Ниновка далёкая и близкая Глава 53

Вторник выдался на загляденье — самый раз для косьбы.  Солнце еще не выкатилось из-за меловых гор, а Ниновка уже огласилась мерным, сочным звуком: вжик-та, вжик-та. Это Лукичёвы вышли на свой надел у реки.

Лука шел первым, задавая размах. За ним, стараясь не сбивать шаг, — Тихон. Его движения были расчетливыми, тяжелыми: он берег силу на весь долгий день. А Яшка, как молодой жеребчик, всё норовил заступить брату на пятки, махал косой так, что трава разлеталась зеленым дождем.

— Не части, Яков! — не оборачиваясь, пробасил Лука. — Косовица — она как жизнь: коль сразу выдохнешься, на закате и спину не разогнешь. Своего шага держись!

А в это время в прохладной тишине хаты Евдокия хлопотала у стола. Прасковья порывалась помочь, но свекровь мягко отстранила её рукой:

— Посиди, Панюша, успеешь еще наработаться. Ты сейчас как та яблонька в питомнике власовском — соком наливаешься. Тебе покой нужен, да мысли добрые.

Она присела рядом и, понизив голос, добавила:

— Помню, как я Тихона носила… Тоже всё в поле рвалась. А Лука мой, хоть и суров с виду, косу у меня из рук выхватил и к реке отправил. «Рожай, говорит, богатыря, а сено я и сам справлю». Так и ты, дочка, не бойся — семья у нас большая, подхватим.

В этот момент в дверях показалась кряжистая фигура деда Прокопа. Он не заходил просто так, всегда с каким-то делом или словом. В руках он держал небольшое лукошко, накрытое чистой тряпицей.

— Мир дому вашему, — проскрипел старик, проходя к столу. — Слышу, мужики-то ваши уже у Оскола вовсю звенят. А я вот зашел невестку молодую проведать.

Он выставил на стол небольшой глиняный горшочек, от которого мгновенно поплыл густой, дурманящий аромат майского разнотравья.

— Вот, Прасковья, отведай, — Прокоп хитро прищурился. — Это мед особенный, «первая качка». Пчела его с того самого цвета брала, что на Троицу в церкви стоял. В нем сила земли нашей ниновской и божья искра. Кушай по ложке в день — и сама будешь крепкая, и малец в тебе будет как дубок из власовского леса, ни ветром не сломишь, ни хворью.

Прасковья поклонилась старику, приняв дар:

— Спасибо, дедушка Прокоп. Дай Бог вам здоровья за доброту вашу.

Прокоп только рукой махнул:

— Какая там доброта… Мы в Ниновке все одной ниткой шиты. Помещики вон в питомниках своих порядки заводят, а у нас, крестьян, порядок один: друг другу помогать, да землю беречь. Пойду я, загляну к вашим на покос, гляну, как Яшка косу держит…

Солнце уже начало припекать, выгоняя из травы душный, сладкий аромат увядающего клевера. Мужики как раз присели у межи перекурить и испить студеной воды из кринки, когда со стороны лесного питомника послышался перестук копыт и мягкое шуршание рессор.

По пыльной дороге, ведущей к Новому Осколу, катила легкая щегольская пролетка. За рулем сидел кучер в форменном картузе, а на заднем сиденье, прикрыв ноги легким пледом, расположился сам помещик Власов. Он выглядел задумчивым — дела питомника требовали постоянного внимания, и праздничное настроение Троицы уже сменилось в его голове расчетами и планами.

Увидев работающих Лукичёвых, Власов велел притормозить.

— Бог в помощь, хозяева! — негромко, но отчетливо произнес он, коснувшись пальцами края шляпы. — Хороша трава нынче у Оскола, знатное сено будет.

Лука степенно поднялся, снял картуз и поклонился — не раболепно, а с достоинством человека, который знает цену своему труду.

— Спасибо на добром слове, Пантелеймон Петрович, — басовито отозвался он. — Вашими молитвами и Божьей милостью косим.

Яшка во все глаза рассматривал блестящие спицы колес и тонкую упряжь лошади, а Тихон лишь мельком взглянул на пролетку и снова перевел взор на свою косу. Для него сейчас важнее была та полоса, что осталась позади, и та хата, где ждала его Прасковья.

Власов чуть задержал взгляд на молодом и крепком Тихоне, кивнул своим мыслям и подал знак кучеру. Пролетка тронулась, обдав косарей облаком мелкой пыли.

— Ишь, укатил, — сплюнул в сторону Яшка, провожая взглядом экипаж. — И за косу ему браться не надо, всё само растет.

— Не скажи, парень, — осадил его дед Прокоп, который так и стоял рядом. — У него своя забота, у нас своя. Он над каждым саженцем в питомнике дрожит, чтобы лес в Ниновке в небо уходил. Ты свою полосу докоси так, чтоб не стыдно было, а пыль… пыль она осядет, а сено в омете останется.

Лука надел картуз, обтер ладонью пот со лба и коротко скомандовал:

— Ну, засиделись. Пора, сыны. До обеда еще добрый кусок выхватить надо.

И снова над берегом Оскола запели косы, вгрызаясь в густое разнотравье, а вдали, за терновником, еще долго слышался удаляющийся звон колокольчика на власовской упряжи.

Когда солнце окончательно скатилось за меловые кручи, окрасив Оскол в густой багрянец, Лукичёвы вернулись домой. Сапоги были в росе и налипшей зелени, плечи гудели, но на сердце у каждого было спокойно — первый покос лег ровными рядами.

В хате уже ждал накрытый стол. Евдокия выставила чугун с разварной картошкой, от которой шел густой пар, и миску с солеными огурцами, пахнущими укропом.

— Садитесь, кормильцы, — суетилась она, подвигая хлеб ближе к мужу. — Панюша, подай квасу холодного, мужики-то небось иссохли на солнцепеке.

Прасковья, оберегая свой живот, осторожно поднесла тяжелый кувшин. Тихон перехватил его на полпути, коснувшись пальцами её руки.

— Сама присядь, Панюша, — тихо, но твердо сказал он. — Я сам справлюсь. Ты за день и так натопталась по хозяйству.

Лука, умывшись над лоханью и отерев лицо жестким полотенцем, сел во главе стола.

— Ну, сыны, — начал он, разламывая ломоть хлеба, — завтра на заре вернемся. Яшка, ты чего притих? Неужто коса тяжелее девичьей руки оказалась?

Яшка, уплетавший картошку за обе щеки, только фыркнул:

— Да что коса, батя! Я б еще столько же вымахал. Только вот… — он запнулся, глядя на отца. — Всё думаю про Власова в пролетке. Мы в пыли, а он в шелках. Почему так, батя? Неужто его работа важнее нашей?

Лука не спеша прожевал хлеб, обвел взглядом семью.

— А ты, Яков, не на шелк смотри, а на корень. Власов — человек ученый, он за каждый дубок в питомнике перед Богом и царем в ответе. Погибнет лес — Ниновка без защиты останется, пески нас засыплют. А мы — кормильцы. Без нашего хлеба и его дубки некому сажать будет. В мире всё за одно звено держится. Главное — свое место знать и честь не терять. Вот Тихон твой — он понимает. Молчит, а косит за двоих. Почему?

Тихон поднял глаза на отца:

— Потому что мне, батя, теперь не только о себе думать. Скоро наследник будет… — он посмотрел на Прасковью, и та вспыхнула ярким румянцем. — Мне надо, чтоб у него и хлеб был, и крыша крепкая. А помещики… Бог им судья, у них своя планида.

Евдокия вздохнула, прижав руки к груди:

— Ох, и верно говоришь, сынок. Главное, чтоб мир был. А там и сено сбережем, и дитятко вынянчим. Прасковья, ты меду-то Прокопового отведала? Гляди, какой дух по хате идет!

— Отведала, матушка, — отозвалась Прасковья, ласково глядя на мужа. — Сладкий он, как сама жизнь наша сегодня.

За окном Ниновка затихала. Слышно было, как где-то далеко, на другом конце села, затянули песню — ту самую, троицкую, долгую, как степная дорога. Семья Лукичёвых сидела в полумраке, освещенная лишь лампадой у икон, и в этой тишине чувствовалась такая сила, которую не купить ни за какие помещичьи капиталы.

                продолжение тут: http://proza.ru/2026/02/28/1587