Валя. 1. Марьина Роща

Ефросинья не ела и не пила уже несколько дней. Она лежала лицом к стене, укутав голову в чёрный платок. Разговаривать тоже не хотела, как он ни пытался.

Александр молча собирал детские вещи. Надо было всё вынести. По-другому нельзя. Вещи умерших в доме не оставляют. Три девочки, одна за другой, беленькие, светлые малышки, ушли от брюшного тифа. Погасли, как свечечки, почти без плача, почти без жалоб.

- Ефросинья, вставай, поешь.
- Не хочу.

Москва летом 1926 года была переполнена. Машины встречались редко, люди передвигались на извозчиках или трамваях. Везде стояли очереди. На рынках продавали кто во что горазд: вещи, продукты, утварь, небольшую мебель — всё шло в ход. Всё было недешево.

Соседка подсказала ему, что на Бауманской есть детприемник.

- Отвези вещи туда, глядишь, кому и пригодится.

Беспризорных детей в это время было очень много.

Несколько остановок на трамвае, пешком минут пять, и он свернул в переулок. Народу на улице было много. В основном ремесленники и служащие. Мужчины в кожаных картузах, женщины в платках. Молодёжь стояла, курила во дворе. Дорожка была вымощена булыжником. Вот оно! Вывеска: «Бауманский детприемник».

Небрежно одетая женщина за столом встретила его удивительно дружелюбно. Вещи требовались всегда. Дети попадали сюда в ужасном состоянии: в обносках, вшивые, часто больные. Случаи тифа были нередки — так случилось и в семье Александра.

Он, сам ещё слабый после болезни, с облегчением опустил на пол тюк с детскими вещами.

- Что это?
- Вещи для девочек до пяти лет.
- Откуда столько?
- Тиф… умерли.
- Хотите чаю?

Она налила ему чаю. Чашка была керамическая, с красивыми узорами, стояла на блюдечке. Женщина смотрела на него с таким сочувствием, что ему захотелось выложить на это блюдечко все беды последних месяцев: потери, страх, усталость и горе - всё, что скопилось внутри после смерти трёх маленьких дочерей, поделиться этим пусть даже с совсем незнакомым человеком.

- Пойдём, покажу, - сказала она, когда он рассказал свою историю и они допили чай. - Мы тут тоже знаем, что такое горе,

В огромной комнате с обветшалыми обоями на стенах старого дореволюционного особняка с красивой лепниной на потолке, остатками былой роскоши, стояло множество кроватей и лежанок. Дети всех возрастов, от грудничков до лет шести, лежали, сидели на них. Некоторые молча смотрели в пустоту, кто-то плакал, кто-то спал, невзирая на шум.

Его внимание привлекла совсем ещё крошечная девочка. Она сосредоточенно смотрела в их сторону и, казалось, прислушивалась к разговору.

Её русая головка напомнила ему его родных девочек, недавно похороненных в сколоченных его собственными руками гробах.

- Это чья?
- Не знаем. Подбросили две недели назад. Приглянулась? Возьми! И бабе твоей утешение будет, и ребёнку дом. Сам знаешь, какая ей здесь судьба уготована. Мало нас, не справляемся с ними. Покормить - и то рук не хватает, а её ещё с рожка откармливать надо.
- А как её зовут?
- Валей назвали.

Девочка была совсем крошечной. Сердце его наполнила нежность к брошенному ребёнку, тепло, которое немного растопило холод последних месяцев.

- Я её забираю.

Ефросинья лежала так, как он её оставил. Только большой чёрный полотняный платок закрывал лицо полностью. Даже глаз не было видно.

Валя тихо захныкала.

- Ты кого принёс? - обернулась.
- Девочку из детприемника взял.

Она снова отвернулась к стене.

Александр жену свою любил. Соседи, правда, её не жаловали. За спиной называли гордячкой. Поговаривали, что вышла она за него, машиниста Паранина, чтобы скрыть от людей своё дворянское происхождение, и что вроде муж её первый погиб в армии Деникина. А и правда, фамилию Сурова простой назвать сложно. Да и из образованных она была, хоть по дому всё делать могла, и огород был ухожен. А как иначе? Жить надо было, есть и пить. Девочка вот теперь.

- Зачем ты её принёс? Детей она мне не заменит, - сказала ему Ефросинья, но шевелиться потихоньку начала.
Александр часто уезжал, работал иногда сутками. Ребёнка надо было кормить и хозяйство вести.

Когда Валя подросла, её отдали в семилетку. Правда, способностей у неё особо не наблюдалось. Простейшие задачи решить не могла:

- Если трактор за день вспахал пять гектаров, сколько гектаров за неделю? - читал приёмный отец задачку. Училась она неохотно, кроме разве что немецкого языка и литературы. Давались они ей легко, да и память была от природы хорошая.
- А шут его знает, - шмыгала она носом и убегала на улицу.

Марьина Роща, в народе, Марьина деревня, была тогда сплошь заполнена деревянными домами. За ними шли огороды, пустырь. Был, впрочем, и барский дом. Стоял он пустой, хозяева то ли сбежали, то ли умерли. Дети лазили внутрь, в подвале вроде бы даже ткацкий станок стоял. Местные охотно бегали купаться к Останкинскому пруду. Да и не только купаться. Мальчишки плели из прутьев корзины, шли вдоль берега, загребая ил. Вместе с илом туда попадали и раки, а то и караси размером с ладонь. Этих надо было быстро нести домой, пока на жаре не протухли. Да и по сторонам оглядываться, потому что пацанва постарше, завидев добычу, тут же её и отбирала.

Фигура у Вали была долговязая, короткая стрижка, норовистая по характеру - она часто бегала с пацанами. Проще сказать, с местной шпаной.

В деревянном доме жило пять семей. Приёмные родители и Валя жили в одной комнате. Готовили в основном в печке. Газ был привозной. С Александром девочка ладила лучше, чем с матерью, даже, можно сказать, любила его. Соседка, тётя Шура, крёстная, была ей как мать. Подкармливала и по-своему заботилась о ней. Детей у неё своих было трое, но кусок хлеба для крёстницы находился всегда.

Когда девочке исполнилось восемь лет, отец умер. Свалился в горячке, и через три дня его не стало. Мать вскоре закрылась окончательно, и разговоры у них стали короткими и сухими, тем более что девчонка совсем от рук отбилась. Попала в местную банду. Подростки в основном хулиганили.

- Опять меня в милицию вызывали. Угомонишься ты или нет? Взяли на свою голову. Покоя нет от тебя.
- Уйду я от тебя, - говорила приёмная дочь, — надоело: ворчишь да ворчишь. Все мозги выела мне.

В 1941 году ей исполнилось 15 лет. Школу она закончила кое-как и подрабатывала на заводе. В этот момент и произошла у неё крупная ссора с главарём местной шпаны. Девчонка она была с гонором и саданула его кирпичом по башке.

- Ты видел?! Она ему реально кирпичом… бац!
- Видел… Он аж сел. Я думал, всё, не встанет.
- А чего он полез? Сам нарывался.
- Нарывался, да… но кирпич - это уже серьёзно.
- Она всегда такая. Тихая-тихая, а потом как даст.
- Смотри, кровь у него…
- Живой. Вон, шевелится. Сейчас пацаны утащат во двор.
- Милиция сейчас приедет, заберут небось.
- Вдруг кто стукнет. Лучше расходиться.
- А она где?
- Ушла. Платок поправила - и как будто ничего не было.

Ну дела…

Парень выжил, но с компанией пути разошлись. Да и не до этого стало.

Шёл первый год Великой Отечественной войны. Враг уже надвигался на Москву, и положение было серьёзным. На улицах ходило много военных: пехота, курсанты, связисты. Многие ушли на войну. Соседям приходили похоронки.

Ваш сын (муж, отец) …, красноармеец …, уроженец …,
проявив воинскую доблесть и героизм,
погиб (умер от ран) … числа … года.
Похоронен.

Слова, слова… а написаны будто топором.

Валентина делала то, что могла: по вечерам ездила копать противотанковые рвы, таскала мешки с песком, ходила на дежурства. Дома окна заклеили крест-накрест бумагой.

Как-то после очередной ссоры с матерью она собрала вещи и удрала к линии фронта. Выловили её быстро.

- Тебе сколько лет, девка?
- Восемнадцать, - не моргнув глазом, соврала она.
- А кто такая? Фамилия?
- Дочь генерала Конева! - опять не моргнув.
- Конева? Ого!

Информацию проверили и отправили её обратно за линию фронта. Не было у него таких дочерей.

Попыток попасть в боевую часть девчонка не оставляла. Но об этом дальше…