занят – мыслями о неведомых людях, наводящими о нём справки и собирающие какие-то неведомо для чего им нужные сведения. Да и почему именно у соседей-то спрашивают? Есть же ведь и официальные органы – милиция, райсовет, военкомат, прокуратура? Стоп! А может они там уже всё про него выяснили, только Сергею про это неизвестно? Наверное, так. А там люди серьёзные, при власти, они, как болтливые соседи, разглашать не будут… Совсем запутался Сергей в своих мыслях, решил – плевать на всё! Он ничего противозаконного никогда не делал, проверяйте хоть как – а мне работать надо, не до вас! А если эти – «люди в черном», как он их сразу и окрестил – ещё раз «нарисуются», он сам пойдёт, да в милицию заявит, проверьте, мол, что за дело такое, что за интерес у них к нему, да с чем он связан? Так, немного успокоившись, принялся Сергей за работу с большим старанием – вон ещё сколько заявок-то на день, всё надо успеть…
Все пахали в этот день с раннего утра, у всех была работа, сезон, хоть и на вторую половину перевалил, но на день-два-три ещё много работы будет, это все трактористы по прошлому опыту знали. А потом ещё целую неделю тоже будет работа – но уже не массовая, а так, один-два-три огорода в день, это уж у тех хозяев только, кто по разным причинам раньше вспахать не смог или не хотел. А дальше всё, финиш, снимай плуги – хорошо поработали, отдыхай, ребята! Да, впрочем, немного отдыхать придётся – почти каждый из них брал с начала лета делянки в лесу, кто побольше площадью, кто поменьше – от возможностей зависело, да и от желания заработать. Ну, и туда – в лес! Валить, трелевать, раскержовывать, грузить, вывозить, распиливать на пилорамах на доски или пилить на дрова - да продавать. И кругляком брёвна тоже хорошо идут – кому баню срубить надо или сарай, к примеру. В общем, лес – заработок верный. Но тяжёлый, не легче огородов, а денег таких, как на них, всё же нет, тут по-другому всё. А дальше, к июлю ближе, сенокос пойдёт, тоже заработать можно, там главная проблема в жаре, да вечно ломающейся косилке – а так ничего, можно заработать, но и здесь с огородами не сравнишь, нет выше их по заработку ничего для тракториста, профессионально этим занимающегося годами и десятилетиями. Вот почему они так весенний огородный сезон и ценят, и любят, и ждут. Да и самопроверка это ещё каждый год - на профессионализм, здоровье, силу духа. Борьба это даже, своего рода, и в первую очередь – с самим собой. Не постарел ли я ещё, не убавилось ли сил, не сникну ли перед первой преградой? Это тоже присутствует, может, и подспудно, подсознательно – но у каждого есть. Ну, и соперничество, конечно, тоже – как и в любой профессиональной среде – кто лучше, кто больше заработает, кто авторитетнее среди клиентов – и это есть, и это присутствует тоже. И ещё одно, что мотивирует пахаря в его нелёгком труде – он нужен! Он приносит пользу людям, конкретную пользу конкретным людям, он не просто пользуется благами общества, в котором живёт, но отдаёт и не меньше взамен. Хуже нет человеку - в любом возрасте - ощущать свою бесполезность, никчёмность, ненужность. Живём среди людей, не в лесу робинзонами. Хоть только коту своему если нужен – и то отдушина малая уже для человека, и то она его поддерживает. А если ты не только своей семье, но и другим пользу своим трудом приносишь, проблемы решаешь, жизнь облегчаешь – это дорогого стоит, мужчине особенно. Если и не думает про это кто, то всё равно чувствует, хоть на уровне ощущений, но знает, это ему в жизни и главная поддержка…
Пахали, все пахали в этот день, никто не сломался, никто не заболел – все на работе. Толик, Азат, Лёня Вайсман, Игорь «Жраф», Юра на участке запившего некстати «Дуремара», Сергей, Пашка Раздолби-Едри, Ванька Ермошкин. Удачно начал этот день и Егор на участке Николая. Как только появился он на тех улицах, сразу и клиенты нашлись, да много – не было ведь здесь в округе трактора уже два дня, люди-то и волновались, ждали. Слухи-то уже среди огородников шли, что разделили трактористы село на участки, что договорились любую цену брать на них, что теперь, если цена не нравится, другого-то уже не найдёшь, не пойдёт он на чужой участок, так что теперь хочешь-не хочешь, а плати сколько скажут, управы на них, на рвачей, теперь совсем нет, если только лошадку найдешь для пахоты или мотоблок, да у них ещё дороже выходит. Куда деваться? Некуда. Так что плати, хозяин, сколько скажут. Пока дороже не стало…
Жара стояла, не спадая, уже третий день. Вот уж отчего усталость больше всего – от жары! Вернее, усиливает она усталость – от шума, тряски, вибрации, физического напряжения. В прохладный день эти факторы те же – а устаёшь меньше. Но что делать? Не погоды же ждать, раз пришло время пахать? Вот и паши, не жалуйся…
Сергей к трём часам вспахал уже одиннадцать огородов. Устал, конечно, не успевал и пот вытирать. Три полтарушки холодного зелёного чая уже выпил, ещё две оставалось – на работе он только зелёный чай, без сахара, конечно – и пил. Нет лучше его ничего, чтоб так жажду утоляла. До пяти литров чая он за день выпивал – всё потом выходило, в туалет за день не захотелось ни разу.
Пахал он огород сейчас известной в селе учительнице, та уж ближе к пенсии вроде была. Огород неудобный – заезд посередине, сам квадратный, один угол не пашется, ягодами занят, что тоже не хорошо, а на выезде ещё бугор крутой. Но что делать – на то ты и мастер, чтобы любой участок, как конфетку, обработать. Давай-давай, половину уже вспахал, ещё минут двадцать – и закончим…
Подъезжая задним ходом к началу следующего прохода и выруливая так, чтобы правыми колёсами встать в крайнюю борозду, Сергей выжал сцепление, чтобы переключить скорость, как вдруг рычаг коробки передач – упругий, чётко, с небольшим сопротивлением всегда встававший со щелчком в своё очередное положение – вдруг мягко и безвольно зашатался в его руке при попытке переключить передачу. Сергей похолодел…
Опасения его подтвердились тут же – сломался рычаг в самом уязвимом месте, в центре крепления его, в шарнире. Пополам переломился. Сергей заглушил трактор, закурил первым делом, осознавая серьёзность поломки да прикидывая – что теперь делать? Список запчастей, сданных в общий фонд был при нём – ну-ка, глянем! Ежели там рычага нет – в город ехать придётся, там только ближайший тракторный магазин есть…
Рычаг в списке был! У Сергея Михайловича он нашелся, который теперь уже не пахал, а только дома отлёживался, отходя от напряжения прошедшей работы. Живёт недалеко, сбегать можно. Но сначала надо крышку с коробки снять, да второй конец рычага обломленного, того, что внутри коробки вилки с шестернями двигает, переключая передачи – и вытащить. А потом за новым рычагом сбегать. Сергей потянулся к сумке с ключами…
Крышку с коробки он снял, хотя в тесной кабине было совсем неудобно приноравливаться – места было мало для свободной работы, пришлось сначала ещё полик снять, но всё равно места было мало. Вертелся и так, и этак, и сидя, и чуть-ли не лёжа, постоянно утирая градом катившийся пот – наконец, закончил. Вскрытая коробка, в масле шестерён и вилок, валов, по которым эти вилки ходят – вот, перед ним. А вот и кончик обломленного конца рычага, плотно зажат он между другими деталями – а ну-ка, вылезай на свет божий! Сергей потянулся к нему рукой, поддел двумя пальцами, вот-вот вытащит – и всё, нет больше проблемы, только другой, новый рычаг, вставить, да крышку с поликом обратно закрутить – и паши снова! Но тут… Кончик обломка рычага неожиданно выскользнул из его пальцев и обломок, коротко прозвенев от удара по другим частям коробки, упал вниз, в самое её нутро! Секунды три ещё Сергей не осознавал трагизм произошедшего и только потом от понимания всей серьёзности того, что случилось, забилось у него сердце так, что он реально услышал его стук прямо у себя в груди. Никогда не слышал, а теперь услышал! Что наделал! Десятисантиметровый толстый штырь упал в коробку! Внутрь! В самое сосредоточие шестерён, которых там немало! Что? Что делать теперь? Как быть?
Он вылез из трактора, стоять сил не было – от жары, наверное - присел, прислонился к заднему колесу в противоположной стороне от солнца, в тени, дрожащими руками вытащил сигарету. Слабость охватила его, какой раньше он за собой не замечал. Не хотелось верить в реальность – он на чужом огороде, трактор обездвижен, в коробке его, внутри, среди шестерен, посторонний кусок металла, а для того, чтобы доступ к коробке получить – надо трактор «располовинить», на две части раскатать! Не здесь же, не на чужом же огороде это делать? А стронуть трактор с места, эвакуировать домой тоже нельзя – только провернутся колёса ведущие, как завертятся тут же и шестерни в коробке передач, тут же и заклинит она отрезком этого сломанного рычага! Осознав все перспективы дальнейшие, испытал Сергей такое отчаяние, такой упадок сил, как физических, так и эмоциональных, какого никогда с ним ещё не бывало. Что делать, что?! Одна мысль, как молотом, бьёт и бьёт в голове по возбуждённому мозгу. Никогда ещё за всё время работы на огородах у него таких серьёзных ситуаций не было. Были поломки, но всё было устранимо на месте, когда час уходил, когда два-три. Когда и домой приходилось ездить – сварочные работы были нужны для плуга. А сейчас что делать? И на месте невозможно представить ремонт с раскаткой трактора на чужом огороде, да, тем более, он ещё и с сильным уклоном был – и уехать домой нельзя, нельзя и на тросу его буксировать. Вот влип так влип! Вот дела, так дела! И жара, жара дикая! Ну, что, что делать?
Сергей курил одну за другой сигареты, отчего ещё больше слабел, уже и вставал когда, то чувствовал сам, что прямо шатает его поначалу. Ладно, всё! Надо в руки себя брать, да что-то делать. Вот, к Сергею Михалычу надо идти, рычаг-то всё равно нужен будет, да и подскажет может что-нибудь старый тракторист. К нему, скорей к нему…
Сергей Михалыч отнёсся к горю Сергея с большим сочувствием. Выслушал сначала, потом подумал малость, сказал:
- Ты, Серёжа, вот что теперь сделай. На коробке там с обоих сторон крышки есть, болтами крепятся. Ты одну-то сними, с правой стороны лучше, к ней доступ свободней. Может огрызок этот прямо сквозь всю коробку проскочил, на дне лежит. Там место позволяет - руку засунешь, да вынешь его. Ну, а если внутри он, среди шестерен застрял… тут уж не знаю даже, что и посоветовать. Немного свободный ход среди них есть, пошевелить ежели туда-сюда, может он и свалится вниз…
Появилась надежда. Забрав рычаг, Сергей направился домой, нужно было взять флягу для слива масла из коробки, там его вместе с мостом ведущим, с коробкой общий картер имеющим, сорок литров было. Привёз ее на своей семёрке, слил масло, стал снимать крышку. Надежда сменялась отчаянием, потом опять надеждой. Ну! Ну! Что там внутри, что судьба приготовила, что сейчас будет – конец проблеме, или только начало ей? Вот и последний болт. С нетерпением оторвав крышку от боковины коробки, первое, что увидел Сергей внутри маслянистых внутренностей коробки передач – его, штырь, оставшийся от рычага переключения! Стоял он, упершись в дно и прислонившись наискось к противоположной стенке коробки. Облегчение, огромное облегчение испытал Сергей при его виде! Вот и всё, вот и проблеме конец, вот только собрать обратно всё осталось да масло залить да, допахав огород, домой ехать. И хоть солнце ещё высоко, ну её, работу эту, и денег уже не надо, так измотался весь он от жары, от волнений, да и от физического напряжения , пока вокруг трактора с ремонтом крутился. Домой, домой! Лечь на веранде в тишине, в тени, забыться лёгкой дремотой, уйти ото всех забот да тревог, к чёрту, к чёрту всё – огороды, ремонт этот, «людей в чёрном», - всё, всё к черту! Покоя хочу, покоя! И физического, и эмоционального – только покоя…
Собрал всё на место, проверил – всё нормально, включаются передачи. Стал пахать дальше, всё больше и больше обретая опять в себе уверенности, пошатнувшейся в связи с поломкой и сопутствующим ей тревогам да волнениям. Да и силы вроде стали возвращаться. Ну, чего домой-то ехать? Давай, хоть ещё один огород вспашем из списка, остальные уж завтра…
Домой Сергей приехал уже среди ночи, когда сверкали, полыхая на полнеба, зарницы. Девять огородов вспахал он уже после ремонта. И первый раз среди зарниц работать пришлось, понравилось это ему даже, два огорода при фарах вспахал. От отчаяния дневного, от душевной слабости, что испытал он после поломки рычага, когда не знал он, как да что делать, как из ситуации выходить – и следа не осталось. Вновь он уверен в себе, в своём тракторе, вновь готов к работе на пределе сил, вновь не видит преград на пути. А поломка… что поломка – ещё один опыт получен, ещё один рубеж преодолён. Много будет их ещё в жизни, много преград да препятствий – но всё, всё по силам человеку, имеющему волю, силу, характер. А опыт придёт, вот так он и копится – изо дня в день, из года в год…
Глава двадцатая
Зарницы… Красивое явление, красивое… Сверкнёт на полнеба сполох, осветит всё на мгновенье – и вновь темень вокруг. И всё в тишине , в абсолютной тишине – не долетают досюда звуки идущей где-то далеко ночной грозы, отблесками которой и являются зарницы. В те минуты, когда допахивал Сергей последний свой огород, освещаемый не только фарами его трактора, но и частыми отблесками зарниц, лежал в это время Иван Ермошкин в кровати, довольно покуривал, сам ещё не веря, как так случилось, да приключилось, что сегодняшний вечер ему принёс такое… такое… В общем, такое!
А случилось вот что. Под самый вечер уже, допахивая огород на одной из улиц на своём, вновь отвоёванном им, участке, увидел он, как стоит у забора – с той стороны огорода – женщина, да машет ему рукой. Ну, дело обычное, тоже пахать хочет. Остановил Иван трактор, вылез из кабины, да к ней – ну, говори, мол. Всё, как обычно дальше было, она вспахать попросила, он, конечно, согласился и, допахав здесь, выехав со двора, тут же через уже загодя открытые ворота к ней в огород и заехал. Трактор заглушил, сигареты достал – как не отдохнуть, да с хозяйкой – молодой да красивой! – не покалякать. О том, о сём, о жизни холостяцкой своей намекнуть, о ней побольше узнать – свободна или замужем – а там, может, и выгорит чего. Поговорили хорошо, посмеялись, бабёнка ничего оказалась, с понятиями, шутки, в общем, понимала, нос не воротила от его грубого юмора, на намёки отвечала, где смешком, а где просто глаза заводила да закатывала – своя, в общем, оказалась баба, своя в доску. И свободна – так сразу и сказала, одна, мол, я живу, так и мучаюсь с хозяйством без мужской руки да пригляда. Ну, Иван и возликовал тут, пока пахал таких себе фантазий нафантазировал, таких моментов на вечер сегодняшний намечтал – что аж взмок весь! Ну, вот и конец работе, вот он, проход последний! Выехал Иван с огорода во двор, глянь, а ворота-то уж закрыты! Намёк понятен, вроде и мелочь, а уже судить можно, да надеяться на кое-что. Да и не впервой так ему на огородах было с баб «натурой» получать за труды свои. У которой нужда и денег нет, заплатить нечем, у которой желание взыграло, а мужика нет, а у которой и то, и другое вместе. Сами даже намекнут, да предложат. Бывают такие случаи, бывают - по взаимному согласию да желанию. Чего только вообще в жизни не бывает, чего удивляться, не все морально тверды да устойчивы. Если женщина одинока, да собой ещё ничего, да не стара сильно - редко в какой сезон ей «предложения» не сделают. Одна так годами мучилась, намёки, а то и прямые пожелания выслушивая, пока одного постарше, да постепеннее человека не нашла, с ним потом так и пахала годами. Жаловалась ему даже на прежних «охальников» – вот, мол, зачем, говорю, тогда деньги берёшь, если «в сарай зовешь»? Ты уж определись, дружок, сначала…
В общем, закончил Иван работу, из трактора вылез, к бабе подошел. Та стоит у крыльца, улыбается, зайти в дом предлагает, ужин, мол, приготовила, устал, наверное, заходи, отдохни. А может, в баньку сначала желаешь, топленая она, помойся, работа у тебя пыльная, грязная, вон и в поту весь – иди, не стесняйся, пахать уж больше не поедешь, наверное, ночь ведь подходит… Ну, тут Иван и ляпни – с тобой только ежели вместе, а то кто, мол, спину-то мне потрёт? И воззрился на неё почти испуганно - что ответит, да не пошлёт ли его «по матушке» за такую наглость?
Нет! Не послала! Улыбнулась, зазывно да загадочно, кивнула головой в сторону бани – идём, мол – и пошла по тропинке среди травы, что густым зелёным ковром устилала весь большой двор – к бане. Ну, Иван, с забившимся сердцем, забыв обо всём – за ней…
Сейчас, по прошествии нескольких часов с того времени, уже лежа в кровати рядом с Людкой, вроде уже и уснувшей, Иван, покуривая, с приятностью вспоминал это благостное время – как мылись в бане, когда не мог оторвать он взгляда от её белого красивого тела, а она всё смеялась, запрокидывая голову и откинув назад, на спину, густые чёрные волосы. Красивая стерва, красивая, но всё же что-то хищное проглядывало в ней иной раз – во взгляде, в быстрых движениях, даже в коротких полунасмешливых фразах тоже было что-то – не отталкивающее, нет – но настораживающее. Впрочем, Ивану всё это было совсем без разницы. Главное – баба была рядом, голая баба, на всё готовая и согласная. И тут же в предбаннике, после короткой помывки, это доказавшая – овладел Иван ею без долгих прелюдий, не до них, так велико желание было, видом обнаженной женщины распалённое. Ну, а уж потом, после быстрого ужина, выпив и водки бутылку на двоих, конечно – так вот, потом уж, в кровати, дал Иван волю и рукам, и фантазиям – ничему Люда не противилась, всем своим поведением только и показывая, какой Иван любовник хороший да ласковый, да умелый. Сама инициативы никакой не проявляла, но отказу тоже ни в чём не было – давай, Иван, попала тебе удача в руки, наслаждайся, не всё тебе в тракторе горбатиться, вот и дала судьба шанс – воспользуемся, не упустим, не простофили какие…
Утром, проснувшись, обнаружил Иван, что Люда уже встала, сидит за столом – умывшаяся, причёсанная, серьёзная почему-то. На Ивана чуть взглянула – и снова взгляд за окно отвела. «За вчерашнее стыдно ей… - подумал Иван, быстро вставая, да одеваясь.
- Ну, чаю что ли давай, - сказал он, тоже садясь за стол, - а ты баба, я гляжу, зачётная, давно я таких не видывал…
- Погоди, Иван, не до чая ещё, - с серьёзным видом сказала Людмила, проигнорировав его похвалу, себе адресованную, - что делать-то будем теперь, а? После вчерашнего-то?
- А чего делать? – коротко хохотнул Иван, - пахать счас поеду, а вечерком опять сюда. Опять покувыркаемся, а? Помнишь, как вчера-то было? Не забыла?
- Да я-то помню, - сказала женщина, на её лице не было и тени улыбки, - а ты-то помнишь-ли? Ну-ка, расскажи…
- Так чего… - Иван никак не мог сообразить, что это с его новой подружкой происходит – вчера рот не закрывала, смеялась только, а сегодня не улыбнётся даже, - так чего, помню, конечно, с полбутылки-то память мне не отшибло. Сходили мы с тобой в баньку….
- Какую баньку, Иван? Приснилось это тебе что ли? – перебила его Людмила, - ты вообще, в уме?
- Как? – ошарашенно спросил Иван. – Ты чего это? Люд? Ты зачем это, а?
- А хочешь, я расскажу про вчерашнее-то, как было-то всё, хочешь?
- Ну…
- Ни в какой баньке мы с тобой не были, вспахал ты мне огород, заплатила я тебе деньги честь по чести, да от доброй души – вот дура-то! – поесть пригласила, вечер уж был. Водку я тебе не предлагала, сам ты её из трактора принёс, да сам всю и выпил потом, за едой, я и рюмочки не выпила, хоть настаивал ты. А потом…
- Что потом? – охрипшим от волнения голосом промолвил Иван, почуяв уже большую над собой беду и что главное только сейчас начнётся - что потом? Что?
- Изнасиловал ты меня, вот что! И бил ещё, сволочь, угрожал по-всякому. Вот теперь и думай – что будем делать?
Иван молчал, мысли разбегались, собрать их, сконцентрироваться – ну не получалось никак. Вот ведь влип! Вот влип! Вот ведь Людка-то какой сукой оказалась, ну кто бы мог подумать, что так всё обернётся-то, кто подумать мог! И теперь что? Заявить она на него хочет, что ли? А-а, денег ей надо, вот чего! Ну, уж дудки, это уж в сторону отъезжай, это мимо! Не для тебя, стервы такой, зарабатывал. Иди, заявляй, чего докажешь только, побоев-то нет на тебе, откуда им взяться-то?
- Ну и дрянь ты, Людка, - сказал Иван, вставая из-за стола. – Денег хочешь, да? А вот это видела, - он протянул через стол руку, сунув вчерашней любовнице под самый нос всем известную фигуру, из пяти пальцев сложенную. – Ничего не докажешь! Синяков нет? Нет. Одежды изорванной? Тоже нет! Вот-так то… - торжествующе закончил Иван, снова садясь за стол, да вытаскивая сигарету, но закурить он не успел…
- Спасибо, дружок, что напомнил, - усмехнулась Людмила, вставая из-за стола. Резким движением рук она рванула за воротник своё платье, распустив то с треском до самого пояса. – А теперь гляди главное…
Завернув с угла стола скатерть, она – резко, как сломавшись в пояснице! - ударилась краем лица по столу! Да ещё раз, ещё!
Иван с ужасов смотрел, как потекла у неё по щеке кровь, как быстро стал наливаться под глазом синяк, как огромная ссадина, опухая, тут же обезобразила всю левую половину её лица.
- Ещё дать или хватит? – как-то зловеще улыбаясь спросила Люда, - ну, снова спрашиваю, делать что будем? Главное-то доказательство здесь, - она кивнула себе на низ живота, - освободился ты вчера, друг милый, от бремени семени - да не один даже раз, экспертиза всё покажет. Не отвертишься теперь, никак не отвертишься. Если сесть не хочешь – да ещё по такой поганой статье! – будешь делать, как я говорю. Во власти ты теперь моей. В полной и абсолютной власти…
Да, Иван теперь это осознал – во власти он её, именно так - в полной и абсолютной власти. Вот ведь, слыхал он, что бабы бессовестные так мужиков оговаривают, но чтоб самому так впросак попасть – и думать не думал никогда. Ну, надо как-то выкручиваться…
- Сколько хочешь? – прошептал он, стараясь не смотреть на разбитое лицо женщины, - сколько денег?
- Денег? - впервые за весь разговор засмеялась Люда, - да не хочу я от тебя никаких денег, что ты, мошенница я тебе какая дешёвая, что ли? Денег… Сказал тоже…
- А чего надо-то тогда? – недоумённо проговорил Иван.
- Измены родине! Завербовать тебя хочу, шпионом теперь будешь…
- Измены… шпионом… - хрипло пробормотал Иван, - ты чего это? А?
- Да шучу, шучу, чего перепугался, - опять засмеялась Люда, - настроение у неё было отличным, всё шло по плану, всё, как надо, - вот, что я хочу, слушай, да внимательно слушай, два раза повторять не буду…
- Да-да, говори…
- Женись на мне, Иван, вот чего я хочу, - Люда снова стала серьёзной.
- Жениться? Так я и не против бы и добром-то, чего же было морду-то бить, - забормотал Иван, осмысливая сказанные женщиной слова, на этот раз вроде бы уже и серьёзные. – Давно хочу бабу себе взять, да вот только никак не подберу никого, - у него стало понемногу возвращаться способность к мышлению, настроение улучшилось, потрясение, связанное с рваньём платья и разбиванием о стол лица, проходить.
- Только я, Иван, темнить не люблю, да и тебе не позволю. Ты знаешь, кто я, откуда, чем раньше занималась – не знаешь… Вот слушай, зэчка я бывшая, «откинулась» месяц назад только. В городе раньше жила. Дом этот не мой, тёткин, в больнице она пока лежит, попросила приглядеть. Жилья у меня своего нет, да и не предвидится. И куда мне? Нормального мужика с домом где найти? В бомжихи идти тоже не больно охота. А тут ты! Я на выдумки всегда была быстрая, нынче это креативом зовут. Ну, всё и получилось, как задумано. Теперь у тебя, Иван, выбора нет – или женись, или садись. Ну, что решаешь? Вот покури и подумай, а потом ответ дай. Сразу сегодня или заявление на регистрацию брака подадим, или я на тебя об изнасиловании…
Иван сидел, курил, думал. А дело-то выходило, вроде, и не плохо. Баба не старая, моложе его, красивая, в постели – огонь, чего ещё? Ну, сидела, ну и что, бывает, он сам один раз пятнадцать суток отсидел. Соглашаться надо, авось добром всё и выйдет. Вот спрошу только об одном дельце…
- А сидела-то за что? – Иван примял докуренную сигарету в жестяной банке из-под консервов, служившей пепельницей.
- Так спрашивать, Иван, нельзя, западло это…
- А как надо?
- По какой статье, вот как надо.
- Ну, и по какой?
- По сто седьмой.
- И что это значит?
- Убийство в состоянии аффекта двух и более лиц, вот что это значит. Мужа я, Иван, на измене поймала, ну, так и убила его прямо в койке, вот этими руками и задушила… И девку его тоже… Сама не помню, как было всё, не соображала, что делаю, вот и дали поэтому мало, пять лет всего…
Иван со страхом посмотрел на свою «невесту» - куда теперь деваться, придётся жениться, хоть и страшно из-за новых-то обстоятельств.
- Ты не бойся, Иван, будешь меня слушаться да из воли моей не выйдешь – я тебя пальцем не трону. И жена хорошая буду, по хозяйству я умелая, чистоплотная, стирать, готовить – тут не сомневайся. Но уж если поперёк пойдешь… смотри! Я в заключении не только свой отряд, всю зону вот где держала… - она показала Ивану крепко сжатый кулак, - перечить мне не смей, пить будешь только с разрешения, а уж ежели с бабой какой застукаю… - она зловеще посмотрела в глаза будущему супругу, - теперь ты знаешь, что с тобой будет! Ну, не передумал жениться? В глаза смотри, ну…
- Да что-ты, Людочка, что-ты, - залебезил Иван, - я с радостью, я и мечтать только мог о такой женщине… Ты ведь прямо… - он хотел сказать комплимент, понял, что теперь надо и подлизываться, что на хрен-то её не пошлёшь, как часто посылал он своих прежних сожительниц. Нет, теперь с умом надо, с умом, а то, что от «жены» такой ещё ждать? Надо, надо подлизаться как-то, покрасивее что-то сказать, ну, с кем-то сравнить, что ли, вот только ничего, блин, на ум не приходит. А-а, вот, придумал: - Ну, ты, Люда, прямо, как королева красоты, вот ей-ей, я, как тебя увидел, сразу полюбил, вот честное слово…
- Ну, да, королева… - усмехнулась та, - особенно с фингалом этим, - посмотрев в зеркало, сказала она. – Ты давай, езжай домой, оденься поприличнее, паспорт не забудь. Заявление подавать пойдём. Да гляди, через час если не объявишься – я в милицию, а тут уж другое заявление в ход пойдёт…
Вот так и обрёл Иван Ермошкин себе жену, о которой долго ему мечталось длинными зимними вечерами в холодной холостяцкой постели. Читатель ещё будет оповещён об их дальнейшей супружеской жизни, но это уж дальше, в эпилоге, в самом конце повествования будет. Надо бы ведь чтобы хоть немного и времени прошло, выводы-то делать – ладно живут, не ладно. Вот и подождём пока, оставим их на «медовый месяц» без пристального нашего внимания. Все имеют право на счастье – бедные и богатые, успешные и обездоленные, молодые и старые, добрые и злые. А какое оно – счастье это? Кто скажет?
Глава двадцать первая
В тот вечер, озаряющий зарницами горизонты, когда Сергей после довольно долгого отчаяния после серьёзной поломки вновь обрёл уверенность в себе и снова пахал огороды, набравшись сил, а Ванька Ермошкин флиртовал с красивой развратной бабёнкой, не зная ещё, чем кончится его так интересно начавшееся приключение – в этот вечер у всех остальных героев этой истории всё шло почти одинаково. Допахивали они свои запланированные на этот день участки, кто раньше, кто позже – уезжали домой. При фарах остались ещё работать трое – Лёня Вайсман, Азат да Юра, которому очень хотелось заработать необходимую на будущую свадьбу денег. Пока ещё не хватало, но уже немного, а время ещё до окончания сезона было, так что надеялся он не только на свадебные расходы заработать, но чтобы ещё хоть какая-то малость и на первое время осталась. Вроде бы к этому и шло.
Остальные, как стемнело, разъехались по домам, где ждали их жены, да хороший, сытный ужин – хватит на этот день, и так поработали неплохо.
…Что чувствует тракторист, возвращаясь после трудного, да что там – просто тяжёлого! – рабочего дня домой? Вот едет он по уже тёмным улицам родного села, вот и проулок уже, ведущий к своей улице, вот и дом, вон и ворота уже жена открывает – уф-ф! – приехал, дома он, окончился ещё один день, который это уже, пятый? Шестой? Седьмой? Да который бы не был, а он опять победил, он опять всё сделал, опять заработал столько, сколько другой зарабатывает за месяц, а если среднюю пенсию взять – то и в две пенсии не уложишь. Устал? Не то слово! Вымотался полностью, как лимон выжатый, как шарик сдутый он сейчас, вон вылезает, пошатываясь, из кабины. Подошла жена, закрывшая уже ворота, смотрит с любовью и сочувствием – ну, как ты? Как день прошёл? Трактор не ломался? С людьми не ругался, здоровье как у самого? Вон, как шатает-то бедного, а похудел-то уже как, а всего-то ведь шесть дней, как пахать начал. Ну, идём, идём в дом, мойся, да садись ешь, всё готово, всё на столе стоит, тебя дожидается. Про деньги, про заработок – ни слова пока, это успеется, это не главное…
И вымоется человек над раковиной умывальника, отмоет лицо и руки от грязи и пота - а кому жена и баню каждый день истопит - и посвежевший от этого, воспрянувший немного, взбодрённый – сядет за стол, деньги жене отдав, наконец, считай, мол. Сам же, оглядев немалую снедь, на столе для него выставленную, ухмыльнётся довольно, потянется к графинчику – а у кого и просто бутылка стоит, чего ещё с графинчиками-то заморачиваться – потянется, оценит его прохладную, даже холодную сущность, отметит и бока прозрачные, уже запотевшие, снимет пробку, нальёт рюмочку. До краев нальёт, да даже и прольёт малость на скатерть – дрожат ведь руки-то от накопившейся за день усталости, понимать надо! – и выльет одним хорошим швырком - в горло прямо, именно в горло, в глотку, ежели грубо выразиться – водку, и, застыв на секунду, ловя ощущения, как побежит по всем жилам его согревающее тепло, как начнут расслабляться по всему телу спазмирующие, напряженные мышцы – закусит! Вот как закусит – с удовольствием, радостью и даже благоговением каким-то. Тут уж кому что больше нравится. Кто-то лучше всего ценит после водки кусочек солёного – а лучше ещё малосольного – сала, да с чёрным хлебом, чуть подсушенным. Кто-то супом - жирным, вкусным, ароматным, горячим! - любит перебить вкус горькой водки. Кому-то, в общем, всё равно – было бы хоть что, хоть огурцы или помидоры прошлогодние, маринованные, или колбаса – это без разницы. Но есть и любители, кто с чем попало водку пить не будут. Вот с такими жёнам самая маята. Но ладно, время такое, что и поухаживать за мужем можно, вон ведь как на работе убивается. Холодец хочет? Сварим, что за проблема, найдем и ножки свиные для этого, давно в морозильном ларю для такого случая лежат, знаем уж твои пристрастия. «Селёдку под шубой» любишь? Сделаем. Курицу, фаршированную да залитую яйцами под жирную кожицу? – вот, пожалуйста, ешь. А вот языка говяжьего, извини, нету, негде его взять. Да, вообще, какого тебе хрена ещё надо-то? Пей вон ещё третью рюмку, да ложись спать, завтра снова на работу спозаранку…
Но спать человек не хочет. Развалившись на стуле, размякнув от водки и вкусной еды, расслабленный, не хочет он сейчас ничего – сидеть бы только, пить по времени ещё по стопочке, да говорить, вспоминая прошедший день. Вчерашний он уже забыл, не помнит из него ничего. Это феномен пахотного сезона – событий и усталости столько бывает за один только день, что прошлые воспринимаются уже как далёкие по времени события. Вчерашний день видится таким, как будто проходил он неделю назад, а что было на неделю раньше – так то и совсем, как за месяц видится.
Пьёт ещё человек стопку, пьёт две, хотя и не надо бы уже, лишнее это. Да как остановиться-то, так велика разность ощущений, когда сидишь ты, уставший, в жаре, в поту, крутишь руль, становящийся с каждым часом всё тяжелее и тяжелее – и сейчас, за столом, размякший, расслабленный, не чувствующий уже своего тела, и кажется, выпей ещё – будет ещё лучше! Но нет, не будет, знают это люди опытные, совсем не будет. А вот вставать завтра с утра будет гораздо тяжелей – это точно. Так что, хватит, посидел, отдохнул, расслабился – иди спи, завтра снова на работу с раннего утра, снова за руль, снова на огороды. И опять на целый день – шум, вибрация, жара, пыль, сквозняки и рассыпающаяся за плугом земля, от которой не оторвать взгляда, настолько завораживающая это картина. Из года в год, из года в год – пока не упадёшь, как вон Михалыч, грудью на руль, пока не потемнеет в глазах, пока не погаснет солнце, пока не наступит тишина, полная абсолютно полная тишина… А пока… паши не лениво – проживешь счастливо! Вот мы и пашем…
Пахал Толик сегодня огород у соседки своего одноклассника бывшего, одиннадцать лет назад по приговору суда расстрелянного за убийство двух человек. Дело громкое было, даже в областной газете про него писали. Как раз хозяйку с сыном этого самого дома, огород которого пахал сейчас Толик, и убил тогда одноклассник его, соседей своих значит. Коммерсантом мелким он тогда был, в середине девяностых годов, да не пошло что-то, в долги залез, вот и решил дела поправить – соседа ограбить, что на севере работал, да приехал домой в отпуск и машину новую собирался как раз на деньги заработанные покупать. Не скрывал он планов своих от соседа, с кем даже и вроде дружбы что-то водил, и работали они вместе по хозяйству, помогали друг другу. Вот вечером как-то в декабре, темно уже было, пришел он к ним во двор, постучал, выйди, мол, дело есть – и убил товарища, топором зарубил, а потом труп его в колодец, что на улице, напротив дома стоял, и сбросил. Сам же в дом заскочил – да и мать-старуху тоже убил, изверг такой. А потом принялся деньги искать, весь дом перерыл, да только не нашел ничего. Или нашел, но на следствие этого так и не признал. В общем, исчезли деньги. И сам он ни на следствии, ни на суде вины своей не признал, не убивал, и всё тут. А приговор расстрельный выслушав – так и рухнул без сознания. Ну, поговорили в селе о деле этом, да и забыли благополучно. Колодец этот засыпали, дом же, где убийство произошло, долго наследники продавали, наконец, купили и его люди приезжие, никого здесь не знавшие, на дешёвую цену польстившиеся – ну, что, было убийство, не было – что теперь? Забыто уж всеми. Они и не знали, когда дом покупали, потом им уж донесли доброхоты, да поздно. Впрочем, хозяева молодые особо и не переживали – в доме ремонт сделали, всё там по-новому, и мебель другая, и обои на стенах переклеены – вторая у него теперь жизнь, нечего о старой помнить…
А у убийцы мать осталась, в вину сына она не поверила, долго писала во все инстанции, даже уже и через много лет после суда. А что толку – пиши теперь, не пиши, человека нет. Она и сейчас жива была, тихо доживала в своём дому одна-одинёшенька, от соседей, впрочем, помощь при нужде получая.
Всё это вспоминал сейчас Толик, крутя руль трактора, да старательно запахивая разворотную сторону – заканчивал работу. Отсюда, с высокой его кабины, хорошо было видно ему соседское подворье, вон и бабушка, хозяйка дома, шаркая ногами по двору к сараю пошла, кур кормит, а вон… а это кто? Что это, чудится, мне, что ли?
На крыльце дома сидел человек и смотрел в его, Толика, сторону. И не только смотрел, а даже и рукой махнул – поздоровался с ним как бы. Да это ж… нет, быть не может! Но похож, как похож, постарел только… Мишка ведь это вылитый, одноклассник его, много лет назад расстрелянный. Но не воскрес же он - а-а, ну да, родственник какой-нибудь приехал, похож просто, бывает же и так среди родни. Вот ведь, надо же, почудилось как…
Закончив пахать, Толик выехал с огорода во двор, заглушил трактор, вылез. Подошла улыбающаяся хозяйка, протянула деньги.
- А это кто там у вас в соседях, у бабушки, что за мужик во дворе? – спросил Толик, пряча деньги в карман, даже не взглянув на них, - родственник, что ли какой?
- А-а, это её сын из заключения вернулся, - радостно сказала хозяйка, у неё, похоже, всё вызывало положительные эмоции, - Михаилом звать…
- Как вернулся? Расстреляли же его, я сам на суде был, одноклассник же это мой…
- Я не знаю ещё толком-то, он позавчера только приехал…
Толик, забыв и про трактор, побежал к соседям, настолько его потрясло это известие – вернувшийся с того света Мишка-одноклассник, убийца, так и не признавший своего преступления…
Да! Он это был, он, одноклассник его, осуждённый ещё в 1995 году к высшей мере за убийство двух человек, осуществлённое «с особой жестокостью». Вот они – стоят друг против друга, не знают, что сказать, с чего разговор начать. Да и надо ли вообще говорить – с ним, преступником, с убийцей, неизвестно как возникшим здесь напоминанием о тех прошлых, мрачных годах – «лихих девяностых», как их стали уже называть в информационном пространстве. Но разъяснить надо…
- Ты, Мишка? – наконец, сказал Толик, прерывая затянувшееся молчание.
- Я… - ответил тот. Руки подавать не стал, не уверен был, что её пожмут с радостью, да и понятно почему.
- Но как? Как ты здесь? Ведь тебя тогда, в девяносто пятом… я сам же слышал, сам на суде был…
- Под мораторий я попал, мораторий на следующий год ввели об отмене смертной казни. Ну, вот и остался… жив… Пожизненным заменили…
- А сейчас как? Отпустили, что ли? Помиловали? Ну, не сбежал же ты?
- Оттуда не сбежишь… - Михаил грустно усмехнулся, сел на крыльцо, показал взглядом – садись, мол, разговор долгий будет. Толик сел, напряжённо глядя на собеседника – он всё ещё не осознавал в полной мере реальность, что вот, сидит рядом с ним человек из прошлого, о котором забыли все уже давно, а он сидит, говорит что-то, не оправдывается даже, а просто ведёт разговор на равных, как будто не преступник он, не убийца, неизвестно как сейчас, через одиннадцать лет, оказавшийся на свободе. Почему, зачем, как? Ну, сейчас узнаем, вроде рассказать хочет…
- Я, Толя, в помиловании не нуждаюсь, не виновен я был, и на суде вину не признал – помнишь, наверное?
Толик кивнул, напряжённо вслушиваясь в этот неспешный рассказ бывшего товарища.
- Сидел я в Соликамске всё это время, тюрьма там есть для таких… как я. И вот год назад выводят меня… я уж не знал, что и думать, а оказалось, адвокат приехал, да сразу меня и огорошил, открылись, мол, новые обстоятельства по моему делу. А он мои интересы защищать от государства назначен, что скоро «выдернут» меня на этап, в Москву повезут, там всё и будет происходить. Намекнул – вроде, как другой подозреваемый по моему делу появился, вот теперь и проверяют все данные…
Михаил широко улыбнулся, посмотрел Толику в глаза, сказал тихо:
- Невиновен я… а вы не верили. Никто не верил… кроме мамы. Ладно, хоть дождалась, не померла…
- Так это значит – освободили тебя? По закону освободили? Как же так, ведь одиннадцать лет…
- Да, Толя, да, одиннадцать лет за чужую вину… Знаешь, что самое тяжелое было? В первый год после приговора… каждую ночь… ждать…
- Кого ждать?
- Палача, Толя, палача… Вот раздадутся сейчас шаги, откроется дверь в камеру – а я в одиночке сидел год ровно – и скажут, выходи, мол… И пойдешь ты, шаги считая, зная, что последний это твой путь… а ты не виновен… вот так! - Михаил отвернулся в сторону, помолчал. Молчал и Толик – оглушенный и взволнованный этим рассказом одноклассника донельзя.
- А как выяснилось всё, знаешь? – Михаил вновь повернулся к собеседнику, продолжил: - Настоящим-то убийцей оказался знакомый Владика, так соседа-то моего звали, которого убили, а тот в городе жил. В ту ночь он специально приехал, машина у него своя была, всё он заранее спланировал, знал он, что Владик «Волгу» покупать хочет новую, с салона, вот и решил убить его и деньгами воспользоваться. На другой-то день с утра Владик за машиной должен был ехать, вот, значит, деньги-то у него в доме и должны были бы быть – так и вышло, нашёл он их…
- Но ведь на суде всё про улики говорили, что на тебя указывали! Сфабриковали что ли? Неужели у нас так могли сделать тогда такое?
- Не знаю… Главной уликой топор был, которым он их убил. А топор-то мой оказался, я и не отказывался, что мой он. Преступник, видимо, сначала ко мне во двор заходил, я калитку-то никогда на ночь не запирал, а собаки у нас не было… топор-то в чурбаке торчал воткнутым, дрова я в тот день колол. Вот он и прихватил его, а потом в колодец и бросил. Его оттуда и достали во время следствия – а на топорище инициалы мои, сам я вырезал раньше. Привычка у меня такая – везде на своём инструменте инициалы вырезать, чтоб не терялся, а то дашь кому – и с концами… Вот эта привычка-то меня и подвела… Потом что – давай отпечатки снимать, а в их дому везде моих полно. Как им там не быть, если мы по очереди с Владиком друг у друга всю осень работали, конечно, и домой заходили, обедали, чай пили, да просто отдохнуть да погреться – осень-то холодная была. Вот…
Михаил вновь прекратил свой горестный рассказ, видно было, что тяжело ему даются эти воспоминания. Но продолжил – пусть люди знают, как всё было, что не преступник он, а жертва обстоятельств да халатности правоохранителей, засудивших неповинного человека.
- Ещё ведь чего – как на грех следы там во дворе на свежем снежку были. Всё по этим следам было видно – как Владик с убийцей у крыльца встретились, когда тот на стук из дома вышел, как потом убийца его тело к колодцу тащил, как затем в дом снова пошел. Мне фотографии этих следов на следствии показывали. И вот ведь – совпал след точь-в-точь с моими новыми ботинками, я их только неделю назад до этого на рынке купил. Вот это всё и сложилось у них в картинку – топор мой, следы от моих ботинок, отпечатки пальцев тоже мои кругом. Да! Кровь ещё у меня на рукаве куртки нашли, точно с кровью Владика по группе совпавшей. Вот тут уж я думаю, сами они на следствии это подделали – не могло там никакой крови быть. Ну, вот улик сколько. Чего ещё? Только признание. Но я не сознался, как не давили. Предлагали и сделку, я сознаюсь, мне лет семнадцать, ну, двадцать, может. Я ни в какую. Вот и дали расстрел со злости…
- Как же так? – Толик никак не мог ещё признать реальности, - невиновному-то! Одиннадцать лет!
- Да, Толя, вот так… Нет в жизни справедливости, не было её и не будет никогда. У меня времени много было думы думать – а чего ещё на пожизненном делать? Да и читал много…
- А чего, и книги там читать дают?
- Да, хорошая библиотека у нас там… «у нас»… Видишь, как въелось в меня это… Ой, не знаю, привыкну ли я к свободе-то? Утром проснусь, в первые секунды ничего понять не могу, почему не в камере я, не на шконке своей… Постепенно доходит… в прошлом это уже, в прошлом…
- А как выяснилось-то всё, почему новое следствие началось?
- А-а, пришел убийца настоящий сам… совесть замучила. В ад, говорил на следствии, жизнь свою я превратил. Это мне следователи рассказывали. Страх, говорит, постоянно испытывал – ни днём, ни ночью покоя не было, что придут вот сейчас за ним, арестуют, в тюрьму поведут… Раскаяния, что двух людей погубил, этого, как я понял, не было. Один страх был. Вот и довёл себя – или в петлю головой, или в милицию с повинной… Я знаешь, что думаю – мне ведь легче, наверное, было, невиновному, в тюрьме на пожизненном, чем ему на воле, но с таким грузом в душе… А впрочем, думать ещё про него…
- А ты не встречал его? Ну, на следствии втором? Не сводили вас вместе, как это… очная ставка, что ли, называется?
- Нет, - усмехнулся Михаил, - какая нам очная ставка, он меня не знает, я его. В чём тут смысл? Не видел я его, и знать про него ничего не хочу. Хотя признаю – не пришёл бы он с повинной, сидеть бы мне в «белом лебеде» до смерти…
Опять помолчали, не зная, о чём говорить ещё.
Наконец, Толик вроде нашел тему:
- Слушай, так тебе же, наверное, компенсация от государства полагается? За срок незаконный?
- Да, полагается, - без особого энтузиазма сказал Михаил, - адвокат сейчас этим занимается, иск к министерству внутренних дел готовит. Несколько миллионов, говорит, можно отсудить будет…
- Ну, это же хорошо, да? – неуверенно сказал Толик, - времени не вернёшь, конечно, но хоть деньги…
- Да, времени не вернёшь. И отчаяния моего за эти годы испытанного, и страха, и боли, и переживаний – ничего не вернёшь. Не вернёшь жизни непрожитой – вот так-то. А деньги? Знаешь, что я с ними сделаю?
- Что?
- А помнишь ты, как мы маленькими в Ольховке на мелкашне купались, воды по колено, не больше было, помнишь?
- Как же! На омута-то нас не пускали, там взрослые парни отдыхали, пили даже они там. А наше место – на перекатах, на мели. Ляжешь на воду, а коленками-то и за дно задеваешь – как тут плавать учиться? Помню, помню… - оживился Толик.
- А помнишь, как мечтали, чтоб пруд на речке нашей сделали, помнишь? Что б всем места хватало?
- Помню…- вздохнул Толик, - до сих пор в планах это у района есть, да только денег вот нет только…
- Вот я этот пруд и построю. Пусть и от моей жизни польза какая будет, пусть и обо мне память останется…
- Да что ты? Какая память? Сейчас тебе новую жизнь только и начинать! Какие наши годы! Свободен теперь – живи да радуйся!
- Поздно, Толя, поздно… Болен я, а этот приговор уже никаким судом не отменишь… Две у меня сейчас задачи – пруд построить да вперёд мамы не умереть, не знала бы она ещё и такого удара. Пусть уж она спокойно уйдёт, а я следом… Не дала мне судьба счастья хорошо прожить, что сделаешь… Никого не виню…
Весь день потом пахал Толик огороды под впечатлением этой встречи с бывшим одноклассником, судьба с которым обошлась столь сурово – и что теперь можно изменить? Что ему делать? В церковь идти, в религии утешения искать? Пить-гулять-развратничать в отмеренные последние годы? Или спокойно прожить их, посвятив нужному для всех делу, чувствуя этим в своей душе умиротворение и покой? Никто не даст тут ответа, никто не знает чужой жизни, чужая душа – потёмки, не зря это сказано. Что в ней, какие черти или ангелы поселились, или просто пуста она, выжата до остатка – или полна надежд, замыслов, даже не имея для этого никаких, вроде бы, возможностей – «тайна сия велика есть». Одинок человек по своей сути, рождается он один, живёт один, и умирает – тоже один. «Смутный, скрытный, одинокий путь…» - как сказал поэт. Не истинно ли это? Самый близкий человек, жена любимая, десятилетиями рядом с человеком находящаяся – и то только рядом с ним, только рядом, так близко, как никакому другому и не быть ближе её, но всё равно и она - только рядом. А если нет такого человека, то уж совсем худо, то уж совсем…
Вывели эти мысли Толика совсем из душевного равновесия. Приехав вечером домой после работы, сходил он первым делом в баню, женой истопленную, затем сел поужинать.
- А водка есть у нас? – спросил жену, накладывая себе на тарелку сначала салата перед горячим.
- Ты чего это? – удивилась жена, не пил её муж почти никогда, так, по праздникам когда только по рюмочке-две, - есть, вон в холодильнике стоит. На первое мая ты сам же открывал…
Толик встал, достал водку, налил полный стакан, и, под удивлённый – и это ещё мягко сказано – взгляд жены, выпил его до дна…
- Что случилось, Толя, что с тобой? – обеспокоенно спросила жена, подойдя к нему вплотную. Тот крепко обнял её, поцеловал, наконец, отпустил:
- Ты только вперёд меня не вздумай помереть, ладно? – не то в шутку, не то всерьёз сказал он, усаживаясь обратно за стол.
- Да что случилось-то? - жена совсем перепугалась.
- Так, ничего, товарища одного сегодня встретил, поговорили, вот и подумалось о жизни-то нашей. Глаза он мне на многое открыл. Как мы хорошо живём, оказывается, как хорошо! И ведь не ценим, не ценим! Ни страха в жизни нет, ни печали, ни недостатков ни в чём, а всё всем мало, всё мало, всё недовольны чем-то. А сядь раз, да подумай спокойно, чего тебе не хватает – а всё есть уже, всего достаточно. Руки-ноги на месте, здоров, хлеба кусок на каждый день тоже имеешь, крышу над головой, жена рядом, дети здоровые, люди тебя уважают, родину любишь, природа вокруг всякая – ну чего ещё-то, чего метаться-то, чего локтями толкаться, а то не достанется, мол, мне? Действительно, у кого суп жидкий, а у кого жемчуг мелкий – и все недовольны…
- Ну, расфилосовствовался, - сказала жена, немного успокоившись, - давай вот ешь, я борщ твой любимый сварила, да спать ложись, устал, поди? А помирать я не собираюсь, ни вперёд тебя, ни после, рано нам об этом ещё думать. И чего целый стакан выпил? Зачем? Пары рюмок хватило бы вполне… Давай ешь, да спать будем…
Поздний тихий ужин после трудного рабочего дня – что может быть отраднее для человека, любящего свою семью, работающего на её благо, чувствующего свою нужность для этих самых близких ему людей? Благодарность, только благодарность судьбе – вот что испытывает такой человек, только благодарность…
Глава двадцать вторая
В пятницу, поздно вечером уже, собрались все члены тайного профсоюза трактористов на своём постоянном месте – возле старой овчарни у речки. Не было только Дуремара, запой которого был в самом разгаре. Сергей Михалыч был, хоть и не работал он уже два дня, запретил ему доктор и близко к трактору подходить, если жить хочет. С Павлом он приехал…
- Ну, что, товарищи, - как всегда первым открыл собрание Толик. Он и членом профкома был, да и повыступать на всяких собраниях любил, осталось это ещё в нём с прошлого времени, с работы в райкоме партии, - ну, что, будем подводить итоги нашей совместной работы или подождём пока ещё?
- Рано ещё, - уверенно сказал Пашка, - ещё пару дней работа будет, а там уж всё…
- А у меня уже всё – двенадцать огородов осталось, завтра закончу, Бог даст…
- Нет, у меня ещё много, и в два дня не уложусь… на той недели уж завершать буду!
- Ванька! Ты вроде бабу себе на огородах нашел? Расскажи, как сумел?
- Он проворный! Ха-ха-ха!
- Успел! И деньги в кармане, и баба на диване!
- Ха-ха-ха! Ну, поделись опытом, как это делается-то, не жалей для товарищей!
- Тебе-то зачем, ты ведь женатый. А ты чего всё молчишь, Ванька? Расскажи, а…
Иван молчал, делал вид, что не понимает шуток сидевших рядом на брёвнышках людей – своих товарищей по корпоративному цеху. Только вчера подали они заявление с Людмилой о регистрации брака – а гляди, все уже всё знают! Ну, что тут сделаешь – село! Быть в соседях – быть в беседах, дело известное…
- Постойте, давайте серьёзно, - сказал Лёня Вайсман, - давайте, так сказать, хоть предварительные итоги подведём…
- Давай-давай, подводи, а мы послушаем…
- Дополним, ежели что забудешь…
Лёня встал, вышел вперёд, подумал пару секунд, помолчал, наконец, начал:
- Значит, можно констатировать – наш план полностью удался, идея объединения в профсоюз себя вполне оправдала. Главное – мы сильно подняли цены на свои услуги, и смогли их в течение всей работы удержать. В другом случае это было бы невозможно. Во-вторых – мы создали общий фонд запчастей, многим это сильно помогло. Ну, поднимите-ка руки, кто этим фондом воспользовался?
Половина из присутствующих подняли руки.
- Ещё Колька у меня топливный шланг взял, - сказал Азат, - чего-то нет его сегодня…
- Да он бабе одной баню своротил… - засмеялся Павел, - не слышали, что ли? Теперь ремонтирует, да тоже, вон, как Ванька-то, подженился уже на ней, раздолби-едри его через коромысло – ночует уже там. Мне жена рассказывала…
- А кто на участке-то его пашет тогда?
- Да земляк его, - снова сказал Пашка, - у него участок-то рядом с моим, так что познакомились. Отдал ему Колька участок этот, некогда, сказал, самому…
- Имеет право…
- Законно…
- Вот вам третий результат работы членов нашего профсоюза на огородах – двое нашли себе подруг жизни, поздравим их с этим, - торжественно сказал Лёня Вайсман.
- А ты чего теряешься, сам-то? Чего себе бабу не нашел?
- Извините, не ваше дело, это раз, а во-вторых – есть у меня уже, к осени привезу, вот только с жильём определюсь…
Толик снова взял слово:
- Тут вот, товарищи, ещё какое дело. Зараменский хутор знаете?
- Ну?
- Это на болотах-то?
- Я там в прошлом году поехал пахать, проклял всё, раздолби-едри их через коленку…
- Ну, в чём дело-то? Толик говори, раз начал…
Толик продолжил:
- Вспахать они просят. У них там восемь огородов, денег, говорят, не пожалеем, только вспашите…
- В прошлом году, ты, Пашка, там пахал ведь?
- Я! Будь неладен хутор этот! Там через болота две гати да мост. Туда-то проехал, вспахал, а обратно на последней гати застрял – до ночи провозился, сколь времени потерял. Считай, что там заработал, то всё и потерял, если не больше ещё… Раздолби-едри их всех!
- Ну, ладно, ладно, хватит ругаться… - продолжил Толик, – есть желающие туда съездить да вспахать?
Все молчали – после Пашкиного рассказа о прошлогодних мытарствах никому связываться с хутором, окруженным со всех сторон болотами, не хотелось.
- Понятно, - сказал Толик, - мне и самому тоже туда соваться не хочется. Но гати, говорят, они подлатали, теперь покрепче стало…
- Покрепче-не покрепче… да ну их, болота эти совсем!
- А раньше как пахали-то они?
- Да лошадка у одного была, он и пахал всем. А сейчас сдохла вроде, так что остались они без пахаря…
Толик снова заговорил:
- Вот что, друзья… У нас теперь вот организация вроде как. С одной стороны цены мы подняли, это хорошо, но с другой-то – мы ведь теперь перед обществом вроде как и обязательство взяли, всем вспахать, значит, всем всё сделать. Обязанность это наша теперь, как ни считай. Выполнять надо…
- Ну, и что предлагаешь?
- Вот что. Давайте жребий кинем, коль желающих нет… А вспахать надо, куда людям теперь, не руками же огороды копать…
С этим нехотя, но согласились. Ехать на хутор выпало Сергею…
Звёзды уже ярко светили на небе, ночь уже была полная, когда разошлись трактористы. Много ещё вопросов решили они до этого – и когда субботник на участке Сергея Михалыча будут делать, и что надо бы и Дуремару тоже хоть понемногу, но скинуться – тоже ведь член профсоюза, хоть и поработать не успел. Не виноват он, трактор «крякнул», сам запил тут же с горя – ну со всяким могло быть. За Дуремара больше всех Пашка агитировал – решили по пять тысяч собрать, да жене его, дуремаровой, отдать, чтоб уж совсем без денег после сезона не остались они, обидно ведь, сколько ждали его, а тут вот что – ни работы, ни денег, трактор сломан, сам в запое. Потом решили, как окончание сезона вместе отметят – «сабантуй» на природе устроят, барана купят на шашлыки, с жёнами, с детьми вместе соберутся, отдохнут, отметят задуманное и вполне удавшееся большое дело – создание своей хоть и не признанной, но действенной корпорации – тайного профсоюза трактористов! С тем и разошлись да разъехались…
Сергей с утра следующего дня – с субботы – пахал на своём участке последние огороды. Двенадцать их всего оставалось. Ну, а завтра, с утра пораньше – на болота, в Зараменский хутор. Хорошо, что ему выпало, лишние деньги не помешают, работы-то больше пока не предвидится. А с делянки лесной, которую ещё и оформить надо - пока доходов долго ещё не будет. Это только к концу июня деньги пойдут, когда уже свалишь там лес, вывезешь его, распилишь, начнёшь продавать. Да ладно, рано думать пока об этом. Допахивай сегодня на своей «вотчине», да завтра на хутор, через болота. Дорогу Сергей знал, да там она только одна и была – от моста влево, через три километра они и начинались, болота-эти, а среди них – и дорога та, две гати, да мост…
Эх, знал бы он, какую подлую вещь задумал Иван Ермошкин, не забывший о той с ним, ранешней драке, не был бы так Сергей сейчас спокоен. А Иван задумал вон что – да не только задумал, подлец, а уж и сотворил! Узнав, что пацан этот, Серёжка, пахать в Зараменский хутор поедет, решил он ему «малину-то подгадить», мост через ручей, по болотам там текущий, подпилить. Вот он с этого моста-то и навернётся вместе с трактором, пусть потом помучается, из болота-то его вытаскивая! Вот это придумал он! Вот ведь молодец какой! Не зря говорят, что месть – блюдо холодное, вот он и дождался своего часа!
На другой день, закончив работу пораньше, сел Иван на велосипед, да покатил туда – на болота, прихватив с собой ножовку с хорошим разводом да наточенными зубьями. Недолго ехать пришлось, вот первая гать, вот вторая, а вот уже и мост! Сразу под ним вода шириной метра три-четыре, а вокруг берега заболоченные – хорошее место, ох и хорошее! С левой стороны прогон моста был уж больно толст, да и из дуба, а другой – из осины, да и потоньше. Его и решил Иван подпилить – не с дубом же мучиться! Пяти минут ему хватило на это своё чёрное дело, между поперечными плахами, настил моста составляющими, места много было, прогон хорошо был виден и доступен, ножовка легко проходила. Опилки смахнул, пропил грязью замазал – я не я и лошадь не моя, знать ничего не знаю и ведать не ведаю! – с тем и уехал, посмеиваясь, жалея только, что нельзя будет увидеть самому, как пацан этот с моста-то слетит! Но потом всё узнает зато, в мешке шила не утаишь, о таком-то событии в селе быстро известно станет. Ну, что, домой? В баньку сходить да с Людкой спать завалиться? Выпить не даст, стерва такая, да это ладно, переживём, зато уж за бока да ляжки-то её тугие ох, как похлопаем, пощупаем да погладим… давай, крути педали-то, быстрей крути, «горит в груди огонь желаний»!
…Субботний вечер! В селе сейчас главное событие – бани, у всех топятся бани! А разные они уже, ох, разные. Если у большинства-то ещё хозяев, в старой части села проживающих, и бани такие же, старого образца, советского ещё – маленькие, рубленные, у кого-то даже всё ещё без тёплых предбанников, что сейчас, в мае, впрочем, значения совсем не имеющее, то на новых улицах, у хозяев кирпичных да брусовых особняков, и бани уже другие, современные, большие да светлые! И материал тоже уже разный, из чего они сделаны. Кирпичных бань, правда, нет, а вот шлакоблочных, затем разными материалами обшитых и внутри, и снаружи – таких много. И из бруса тоже есть, да и бревенчатые тоже – но тут уж только их хорошей белой липы. Осиновых срубов, из чего раньше в основном-то и рубили баньки – такое больше у богатых людей села не принято. И обшивают внутри бани тоже только липовой вагонкой, денег не жалеют на это. Предбанники здесь тоже большие, со вкусом отделанные - со столами, за которыми посидеть, да отдохнуть можно, знатно до этого попарившись, с лежанками на разных уровнях, с большими окнами, с отоплением автономным. Чего только и нет в этих новых банях! Отличаются они от старых, ещё «черных», бань так же, как отличается коттедж двухэтажный от домика маленького, сразу после войны построенного, где места лишнего не было, лишь чтоб печка тёплая была, да кроватей чтоб всем членам семьи хватало.
Но какие бы бани сейчас «новые русские» не выстраивали, всё же главная-то сущность бани была доступна всем – и в самой маленькой «черной» бане даже может быть и более. Пар! Вот что в бане главное! Веник берёзовый распаренный, полок горячий, вода в тазике холодная, наготове стоящая, чтоб окатить спину свою потом, после того, как напарится человек в охотку так, что уж и тела не чувствует своего вовсе. И в предбанник затем быстрей, в холодок, полежать там, попив до этого чаю, с собой принесённого. Чаю не простого, на душице да липовом цвете заваренного да настоянного, зверобою тоже – но только чуть всего! – в него добавлена. Основа же – чай зелёный, ну, и черного малость совсем. Сахару тоже много не надо, ложечки полторы на чашку, не перебивал чтоб он сладостью своей вкус да аромат такого чая. Сахар и вообще бы лучше не есть, нет в нём добра, вред один, как врачи говорят, да ладно, другая это тема совсем… Ну, в общем, полежит человек в предбаннике, отдохнёт, думы подумает – а они всё приятные, других в бане-то и быть не может – и снова на полок, снова за ковшичек, да ну поддавать воду на каменку! Взрывается там паром вода, пышет из каменки под потолок бани нестерпимым жаром – без шапки и рукавиц-то и париться не берись даже – и снова заходил, залетал по воздуху банный лист, захлестал по горячему телу духмяный веник. Как он пахнет, как пахнет – задохнуться от этого запаха можно – если в самом начале, достав из горячей воды только что заваренный веник, прижать его осторожно к лицу (не обожгись только уж) и вдыхать, вдыхать этот аромат всеми своими открывшимися «чакрами», вот уж где истинное-то наслаждение! Потом, когда подзаварится он подольше, да когда и похлещут им изрядно уже по бокам да спине – нет уже у веника того ни аромата, ни свежести. Истинные любители поэтому по два, три веника за одну баню используют – но это уж единицы, конечно…
Заканчивалась рабочая неделя, заканчивался и пахотный сезон, выходило село из этого суетливого времени, когда надо всё успеть да сделать, да чтобы не хуже, чем у соседа вышло. Этого уж никак допустить нельзя! «Не хуже, чем у людей!» - этому принципу не только лет, столетий уже много, идёт он старой жизни, от крестьянской общины, от, так называемого, «мира», на котором, как известно, и смерть красна. Оттуда все мы вышли, оттуда, из крестьян, из «мира», из общины сельской, что круговой порукой скрепляла веками устоявшиеся обычаи и правила, предписывая заодно человеку что да как делать. В городе уж этого нет давно, а в селах так и живут всё ещё – по окружающим людям свою жизнь сравнивая да оценивая. Не хуже ли людей она у тебя? Это вопрос вопросов – есть над чем подумать да поразмышлять…
Глава двадцать третья
Всё! Закончил Сергей свой сезон, с такими мыслями и проснулся он в это воскресное раннее утро. Можно было бы и подольше поспать – некуда теперь спешить! – да привык уже за время работы на огородах вставать с солнышком, а то и пораньше в иные дни. Не спалось уже больше. Вот и сегодня так же – только-только солнце встало, а ему уже и не спится, ну, и ладно, ну, и встанем, есть последнее дело – нечего лежать. Тихонько, чтобы не разбудить жену, выбрался Сергей из кровати, оделся, вышел во двор. Красота-то какая! Яркое солнечное сельское утро – что может быть отраднее для человека, выросшего не на городском асфальте посреди многоквартирных домов, а в селе, на чистом воздухе, на зелёной травке, среди естественных природных звуков, гармоничной симфонией окружающих его с детства. Вот и сейчас в один приятный фон сливалось всё – крик петуха с соседнего двора, мычание скотины, выгоняемой хозяевами из дворов, трели скворцов, сидящих на проводах идущей по улице электролинии, лёгкое тявканье какой-то шавки, пробегающей неспешно мимо по лужайке за забором, шум проехавшей по улице машины, далёкий звук «пускача» трактора, пулемётной очередью на несколько секунд перебивший всё остальное, но так же внезапно прекратившийся, как и начавший свою «оду» ранее, вплетённую в общую мелодию утра. Всё было, как всегда, как и много лет назад – и эта неизменность, эта неспешная утренняя изо дня в день повторяющаяся, вроде бы ничего особенного и не представляющая, реальность бытия – она и была основой того, что составляет уверенность человека в себе и в своём завтрашнем дне. Основательность! Вот что дорого сельскому человеку. Хоть назад оглянись, хоть вперёд посмотри – всё у него в порядке, всё продумано, за лишним не погонится, но и своего не отдаст. Семья, хозяйство, дело своё – вот три кита, на которых покоится его самоутверждение, его уверенность в том, что занимает он в этой жизни своё «законное» место…
Пора было ехать в хутор Зараменский, последнее дело осталось за ним, последнее обязательство, на себя принятое. К обеду, даст Бог, вернётся, поест, полежит, отдохнёт, посмотрит телевизор – уже никуда не спеша и ни о чём не думая, не переживая. Даже мысли о «людях в чёрном» уже как-то больше особо и не напрягали, потеряли свою остроту, пришли к тому, что можно было выразить так – ничего, мол, особенного. Да и не слыхать о них уже, может, это вообще ошибка какая, поняли те это сами да и отстали от него. Ладно! А вот вечером сегодня снова поедут они в гости к тёще с тестем, попарятся там в баньке – специально попросил Сергей, чтобы на сегодня её оставили – потом сядут за стол да отметят окончание сезона! Можно сегодня с тестем и «по-русски» выпить, чего Сергей себе во время работы не позволял. А сегодня – можно будет! Кончился сезон, снова он победил, снова заработал денег, снова преодолел все трудности, снова он на коне. Ну, так чего бы это и не отметить? А спать там останемся, дом у тестя большой, места всем хватит..
Проехав по мосту через Ольховку, Сергей свернул на развилке дорог налево. Прямо шла дорога в сторону деревень Верхнемосинской, Белого Озера, Монастырки, а направо, в сторону начинавшихся перелесков, уходил просёлок к другим деревням – Починку, Зольникам, была там и такая даже деревня, как Седьмые Кресты, отчего уж такое мудрёное название было у неё, никто не знал, да и знать-то особо не хотел. А налево – только один хутор Зараменский, других там жилых мест не было, болота да болота. В Зараменском жили уже одни пожилые, молодые давно разъехались. А старичью-то куда ещё сниматься со старого места? Там родились, там уж и помрём, на тамошнем кладбище и похоронят. Это сейчас там хутор только, а раньше деревня была не хуже остальных – пятьдесят с лишним дворов, народу под двести с лишним человек жило, отделение совхоза было, ферма своя, вон, до сих пор её здание стоит, автолавка приезжала два раза в неделю, радио проведено было, свет, дорогу совхоз регулярно ремонтировал. А сейчас уж, конечно, не то. Ушла жизнь вместе с советской властью, ушла, ладно, хоть свет-то ещё не отключили, стоят столбы, гудят провода… А место хорошее, большой своего рода остров среди болот, земля чистый чернозём, вот бы фермерством здесь кто занялся, озолотился бы. Может, и будет когда это…
Сергей на девятой передаче – ровный был просёлок, без ям и кочек – быстро доехал до начала уремы. Дальше – сплошные заросли ольхи, кустарников, черёмухи, ивняка. Где суше, где сырей, где уже и болота, где вообще озёрца – сырое, в общем, место. Дорога петляла по уреме то вправо, то влево – выбирала места посуше. На легковой машине тут не проедешь уже, но трактору-то что? Он прёт, не чувствует, грязь это что ли для него? Но не на девятой тут уж, конечно, а на восьмой, да и то пониженную ещё и включив – тут уж скорость не нужна. А вот и первая гать – настеленные поперёк болотистой сырой полянки брёвна в несколько рядов. С лёгким чувством страха, снизив ещё скорость, заехал Сергей на эту, не очень надёжную на взгляд, переправу. Смотри, как закачался трактор, как заходили под колёсам брёвна, как заколыхалась болото за концами гати! Не провалиться бы совсем! Разойдутся сейчас под колесами брёвна, сядешь на брюхо, и всё – сидеть тут, пока не вытащат тебя обратно! Несмотря на уже лёгкое чувство паники, Сергей всё же сдержался, не прибавил газу, понимал, хуже может быть. Так, щёлкая и стуча по шевелящимися под ним брёвнам, колёсами, замирая от каждого более сильного наклона трактора в ту или иную стороны – проехал! Уф-ф! Вот, не зря никто сюда ехать-то добровольно не пожелал! Понятно теперь почему…
Вторая гать была поменьше, да и опыт у Сергея уже был – её проехал он хоть и не без опаски, но уже и без особого страха. Чего нам! Не в таких местах бывали, не такое видали! Трактор не подведёт, вывезет, откуда только не вывозил, не всё мы огороды пашем, а лесах немало тоже уже поработали, и летом, и осенью, да и по первому снегу, пока его ещё не много да проехать можно – тоже потрудились. И волоком лес таскали хлыстами, и на телеге вывозили, нагрузивши так, что колёса у неё плющило – всяко бывало! И застрянешь где, и колесо пробьёшь, и трактор, бывало, ломался – всё испытали, изо всего выход находили! Что нам болото это! А-а, вон уже и мостик последний, ну, тут бояться нечего, он на сваях, настил крепкий – поехали!
Сергей заехал на мост. Крепок он был на вид, выложен поперёк полуплахами берёзовыми толстыми – тут уж надежней надежного! Эх, знать бы ему, что подпилен один из прогонов моста, перекинутых с берега на берег этого болотного большого ручья, почти речки. Подпилен подлым человеком Ванькой Ермошкиным, не забывшем стычки с ним за неделю до начала сезона. Стычки, сам которую и спровоцировал. Остановись! Нельзя ехать дальше! Нельзя!
Но кто подаст знать человеку, за спиной которого уже притаилась беда (вон она - потирает уже ручки свои потные, ухмыляется, радуется…), кто сделает это, какой ангел-хранитель, откуда же взяться-то ему в нашем прагматичном мире? Некому сделать это, некому… Вот и всё, вот и конец , вот и подъезжает трактор уже к месту подпила…
Сергей спокойно держал руль, когда вдруг резко, рывком посунулся трактор на правую сторону, стал всё быстрее и быстрее заваливаться на бок, вот и секунды две-три не прошло, как уже лежит он всей правой стороной на ряске, затянувшей здесь всю поверхность, медленно, но верно погружаясь в чёрную воду. Сергей успел во время падения трактора инстинктивно схватится левой рукой за противоположную падению левую дверь, за ручку её, быстро откинул дверку, вылез из трактора на кабину, прыгнул на проломившийся прогон моста, выкарабкался по наклонённому настилу к другому, целому прогону и только теперь оглянулся на трактор, только теперь начиная осознавать весь трагизм произошедшего с ним несчастья. Ведь это что? Как? Что теперь будет с трактором, как доставать-то теперь его отсюда? О себе, о том, что и сам мог утонуть вместе с ним, ударься он при падении головой, потеряй сознание ненадолго – и всё, лежать бы ему сейчас в кабине, захлебнувшись чёрной болотной водой. Вон, кабина-то, уже и скрылась совсем под водой, только зеркало торчит на длинном кронштейне. Да-а, только зеркало… Только зеркало…
Сергей всё никак не мог прийти в себя от случившегося, не мог принять произошедшего – ну как так-то, как? Ведь только что вот ехал, только что вот думал о чём-то приятном, и вот… Ну не должно быть такого, неправильно это, нечестно…
Это всё чувства, чувства… Умом уже начал Сергей понимать то, что чувствами принять ещё не мог. Остался он без трактора… без трактора! Всё! Нет у него больше его верного друга, его единственного средства производства, его помощника, позволяющего зарабатывать деньги, обеспечивать семью, чувствовать себя уверенно в этой жизни, быть свободным в своём труде, выбирающим самому, к чему приложить руки, чему отдать время и силы. Всё! Теперь только работа по найму, где за тебя решат – что тебе делать и сколько тебе платить. Вот так-то, парень, вот так, давай, переосмысливай свою жизнь, перестраивайся. Мало ли, к чему ты привык уже за свою ещё молодую жизнь. А вот как всё повернулось, вот какой поворот в судьбе вывернулся, вот какой вызов тебе – а ну-ка, что скажешь теперь? Опустишь руки, сломаешься, пить начнёшь с горя? Или найдёшь в себе силы встать да дальше идти, принять неизбежность, но не покориться, снова начать ставить цели в жизненной борьбе? Поглядим, поглядим…
Сергей стоял, молчал, тупо смотрел на зеркало, торчащее из воды – лег трактор на дно, неглубоко здесь, пара метров с лишним, судя по всему. Но глубоко ли, мелко ли – трактор отсюда уже не достать. Так и будет лежать он тут вечно, затянет его постепенно ещё глубже, завалит илом да грязью всякой, сверху натащит течением сушняка всякого – вот тебе и саркофаг, тут тебе и сгнить, тут тебе и место теперь покоя вечного. Отработал своё, ох, ты, кусок вроде металла только, а ведь как родной был, как родной…
Сергей заплакал. Слёзы текли по его щекам, он размазывал их грязной ладонью – испачкал руки, пока вылезал, да хватался, за что попало – стоял, не мог никак понять, что идти надо, что стоять-то здесь уже незачем, стой не стой, не вернуть ничего. И уже окончательно теперь знал – трактор отсюда не вытащить, ни один автокран не пройдёт по тем гатям, что проехал он раньше. Всё! Прощайся, да иди, иди в жизнь новую, да радуйся, что живой остался сам-то. Но про это Сергей не думал и не радовался, даже в мыслях у него не было, что мог бы и он утонуть тут вместе с трактором. Нет у него никакой радости по этому поводу, а только горе да отчаяние. Так и шёл с ними вместе обратно в село – тяжела эта ноша оказалась. Согнули ему плечи отчаяние, печаль, да горе, вроде, даже как бы и ростом меньше он стал. В Ольховке умылся, чтоб уж совсем чучелом каким по улицам родного села не пройти, пошёл до дому. Острый период горя сменился у него апатией, равнодушием каким-то, одна мысль была – а что он жене скажет, как её расстроит новостью этой? То, что жена, узнав обо всём, только наоборот, порадуется, что жив он остался, что обнимет крепко, да, тоже утирая слёзы, скажет – да наплевать и на трактор этот, заработаем да другой купим – об этом мыслей не было. Так, вообще, никаких не было – пустота одна…
Уже подходя к дому, заметил он стоящий рядом с ним на улице микроавтобус-минивэн с затонированными стеклами. И не удивился даже, выгорело у него на сегодня уже внутри всё, неспособен он был уже ни на какие чувства.
- Вы Сергей Усольцев? - вежливо спросил один из двух «людей в чёрном», вылезших из машины, как только Сергей подошёл поближе.
- Я… - сказал Сергей.
- Проедемте с нами, - сказал тот же человек. Второй за это время ни проронил ни слова, только открыл дверцу, жестом приглашая Сергея в машину.
Сергей, ни слова ни говоря, полез в минивэн, равнодушно подумав, что вот и всё, вот сейчас и выяснится картина, что это за люди, кто они, и зачем он им вообще нужен.
Ехать пришлось недолго, до двора бывшего РТП, автотранспортного предприятия, разорившегося ещё в девяностые годы, но база которого – гаражи, мастерские, склады, стоящие вокруг большого заасфальтированного двора – полностью сохранилась. Даже сейчас кое-какие помещения здесь администрацией были сданы в аренду – в одном работала пилорама, в другом был небольшой автосервис. Остальные стояли пустые.
Машина остановилась возле большого складского помещения с высокими воротами. Один из людей пошел открывать двери, второй достал папку с документами, сказал Сергею негромко:
- А мы пока документы с вами оформим. Вот здесь подпишите…
Сергей, не глядя, подписал один лист, другой, третий…
- Пойдёмте, - пригласил его человек в костюме, - теперь главное…
Второй открыл, наконец, со скрипом дверь, ненамного ещё, на метр всего, вошел внутрь. Туда же вошли и Сергей с тем, у кого была папка с бумагами, где он только что в чём-то расписывался.
В помещение был полумрак, а после яркого дня на дворе, и вовсе трудно было сразу увидеть, что находилось здесь.
- Ну, вот, принимайте, - сказал первый, широким жестом поведя вокруг.
- Чего… принимать?
- Да вы же сейчас сами расписались в акте приёма-передачи. Технику принимайте, вот, всё здесь… А трактор вон он, дальше, с краю стоит…
Только тут, когда глаза стали привыкать к полумраку, увидел Сергей, что стоит он в помещении, полностью забитом сельхозтехникой. А с краю, напротив других дверей, стоял да, действительно, трактор… Новенький МТЗ-82, с погрузчиком-КУНом впереди.
- Что это… что это всё значит? – недоумённо спросил он, - кому это всё, почему я должен… принимать, как говорите, её?
- Да потому, что ваша она теперь.
- Моя?
- Ваша-ваша, не сомневайтесь. Вот и паспорт транспортного средства на трактор, вот и свидетельство о регистрации, всё на ваше имя. Владейте! Орудия тоже все тут – десять единиц…
- Но я… - растерянно сказал Сергей, мозг которого не мог, никак не мог принять такую реальность, - я не понимаю…
- А-а, извините, я главного-то не сказал! Это вам подарок от тёзки вашего, Сергея Витальевича Усатова. Сам он не смог приехать, в Австралии сейчас, по делам, бизнесмен он. Только из больницы вышел – сразу и улетел. А нам вот и поручил всё – помощники мы его, я Вадим, а это вот, - он показал на своего молчаливого спутника, - это Жора.
- А как… почему…
- Да ведь вы ему жизнь спасли, помните, авария была тут у вас в начале мая? Вот это он и был. Это он вам в благодарность за спасённую жизнь. Он вообще мужик хороший, сказал обязательно к вам ещё приедет как-нибудь. Ну, всё, поедем мы обратно. Всего хорошего вам, в тракторе аккумулятор заряжен, солярки тоже бак полный – думаю, сегодня успеете всю технику до дома перевезти? Потом закройте двери, ключи вон там, у мужика в автосервисе оставьте, он в курсе…
Уехали. Сергей долго еще сидел в полутьме в новом своём тракторе, не решаясь завести двигатель. Никак не мог он поверить в такое чудо – в день, когда навсегда поглотило болото его старый трактор – получил он новый! Ну, не может же такого быть! Ну, никак не может! Хотя, вот же всё тут – и трактор, и орудия. Вон плуг стоит, картофелесажалка четырехрядная, картофелекопалка навесная, бороновальный агрегат, ямобур вон даже, а это что – а, культиватор фрезерный, таких у них в селе ещё не было. А вон косилка дисковая, а там, смотри, прицеп новый, ух ты, ну как же, как же так! Лишь бы сердце выдержало, не умереть бы от счастья нежданного, на смену горю да отчаянию пришедшему. И то, и другое – да за один день, не много ли? Ничего, молодое сердце, крепкое, выдержит…
Сергей повернул ключ в замке трактора, нажав до этого на кнопку выключателя «массы». Новый дизель завёлся с пол-оборота, глухой его ритмичный рык отдавался из углов гаража каким-то даже своеобразным эхом. И только сейчас, сидя в ожившем тракторе, Сергей окончательно поверил в случившееся, в то, что это не сон, не иллюзия, не игра затемнённого горем ума – а реальность! Он теперь владелец нового трактора, да не простого, а с передним ведущим мостом, с погрузчиком гидравлическим, с орудиями к нему такими, о которых и не думалось, и не мечталось!
Ну, домой теперь, жену обрадовать да технику начинать перевозить. Ох, и хорошее это дело, возить к себе технику! Лишь бы во дворе места хватило для такого богатства. А не хватит – в огороде часть поставим, было бы что ставить, а место найдем…
Эпилог
Прошёл май, пролетел июнь, июль уже набирает силу – лето в разгаре. Отцвела картошка на огородах, где хорошо потрудились герои этой истории, закончился уже и сенокос, где они тоже хорошо поработали. Как же сейчас у них идут дела, всё ли нормально, нет ли каких проблем? Как сказать, как сказать… Да, в общем, всё хорошо. Азат сейчас трудится в лесу, делянку взял в полгектара, валит лес, возит, продаёт часть деловым материалом, часть дровами. С Павлом они скооперировались – дела хорошо идут. Юра в сезон денег заработал достаточно, хватило и на свадьбу, и даже на небольшое свадебное путешествие. Тесть зовёт его к себе на работу, водителем-экспедитором на Газель – товары для своих магазинов возить – но Юра не хочет. Что у него в будущем, какие перспективы – Бог его знает. Но руки есть, характер, ум, здоровье – не пропадёт, найдёт и себе достойное место. Сергей Михалыч трактор думает продавать – а зачем он, если работать нельзя? Внук у него перешел на последний курс, заработали ему трактористы на своём субботнике недостающую часть на взнос. Погуляли, кстати, они все хорошо на своём «сабантуе» – с семьями пришли, с детьми, у кого есть. Игорь тоже делянку взял, но поменьше – работают там с братом двоюродным вдвоём. С женой хорошо живут, ни разу ещё не поссорились. Николай с Машей тоже поженились, но где будут жить – всё ещё не решили. Всё же, наверное, здесь, в райцентре, а там, в Верхнемосинской, что-то вроде дачи у них будет. Иван Ермошкин… Вот тут сложнее определить, хорошо ли он живёт теперь, плохо ли. В первую же неделю после того, как сошёлся он Людмилой да привёл её в свой дом, случилось с ним такое… не вспоминать бы лучше, да что уж теперь. В общем, пришёл он пьяным – с Пашкой окончание сезона у того отмечали. Встретила его Людмила неласково – первым же ударом сбила с ног, да затем давай его колотить всем, чего под руку попадалось! Била-била, колотила так, что не помнил Иван, как под печкой оказался, благо, там подтопок большой у них был. Мать было заступаться за сына вздумала, но невестка молодая не говоря худого слова и её… тоже так заушила, такую затрещину дала, что убралась та, подвывая да охая, в чулан подальше. Иван же, мигом протрезвевший, так и просидел, скорчившись, под печкой до самого утра, горько свою участь теперешнюю осознавая да некстати поговорку дедову, с детства ещё знаемую – вспоминая: «Только печь на мне не бывала, а под печью-то я бывал…». «Вот и я теперь побывал, вона, как всё повернулось-то, - тоскливо думалось Ивану в ту памятную ночь, - не баба это, фурия какая-то! А злобы сколь в ней, а силы-то, силы! Ну влип я, вот уж наказал меня Бог, за что вот только… Подчиняться придётся, подчиняться стерве этой, что теперь сделаешь…» Утром жена простила его, пожалела даже, но сказала – смотри, Иван, ещё раз без моего ведома выпьешь… - и грозно показа на подтопок. Помни, мол. А как тут забудешь? Присмирел Иван, только из её рук и смотрит, да спрашивает – можно это, можно ли то? Вместе с матерью по одной половице ходят теперь – появилась в доме хозяйка, как шелковые оба стали, только и слышно – Людочка да Людочка, да, ох, как повезло-то нам, ох, как повезло… А только уйдет та куда, в магазин, например, как тут же мать чуть не с кулаками на сынулю любимого – привёл, дурак этакий, змеюку в дом, что теперь, как жить-то? Вон ведь сколько было девок-то до неё – ведь ангелы это были, а не бабы, ангелы чистые! Чего с ними-то не ужился, лоботряс? Вот теперь и мучайся теперь с лахудрой этой. Я-то, мол, скоро и помру от жизни-то такой, а ты-то вот как будешь, ты-то? Ну и реветь, конечно, сразу. Так что, Иван, с одной стороны, вроде, как и проиграл – нету ему теперь свободы ни в чем, делай только, что говорят – но с другой стороны… Жена теперь есть, в постели ласковая, в доме всё сделано, выстирано, сготовлено – тут уж она не обманула, хозяйка, действительно, хорошая оказалась. Живи теперь да радуйся – и делай, что тебе говорят… Живи и делай, да… делай… А куда деваться? Про развод и не мечтай даже, заикнёшься только про это, сразу голову с плеч снесёт, это Иван даже не умом понимал, а нутром чуял. Ладно, привыкнем как-нибудь, нет худа без добра, а добра без худа… Выпала доля, неси, стонать нечего теперь, да и как сказать – может, оно и к лучшему?
А с другими людьми что, они как поживают? Виктор Полоротов работает на обустройстве дома своего соседа, Валерия Петровича, уже заканчивают они с рабочими все дела. Сосед хорошо платит, Вера довольна. Не знает она ещё, что у мужа в голове зреет новый проект, недалеко по непрактичности от ракетного топлива ушедший. Виктор, уже наученный горьким опытом, пока про него молчит. Толик накупил материалов на заработанные деньги, тоже трудится на строительстве дома – нынче, наверное, зайдут. Лёня Вайсман присмотрел старенький домик, приценивается, наверное, купит, а к осени женщину свою привезти планирует – наверное, всё получится. А потом уж новый дом будут строить. Михаил получил деньги за свой незаконный приговор и загубленную жизнь, с администрацией договорился, те с радостью дали разрешение на устройство капитальной плотины на реке Ольховка, он теперь тут, получается, инвестор. Уже работают там бульдозеры да экскаваторы, скоро и бетоновозы с города поедут, повезут сюда бетон, сделают строители на плотине настоящие шлюзы для пропуска паводковых вод – всё, как положено. Будет, скоро уже будет у райцентра свой большой пруд – на радость всем. И ещё новость у него – не подтвердился диагноз на болезнь ту, нет её, здоров он. Ну, не чудо ли? Будем жить теперь, какие наши годы…
К Пахомычу на Троицу жена вернулась, выкупила обратно половину дома, хотя немного и повздорили они по уровню инфляции, за время её отсутствия прошедшей, да ладно, сошлись всё же на устраивавшем обоих варианте. На праздник настряпала она пирогов, напекла шанег да плюшек. Сели, как обычно, за стол, налил себе Пахомыч рюмку, поставил бутылку промеж ног на пол, сказал, как водится: «Я уж, Катя, тебе не налью, я на свои покупал…» Ну, что тут можно сказать? Совет да любовь вам, живите долго, не болейте, не старейте, пока вы живы, мы молодые – вот тут корысть-то где самая. А не будет вас, пойдём уж и мы в старшее поколение сначала, а потом уж и совсем в старичьё записываться…
Ну, а как же поживает Сергей, один из главных героев этой книги, переживший в один из дней самого конца сезона… в общем, читатель знает, что он пережил. Так вот, у него перемены в жизни самые значительные и интересные – поскольку имеет он теперь полный набор различной техники для ведения полеводства в разных его видах, то решил он стать фермером, создать крестьянское хозяйство. В администрации охотно пошли навстречу, предложив ему взять сначала в аренду (а потом и до собственности может дойти, если дела пойдут) пятьдесят гектаров земли – отличного чернозёма, вот уже много лет брошенного на произвол судьбы после ликвидации обанкротившегося совхоза. И где, вы думаете, находится эта земля, давно уже ждущая нового хозяина, готовая щедро одарить его за вновь вложенный в неё труд? На хуторе Зараменский, где раньше было отделение совхоза и даже здание фермы сохранилось. И с ремонтом дороги туда пообещали помочь, мост отремонтировать, гати завалить, да утрамбовать. В общем, Сергей своё согласие дал, документы уже оформляют. И ещё событие у них в семье – Таня снова беременна! Хочет она теперь дочку, двое мальчиков есть ведь уже! Ну, а Сергею – только сына надо, только сына! «Один сын – не сын, два сына – полсына, три сына – сын!». Согласен он с этой мудростью, идущей из глубокой старины, из опыта многих поколений крестьянской жизни взятой. Ну, а потом – пожалуйста, можешь хоть двух дочек родить, не жалко, на всех любви хватит…
11.01.2006 – 27.02.2026
Тайный профсоюз трактористов 3
© Copyright: Геннадий Легостаев, 2026
Свидетельство о публикации №226022801476
Свидетельство о публикации №226022801476
Рецензии