Глава 9. Эта горечь, это разочарование

Глава 9. Эта горечь, это разочарование — это та самая "потерянность".

В баре «Хищник» было на удивление тихо для субботнего вечера. Только где-то в углу негромко играл старый проигрыватель — пластинка, кажется, с джазом пятидесятых, и саксофон выл тоскливо и сладко, как пёс, потерявший хозяина. Лампы под потолком были притушены, и в их мягком, желтоватом свете лица сидящих казались вырезанными из старого пергамента. Пахло здесь по-особенному: смесью дубовой щепы, из которой сделаны стены, дорогого табака (хотя курить в помещении было нельзя, но запах въелся за десятилетия) и жареного мяса — того самого, ради которого сюда приходили настоящие гурманы.

Ржевский подозвал официанта — немолодого человека с лицом уставшего философа — и, не глядя в меню, сказал:
— Два бургера с хорошей котлетой. Мясо — средней прожарки, сыр чеддер, бекон, карамелизированный лук. И бутылку зернового виски. Какого посоветуете?

Официант подумал секунду, потом ответил:
— Есть «Highland Park» двенадцатилетний. Мягкий, с нотами вишни и дуба. Под бургер — самое то.
— Давай, — кивнул Ржевский и повернулся к Рио. — Ты как?

Рио пожал плечами.
— Мне всё равно. Главное, чтобы горело...

Бургеры, которые принесли через некоторое время, были не просто едой, а архитектурными сооружениями. Две румяные булочки, посыпанные кунжутом, сжимали между собой такую конструкцию, что, казалось, её строили по чертежам самого Гауди. Нижняя булочка была слегка поджарена на гриле и хранила на себе следы решётки — тёмные полоски, как у зебры. На ней покоился лист салата айсберг, такой хрустящий и свежий, что при надкусывании он издавал звук, похожий на треск первого льда. Поверх салата лежал толстый ломоть томата — красный, мясистый, с семечками, которые блестели, как маленькие драгоценности. Дальше шла котлета. Это было не то плоское, резиновое нечто, что подают в сетевых забегаловках. Это был настоящий монумент мясному искусству: толщиной в три пальца, с хрустящей, чуть угольной корочкой, под которой пряталось сочное, розовое внутри мясо. Когда Рио надавил на бургер, из котлеты вытек прозрачный мясной сок, смешавшись с растопленным сыром чеддер, который обволакивал края, как лава. Бекон, поджаренный до состояния лёгкого хруста, торчал из-под булки, как шпили готического собора. Карамелизированный лук, тёмно-золотистый, сладкий и тягучий, дополнял картину, и запах от всего этого сооружения поднимался такой, что у любого человека, даже самого равнодушного к еде, потекли бы слюнки.

Виски они пили из низких тяжёлых стаканов, в которых плавали большие куски льда. «Highland Park» оказался именно таким, как обещал официант: мягким, но с характером. Первый глоток обжёг горло, но сразу же разлился теплом, и в этом тепле проступили нотки вишнёвого варенья, старого дуба и чего-то дымного, отдалённо напоминающего костёр на берегу осенней реки. Лёд медленно таял, разбавляя виски, и с каждым глотком вкус менялся, становясь то слаще, то горче — как сама жизнь.

— Хороший виски, — сказал Рио, сделав глоток. — Не то что тот палёный спирт, которым мы в Салале давились. Там было всё равно — лишь бы градус был.
— Вкус — это вообще роскошь, — ответил Ржевский, откусывая от бургера. — Когда организм в стрессе, ему всё равно. А когда есть время и место, можно и побаловать себя.

Они жевали молча, отдавая должное еде. Бургер был настолько хорош, что требовал сосредоточенности. Рио чувствовал, как мясо, хрустящий бекон, сладкий лук и мягкий сыр смешиваются во рту в какую-то симфонию вкуса, и на секунду ему даже показалось, что все проблемы отступили, спрятались за этой стеной гастрономического удовольствия.

Но только на секунду.

Тишина после слов Мессира Баэля была густой, значимой, как пауза после прочитанного приговора. Она повисла в пропитом дымом воздухе «Хищника», и каждый в ней слышал отзвук собственных мыслей.

Рио сидел, обхватив ладонями стакан, будто пытаясь выжать из него тепло или ответ. Он кивнул на слова поручика, но в его глазах не было облегчения. Была усталость. Бесконечная, выгоревшая до пепла усталость.

— Спасибо, — тихо сказал он, обращаясь больше к столу, чем к кому-то конкретно. — Это… красиво. Про санитаров. Про то, что не сломались. Но…

Он замолчал, подбирая слова, и в этой паузе внезапно возникла вся неприкрытая правда, колючая и неудобная.

— Но вы знаете, — голос его сорвался, стал ниже, сдавленнее. — У меня нет этого… этого светлого чувства послевкусия. Нет желания пересматривать видосы, звонить кому-то, вспоминать смешные моменты. После Китая — да. Было тяжело, черт возьми, как тяжело. Но было и хорошее. Было за что зацепиться. Было что вспомнить с теплотой. А тут…

Он резко выдохнул, словно скидывая с плеч невидимый груз.

— А тут — пустота. Выжженное поле. И чувство, будто тебя использовали. Не в высоком смысле, как на войне, а в самом приземленном, пошлом. Как будто ты был не человеком, а расходным материалом в чьей-то непонятной игре. И я… я коробом отношусь ко всему этому. Плохо. Я не хочу вспоминать эти лица. Не хочу слышать эти голоса. Я бы стер это из памяти, как стирают пыль с полки. Самый ценный опыт, который я вынес — это то, что я вынес себя оттуда. Не сломанным. Не озлобленным до конца. Но и не верящим в эту сказку про «дружбу народов» и «общее дело». Это был не общий труд. Это был базар. Дешевый, шумный базар, где каждый торгуется за свою выгоду и готов кинуть соседа за копейку.

Ржевский слушал, медленно жуя бургер. Он не перебивал, только кивал иногда, давая понять, что слышит и принимает. Когда Рио замолчал, он проглотил кусок и сказал:
— Ты знаешь, в чём разница между базаром и рынком? На рынке все знают правила. На базаре правил нет, есть только хитрость и сила. Ты попал на базар, думая, что это рынок. Ошибка естественная. Но теперь ты знаешь запах базара за версту.

Он говорил теперь без остановки, с какой-то отчаянной, горькой откровенностью, срывая с события весь романтический флер, обнажая его неприглядную изнанку.

— И эти люди… Карина, Алиса… Мессир прав, они не плохие. Они — пустые. Они как красивые обертки от конфет, внутри которых ничего нет. Или есть, но уже давно прогоркло. И самое мерзкое — это их игра. Сначала — «ах, как здорово, мы одна команда!». Потом — лед. Потом — попытка снова наладить контакт, когда им что-то было нужно. А потом — снова тишина и какая-то подковерная возня. И ты сидишь и думаешь: «Господи, да я же никому ничего не должен. Я ни к кому не лез с пустыми обещаниями. Я просто делал свою работу честно». И эта мысль не согревает. Она лишь подчеркивает абсурдность всего происходящего. Я приехал не за этим. Я приехал за опытом, за деньгами, да. Но я наивно ожидал какого-то человеческого минимума. А получил… базар. Дешевый восточный базар, где тебе улыбаются в лицо и тут же обсчитывают за спиной.

Рио замолчал и сделал большой глоток виски. Лёд звякнул о стекло.
— И знаешь, что самое обидное? — спросил он, глядя куда-то в сторону. — Я же не ангел. Я сам не святой. Я тоже могу быть циничным, расчётливым, холодным. Но я хотя бы не вру себе и другим про то, кто я есть. А они… они живут в мире, где все друг другу врут, и считают это нормой.

Ржевский слушал, не перебивая. Его циничное лицо стало серьезным. Он кивнул.
— Вот теперь — правда. Теперь ты говоришь как есть. Без прикрас. «Выжженное поле» — это точнее не скажешь. Бывают такие кампании. Не оставляют ничего, кроме гари во рту и желания помыться. Это не твоя вина. Это свойство места. Свойство людей. Одни места — как плодородная земля, что-то после себя оставляют. Другие — как химическое производство. Отравляют почву на годы вперед. Твоя ошибка не в том, что ты поехал. Твоя ошибка в том, что ты ожидал от помойки аромата цветущего сада. Теперь ты это знаешь. Цена вопроса — твои нервы и несколько недель жизни. Не самая высокая цена за знание, поверь старому солдату. Некоторые платят за такое годами.

Рио горько усмехнулся.
— Годами? Я уже заплатил. Тем, что внутри теперь вот это. — Он постучал себя по груди. — Пустота.

Калдиночка смотрела на Рио с бесконечной жалостью, но не слабой, а сильной, стоической.
— Ты хочешь стереть это, — сказала она. — И это правильно. Не носить же в себе вечно этот гнойник. Но стирать — не значит забыть. Стереть — значит лишить это эмоций. Сделать это просто фактом биографии. Сухой справкой: «Был там-то, сделал то-то, получил столько-то. Без продолжения следует». Все. Точка. Не вспоминать. Не переживать снова. Предать это забвению, как предают земле неопознанный труп. Без имени, без надгробия. Просто закопать и уйти.

Она говорила это тихо, но в её голосе была сила. Рио посмотрел на неё, и впервые за вечер его взгляд стал чуть теплее.
— Ты права, — сказал он. — Закопать и уйти. Только яму поглубже вырыть.

Лиза перестала барабанить. Она положила свою руку, твердую и узловатую от палочек, поверх его руки. Кратко. Всего на секунду. Жест был не утешительным, а скорее, подтверждающим. Как печать: «Да. Так и есть. Я понимаю».

Рио вздрогнул от этого прикосновения, но не отдернул руку.
— Спасибо, — сказал он. — Всем вам. За то, что слушаете. За то, что не лезете с банальностями. Это… это дороже любых советов.

Рита вздохнула.
— А я все равно рада, что ты смог оттуда вынести себя. Свое ядро. Их можно было ненавидеть. Можно было злиться. А ты… ты просто констатируешь факт. «Не мои люди. Не мое место. Ошибка». И идешь дальше. В этом и есть твоя победа. Не в том, чтобы сохранить теплые воспоминания, а в том, чтобы не дать мерзким воспоминаниям сохранить власть над тобой.

Ржевский поднял стакан.
— За это и выпьем. За победу. Не громкую, не парадную, а вот такую — тихую, внутреннюю. Когда ты можешь сказать себе: «Я это пережил. И я остался собой».

Они чокнулись. Виски приятно обжёг горло.

Мессир Баэль снова пошевелился в своем углу. Его голос прозвучал приглушенно:
— Die Erfahrung der Verw;stung… Опыт опустошения. Он ценнее опыта наполнения. Ибо он учит тебя смотреть правде в глаза. Он сдирает с мира последние покровы. Ты смотрел на эти марсианские горы и не мог выругаться, ибо не было слов. Теперь ты смотришь на эту историю — и нет слов. Только тишина. Das Schweigen. Это и есть та самая единственно честная реакция на абсурд. Не гнев. Не ненависть. Не попытка найти смысл. А молчаливое признание: «Да, это было. Это было бессмысленно и безобразно. И точка». Das ist die wahre Autonomie. В этом и есть настоящая автономия. Пережить хаос и не стать его заложником.

Рио слушал, и его лицо постепенно разглаживалось. Складки у губ стали мягче, плечи опустились.
— Вы, Мессир, как всегда, в самую суть, — сказал он. — Автономия. Это слово я искал. Не счастье, не покой — автономия. Чтобы никто и ничто больше не могло задеть так, чтобы я рассыпался.

Рио слушал их всех, и постепенно напряжение в его плечах спадало. Он не нашел утешения. Он нашел что-то более ценное — понимание. Понимание того, что его чувства не уникальны, не являются следствием его слабости. Что они — законная реакция на столкновение с миром, лишенным всякой романтики.

— Да, — просто сказал он. — Просто закопать и уйти. Сделать выводы. И искать дальше. Искать то место, те лица, после которых не будет хотеться мыть руки с мылом. Как после Китая. Они есть. Я это знаю. Значит, нужно искать.

Он впервые за весь вечер посмотрел прямо на них — на Ржевского, на Лизу, на кукол, на тень Мессира Баэля в углу.

— А пока… пока я здесь. И это… это не Салала. Это — нормально.

Рио замолчал, и в баре стало совсем тихо. Только саксофон на пластинке продолжал свою тоскливую песню. Он взял свой стакан, допил виски одним глотком, поставил на стол. Потом, словно решившись, повернулся к сцене, где стояла старая акустическая гитара — декорация, на которой иногда играли залетные музыканты.

— Можно? — спросил он у Ржевского.
— Валяй, — кивнул тот. — Это свободный мир. Почти.

Рио подошёл к гитаре, взял её в руки, проверил строй. Инструмент оказался настроен — видимо, кто-то из завсегдатаев баловался. Он вернулся на место, сел, положил ногу на ногу и заиграл. Аккорды были простые, грустные, в стиле старых баллад. И запел — негромко, с хрипотцой, но чисто, вкладывая в каждое слово ту самую пустоту, о которой только что говорил.

"I walked through the fire, I walked through the rain,
I thought I'd find gold, but I only found pain.
I gave them my time, I gave them my soul,
They took it and left me with a hole.

The market was loud, the faces were bright,
They sold me a dream, then they turned off the light.
I stood in the ashes, I looked at the sky,
And asked myself why, oh why?

But silence was all that came down from above,
No answer, no mercy, no sign of love.
Just wind through the ruins, just dust in my hand,
And the taste of a foreign, forgotten land.

So I'll bury it deep, where the memories die,
Where even the ghosts won't hear me cry.
I'll walk on alone, with nothing to prove,
With nothing to lose, with nothing to lose.

For those who sell shadows, they'll never know,
The weight of the silence, the strength of the blow.
But I am still standing, though hollow inside,
With nowhere to run, with nowhere to hide.

So here's to the ashes, here's to the dust,
Here's to the broken and those who don't trust.
We'll build our own world, with walls high and strong,
Where nothing can touch us, where nothing goes wrong.

And maybe one morning, the light will break through,
And show me a path that is honest and true.
But until that day, I'll just carry on,
A ghost in the city, a shadow at dawn." (1)

Он закончил. Последний аккорд затих. В баре было тихо, только слышалось дыхание и тихий треск пластинки, которая давно закончилась и игла царапала пустоту.
— Это сильно, — сказал Ржевский после долгой паузы. — Очень сильно.

Рио положил гитару, вернулся за стол. Он выглядел уставшим, но каким-то другим — очистившимся, что ли.
— Извините, если переборщил с пафосом. Просто… вырвалось.
— Это не пафос, — сказала Лиза. — Это правда. А правда никогда не бывает лишней.

Баэль из своего угла произнёс:
— Sehr gut. Очень хорошо. Ты спел то, что многие носят в себе, но не умеют выразить. Это твой щит от мира. Не теряй его.

Рио кивнул, взял свой стакан, но тот был пуст. Ржевский плеснул ему ещё виски.
— Давай, — сказал он. — За тех, кто умеет петь в пустоте. Это редкий дар.

Они чокнулись и выпили. В баре снова заиграла музыка — кто-то поставил новую пластинку, теперь что-то весёлое, джазовое. Но им было всё равно. Они сидели в своём кругу, и тишина между ними была крепче любых слов.

Рио посмотрел на свои руки. В них была сила. И пустота. И песня. И этого, кажется, было достаточно.

На сегодня.

Примечания:
(1) перевод с английского:

"Пепел"

Я прошёл сквозь огонь, я прошёл сквозь дожди,
Думал, золото ждёт — только боль впереди.
Всё, что дал, — забрали, разменяли на ноль,
Оставив в груди только чёрную боль.

Там, где фарца и ярких масок игра,
Продавали мне сны, а потом — ни хрена.
Я стоял в пепле, в небо глядел,
И душу рвал вопрос: зачем? Какой был придел?

Но сверху — тишина, ни ответа, ни звука,
Ни любви, ни надежды, ни намёка на руку.
Только ветер по руинам, только пыль по рукам,
И привкус чужой земли, разбитой по углам.

Я зарою это там, где память молчит,
Где даже тени не услышат мой крик.
Буду дальше один, мне не надо доказ —
Кто не терял, тот не поймёт сейчас.

Те, кто тени продаёт, не знают цену тишине,
Не поймут удар под дых, не почувствуют на дне.
Но я стою, хоть внутри пустота,
Бежать некуда, да и некуда, брат.

Так выпьем за пепел, за пыль на губах,
За тех, кто сломался, но не продал страх.
Мы построим свой мир, стены в небо, без окон,
Где боль не достанет, где спрятан каждый стон.

И может, однажды рассвет пробьёт бронь,
И покажет дорогу, где правда, не вонь.
А пока — буду плыть, тенью в городе спать,
Призраком на заре, чтоб опять не проиграть.