Ниновка далёкая и близкая Глава 54

Поместье Дягеля венчало собой центр Ниновки, словно горделивая птица, присевшая отдохнуть на зеленом холме. Отсюда, с террасы, украшенной резными балясинами, всё село было как на ладони: и извилистая лента Оскола, и ровные полоски крестьянских наделов, и маковки церкви, и даже пыльный шлейф за пролеткой Власова, уходящей к питомнику.

Утро в усадьбе начиналось не с косы, а со строгого голоса приказчика Ивана Пантелеевича. Человек он был сухой, исполнительный, с вечно поджатыми губами и взглядом, который, казалось, видел соринку в самом дальнем углу конюшни.

— Игнат! Опять жеребца не вывел? — гремел он, расхаживая по двору. — Дягель к полудню выезжать соизволит, а у тебя удила не чищены!

Конюх Игнат, парень расторопный, но тихий, лишь молча кивал, усердно работая щеткой. Он знал: с Пантелеевичем спорить — себе дороже, тот за каждую провинность перед барином выслужиться норовит. Игнат любил лошадей больше людей, и в конюшне, среди запаха овса и кожи, чувствовал себя куда вольготнее, чем под тяжелым взглядом приказчика.

В это время на кухне, что располагалась в пристройке, вовсю хозяйничала Грунька. Пышнотелая, с вечно разрумянившимися от печного жара щеками, она была душой двора. У неё всегда шкварчало, кипело и пахло так, что даже у строгого приказчика порой теплел взгляд.

— Опять ты, Пантелеевич, с утра пораньше людей стращаешь, — добродушно проворчала Грунька, вынося на крыльцо миску с костями для дворовых псов. — Троица только прошла, земля еще праздником дышит, а ты всё коней считаешь да кнутом грозишь. Совести в тебе, Ваня, ни на грош.

— Совесть, Груня, в отчетах не пишется, — отрезал приказчик, хотя в уголках его глаз промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Барин Дягель нынче не в духе, из города вести тревожные. А тут еще винодел Власов к обеду обещался… Подавай-ка самовар, да чтоб угли живые были!

Сам Дягель в это время стоял у окна своего кабинета. Он смотрел на холмы, где только что начали махать косами мужики, и думал о своем. Его поместье было сердцем Ниновки, но это сердце порой билось в ином ритме, чем у тех, кто жил под холмом...

— Андрей, ты снова смотришь в сторону питомника? — мягко спросила она, кладя руку на плечо мужа. — Тебя беспокоит этот вечный гул оттуда? Дягель вздохнул, потирая переносицу.
— Не гул, Аннушка. Размах. Посмотри, Власов — человек удивительный. Пока мы тут холмы считаем да сено косим, у него железная жила от самой винокурни через Новый Оскол на Москву тянется. Его спирт во Франции хвалят, а он… он всё одно в свой питомник бежит, к дубкам да липам. Говорит, там душа, а на заводе — только золото.

 Анна Владимировна подошла к окну. Вдалеке, над густым зеленым массивом, действительно виднелась высокая кирпичная труба — гордость власовского промысла. Оттуда, едва слышно при западном ветре, доносился тревожный и манящий свист паровоза. Эта железная ветка связывала их глухую Ниновку с огромным миром, с Петербургом и заграницей, превращая тихий уезд в часть большой империи.

— Мама, а мы к дедушке поедем на поезде? — Сашенька дернул мать за руку. — Власов обещал прокатить меня в настоящем вагоне!

— Обещал — значит, прокатит, — улыбнулся Дягель, притягивая сына к себе. — Власов слов на ветер не бросает. Только вот питомник его мне дороже завода. Знаешь, Сашок, завод может сгореть или разориться, а лес, который он посадил, нас с тобой переживет.

В это время во дворе усадьбы приказчик Иван Пантелеевич уже отдавал распоряжения конюху Игнату:

— Запрягай гнедых в легкую коляску! Поедем к Власову. Барин желает лично взглянуть на новые саженцы, что из Риги привезли. Да смотри, чтобы сбруя сияла — не в деревню едем, а к человеку мирового масштаба!

Грунька, наблюдавшая за суетой из окна кухни, только головой качала:

— Мирового масштаба… — проворчала она, поправляя фартук. — Масштаб-то мировой, а ест всё одно мои пироги да кашу. Игнат, — крикнула она конюху, — напомни там власовским кухаркам, закваску-то давно пора  вернуть, заждалась я!

  Коляска мягко катилась вдоль границы двух имений. Там, где еще прошлой зимой стоял глухой, непролазный терновник и старый сухостой, теперь открывался чистый, просторный склон. Андрей Яковлевич Дягель невольно придержал коней, глядя на ровные ряды молодых саженцев.

— Помнишь, Аннушка, как в январе тут топоры звенели? — негромко спросил он жену. — Мороз сорок градусов, иней на бородах у ниновских мужиков в палец толщиной стоял... А ведь сдюжили. Очистили взгорье. Каждую корягу выкорчевали, каждый камень на санях вывезли.

В это время со стороны питомника, опираясь на трость, к меже подошел Власов. Он был в дорожном сюртуке, но без шляпы — подставлял лицо ласковому июньскому солнцу.

 — Доброго здоровья, Андрей Яковлевич! — издалека поприветствовал он соседа. — Любуетесь своим творением? Славный сад заложили, ох, славный!

Дягель вышел из коляски и подошел к самой границе владений. Помещики пожали друг другу руки над невысокой изгородью.

 — Твоя правда, Николай Иосифович, — отозвался Дягель, обводя рукой склон. — Гляжу и сам не верю. Зимой казалось — безумство это. Мужики ворчали, мол, в такой холод только волков гонять, а не сады сажать. А теперь посмотри — прижились яблоньки! К осени окрепнут, а через пару лет Ниновка весной в белом дыму утонет.

Власов прищурился, глядя на стройные ряды деревьев.

— Сад — это политика, Андрей Яковлевич, — наставительно произнес он. — Завод мой — это сегодняшний день, это рубли, это вагоны в Москву и Париж. А сад твой и питомник мой — это день завтрашний. Мы с тобой уйдем, и Сашенька твой вырастет, а яблони эти всё так же будут цвести. Знаешь, о чем я мечтаю?

 — О чем же? — Дягель внимательно посмотрел на соседа.

 — О том, чтобы моя железная ветка возила не только спирт в бочках, но и ниновские яблоки в корзинах, — Власов рассмеялся, но в глазах его была серьезность.

— Чтобы по всей России знали: в Новом Осколе не только винокурни знатные, но и сады такие, каких в самой Англии не сыщешь. Ты, Андрей Яковлевич, не просто деревья посадил — ты надежду посадил. Крестьяне ведь как? Они поначалу ворчат, а как увидят плод — так и сами к красоте тянутся.

— Надеюсь на это, — вздохнул Дягель. — Главное, чтобы мир был. А яблоки… яблоки вырастут. Лишь бы земля их приняла.

 Они еще долго стояли на взгорье — два хозяина Ниновки. Один — мечтатель с душой промышленника, другой — тихий созидатель, преобразивший суровый зимний склон в будущий цветущий рай. А внизу, у реки, всё так же звенели косы, связывая эти высокие мечты с вечным крестьянским трудом.

Осень 1904 года выдалась в Ниновке золотой, сухой и тревожной. Воздух звенел от чистоты, а над Осколом по утрам стояли такие туманы, что казалось, будто меловые горы — святая Обитель и та, вторая, «страшная» гора — плывут в небесах, не касаясь грешной земли.

Для семьи Лукичёвых и всей Ниновки пришло время «тяжелого стебля». Конопля в тот год поднялась стеной — пахучая, дурманящая, в рост доброго мужика.

— Ну, девки, запевай, — командовала Евдокия, поправляя платок. — Пора пеньку добывать, зима-то не за горами, вон как на Пустынском озере вода потемнела.

Работа с коноплей была ох какой непростой. Сначала её выбирали вручную, потом везли к озеру — к той самой чистейшей криничке под горой, где вода была сладкой и студеной. Там стебли мочили, придавливая гнетом, чтобы «отдала» земля лишнее, оставив только крепкую жилу.

 Прасковья, уже тяжелая, со светлой улыбкой на лице, сидела на берегу Оскола, помогая старшим женщинам обминать высушенные стебли. Треск кострики стоял над берегом, а потом начиналось самое важное — прядение и ткачество. В каждой хате Ниновки запели кросна. Пеньковые холсты выходили грубыми, честными, пахнущими полем. Их тут же красили в больших чанах — кто корой дуба, кто ольхой, добиваясь того самого крепкого цвета, что не выгорает на солнце.

Тихон, проходя мимо, нет-нет да и залюбуется женой:

— Панюша, ты б отдохнула. Гляди, как монастырь-то сияет, скоро вечерня.

Они оба подняли глаза на первую гору. Там, в меловых пещерах, где когда-то спасались первые монахи, теперь высилась Обитель. Белые стены храма сливались с мелом горы, и казалось, что сама гора — это великая свеча, возжженная перед Богом. Звон монастырского колокола плыл над Пустынским озером, касаясь кринички, принося в души мир и покой.

Но стоило взглянуть на вторую гору, как сердце невольно сжималось. Там, за темными провалами оврагов, деревья стояли кривые, перекошенные, будто их страх скрутил. Старики говорили, что в безлунные ночи там собирается иная сила, и даже Яшка, первый смельчак на деревне, в сумерки обходил те места стороной.

— Слышишь, Тиша? — прошептала Прасковья, прижимаясь к плечу мужа. — Там, на страшной горе, сова кричит... Будто зовет кого.

— Ты на монастырь гляди, — строго отозвался Тихон. — Свет сильнее тени. Пока в Обители свеча горит, никакая чертовщина к Ниновке не подступится.

А в это время на холме в своей усадьбе Дягель представлял себе отменный урожай яблок в молодом саду, мысленно уже распоряжался погрузкой яблок и очень  торопился отправить первую партию по власовской ветке.

Ниновка жила своим вечным ритмом: молитвой в Обители, трудовым потом в поле и сокровенным ожиданием новой жизни в доме Лукичёвых.

А до великих потрясений оставалось всего ничего…

 
                продолжение тут: http://proza.ru/2026/02/28/1593